Гуманизм и политики. Американская дипломатия в Версале и план Нансена*

С.В. Листиков

Листиков Сергей Викторович — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник. Институт всеобщей истории РАН.

К изучению выдвинутого весной 1919 г. ведущими западными политиками при непосредственном участии всемирно известного ученого Ф. Нансена[1], в условиях непрекращавшейся Гражданской войны и иностранной интервенции в России плана продовольственной помощи ее народу чаще всего обращались исследователи “русского вопроса” на Версальской мирной конференции. Точка зрения советских историков, наиболее полно представленная работой Б. Штейна, была выдержана в строгих идеологических параметрах, не только жестко увязывала план Нансена с заданной западными державами главной целью — свержением власти Советов, но и не допускала сомнений в адекватности действий большевистского руководства[2]. Нам же представляется более привлекательным и сбалансированным анализ темы рядом крупных американских историков — Д.С. Фоглесонгом, Л. Гарднером, А. Мейером, У. Томпсоном. Они старались дать оценку нансеновскому проекту весны 1919 г., исходя из всестороннего изучения как гуманитарных, так и военно-политических устремлений и советского руководства, и его противников[3].

Автором статьи предпринята попытка более полно рассмотреть проблему нансеновского проекта весны 1919 г., представить сложный процесс его создания, оценить его содержание, роль и место в ряду тех инициатив, появление которых определялось попытками западных политиков на Версальской мирной конференции найти подход к архисложному “русскому вопросу”.

Первая мировая война и последовавшая за ней война Гражданская принесли русскому народу тяжелейшие испытания и жертвы. Хозяйственный механизм страны был подорван страшным перенапряжением сил, разрушением его неумелыми действиями власть предержащих и до прихода большевиков к власти, и их рассчитанной на выживание нового режима социально-экономической политикой (“военный коммунизм”). Жертвами катастрофического ухудшения условий жизни становились, в первую очередь, миллионы простых граждан, нередко не находившие средств противодействия обрушившимся на них бедам.

В первые месяцы 1919 г. западным политикам из различных источников, включая и донесения дипломатов, становилось известно об исключительно тяжелом положении жителей крупных городов в связи с нехваткой продуктов питания, предметов первой необходимости на контролируемой большевиками территории. Особенно безысходной ситуация казалась в Москве и Петрограде. Об этом сообщалось, в частности, в донесении американского вице-консула в Выборге Р. Имбри[4]. Он проводил и ту мысль, что жестокая, расчетливая политика большевиков вела их к намеченной цели — “они выглядели сильнее, чем несколько месяцев назад”.

Из подобных донесений следовали два вывода: населению России нужна срочная помощь; с правительством большевиков (нравится то или нет) придется иметь дело. Ссылаясь на сообщение Имбри, в телеграмме в Париж Американской комиссии по мирному урегулированию исполнявший обязанности государственного секретаря США Ф. Полк спрашивал: долго ли будут союзные правительства закрывать глаза на бедствия народа России? Сообщая о появлении в Петрограде делегаций Красного Креста Великобритании и скандинавских стран, дипломат указывал на необходимость координированных усилий отделений всей этой международной организации. “Время не ждет”, — торопил своих парижских коллег Полк[5].

Так, по существу, зарождался “нансеновский проект”. Президент Вильсон и его коллеги посчитали, что проблему следовало обсуждать на самом высоком уровене. Задача была слишком масштабной, чтобы с ней мог справиться даже Красный Крест или иная “группа организаций”. Да и США в одиночку финансирование подобного проекта было не под силу. “Необходима определенная межсоюзническая программа”, — говорилось в документе[6].

Призыв о продовольственной помощи России попал на подготовленную почву. Он вписался в широкий контекст мучительных размышлений вершивших судьбами мира “большой четверки” западных политиков — Вильсона, Ллойд Джорджа, Клемансо, Орландо по поводу “русской проблемы”[7]. Как-либо сформулировать подход к ней делали почти невозможным исключительные динамизм и жестокость Гражданской войны, кипевшей на бескрайних пространствах бывшей Российской империи, усугубленные иностранным вмешательством.

Тем более, что начатая весной — летом 1918 г. с участием небольших воинских контингентов союзных держав и США интервенция доказала малую эффективность: большевики оставались у власти, а белое движение, которому западные страны оказывали помощь, массовой поддержки у русского народа не получило. Переговорщики столкнулись с выбором: либо бросить дополнительные войска на разгром большевиков, либо — наоборот, постараться как-то договориться с ними, отказавшись от интервенции, либо, воспользовавшись процессом образования новых республик с антибольшевистскими правительствами во главе, “окружить” ими Советскую Россию (идея “санитарного кордона”)[8]. Отметим, что в реальной политике ни один из этих вариантов не существовал в “чистом виде”, скорее, возможны были их сочетания.

За новыми “хозяевами России”, большевиками, к весне 1919 г. у западных держав числилась сотня “подвигов”. Внутри страны, после насильственного захвата власти, последовали разгон Учредительного собрания, утверждение “диктатуры одного класса” и “красный террор”, суровые реалии “военного коммунизма”. В сфере внешнеполитической, накладываясь на еще кровоточившие раны своевольного выхода России из войны (Брестский мир и его последствия), к западным политикам пришло горькое осознание не вымышленной угрозы распространения революционного пожара на другие, прежде всего, европейские, страны (события 1918—1919 гг. в Австрии, Германии; образование советских республик в Венгрии в марте, в Баварии в апреле, в Словакии в июне 1919 г.). Симптомы расползания “радикальной чумы” казались тем более тревожными, что ее готовили недовольство своим положением после ужасной войны миллионов простых граждан и притягательность для них радикальных идей; стремление большевиков всеми доступными средствами, включая финансовые и военные, осуществить мечту о “мировой революции”, неподготовленность правящих элит западных стран эффективно ответить на вызов[9].

Все это делало большевиков в глазах ведущих западных политиков едва ли не преступниками. И в то же время В. Вильсон был солидарен с ними в том, что война как никогда остро поставила вопрос о чрезмерным влиянием групп привилегированных граждан в экономической и политической жизни общества. Создавшееся напряжение должен был бы снять “постепенный процесс социальных реформ”. Однако президент признавал, что после войны “весь мир стал нетерпим к дальнейшей отсрочке ожидаемых изменений”, а многие уверовали, что составлявшая значительное меньшинство элита ни при каких условиях своих особых прав не отдаст. Это недовольство и использовали большевики. Но осуществление их радикальных доктрин, предостерегал президент и ученый, может привести лишь к “разрушению общества”, торжеству кровавого кошмара, в котором оказалась Россия[10]. Вильсон решительно не принял теорию и практику В.И. Ленина и его сподвижников, составлявших для западных политиков сердцевину понятия “большевизм”.

Г. Гувер, которому в недалеком будущем предстояло сыграть инициативную роль в выдвижении нансеновского проекта, вполне разделял эти вильсоновские взгляды. По его мнению, происходивший в России в 1917 г. после Февраля революционный процесс в силу многовекового угнетения русского народа, отсутствия среднего класса и опыта демократического управления, безграмотности населения неизбежно должен был выплеснуться за тесные для него либеральные рамки и повернуть “скорее влево, чем вправо”. Гувер вынес и то убеждение, что житейские невзгоды, и прежде всего продовольственная проблема, — мощный стимулятор радикальных движений и переворотов. Победа большевиков стала возможной, поскольку “в каждом городе бурлили толпы людей, требовавшие хлеба”. Вильсон и его окружение вполне учли полученный Гувером в годы Первой мировой войны опыт гуманитарных операций. Когда они в июне 1918 г. размышляли, стоит ли США принимать участие в интервенции (что и случилось), как альтернатива обсуждалась оставшаяся так и не реализованной идея направить в Россию комиссию помощи во главе с Г. Гувером[11].

В начале 1919 г. прагматичным западным политикам, несмотря на неприятие большевиков, вовсе не было чуждо признание того факта, что тем за несколько месяцев удалось многое: укрепить свою власть в России, создать боеспособную армию, распространить свои влияние далеко за пределы контролируемых территорий — настолько, что идея “мировой революции” уже не казалась фантомом[12]. Следствием стали попытки “большой четверки” в первые месяцы “парижского сидения” завязать диалог с Москвой.

В результате родился так и не осуществленный Принкипский проект (январь – февраль), создававшийся открыто и претендовавший на серьезную попытку, при посредничестве союзников и США, путем прямого диалога представителей враждовавших правительств на территории бывшей Российской империи нащупать пути прекращения Гражданской войны[13]. Затем последовала секретная миссия молодого работника госдепа У. Буллита (22 февраля – 25 марта 1919 г.) с весьма неясно очерченными задачами: то ли просто осуществить дипломатическую разведку; то ли, как посчитал сам посланец, оговорить удовлетворявшие как Москву, так и ее противников условия прекращения вооруженной междоусобицы[14]. Вернувшись из России, Буллит доложил ведущим американским и британским политикам о результатах вояжа и ожидал их реакции.

Между тем обосновавшийся в Париже в конце октября 1918 г. Гувер вплотную занялся организацией гуманитарной помощи странам разоренной Европы, и прежде всего — Германии, дабы не допустить разрастания там “революционной анархии” (в декабре он был назначен Генеральным директором по вопросам помощи Высшего военного совета союзников). Впрочем, о большой политической значимости гуманитарных акций задумывались многие, в т. ч. и человек из ближайшего окружения Вильсона, председатель Национального комитета демократической партии Вэнс Мак-Кормик. Именно он 4 марта на званом обеде (в присутствии русских дипломатов белого движения— Б.А. Бахметева, С.Д. Сазонова) высказал идею создания плана “экономической помощи России союзными и нейтральными странами”, если она будет осуществляться при “должной военной защите”[15]. Впрочем, бросив плодотворную дебютную идею, Мак-Кормик предпочел уйти в тень, предоставив действовать настырному Гуверу.

Уже 28 марта последний представил президенту вариант программы продовольственной помощи России[16]. Для Гувера было очевидным, что смерть сотен тысяч русских людей стала следствием осуществления “экономических теорий” большевиков, и для гражданина США недопустимой являлась сама мысль о признании правительства “кровавых тиранов”. Подобный шаг имел бы роковые последствия: Соединенные Штаты “преступили бы собственные идеалы”, а сторонники большевиков уверовали бы в собственные силу и безнаказанность. Что, в свою очередь, стимулировало бы распространение радикализма. Гувер считал прямой диалог с советским руководством невозможным.

Он предлагал использовать косвенные контакты, разрешив “пользующемуся международной известностью” гражданину одной из нейтральных стран создать гуманитарную комиссию помощи России по типу той, которая в годы мировой войны работала на территории оккупированной Германией Бельгии[17]. Этот деятель обратится с просьбой поддержать проект дипломатическими усилиями, деньгами, товарами, транспортными средствами к правительствам северных нейтральных стран. А они обратятся к союзникам и, мотивируя свою инициативу чисто гуманитарными устремлениями, запросят помощь и пропуск кораблей (в условиях экономической блокады Советской России) в нужные порты. Тогда державы будут расположены оказать нейтральной комиссии просимую поддержку, если получат от большевиков заверения, что они “прекратят военные действия в пределах определенных территорий” и перестанут “финансировать беспорядки” за своими границами. Вступив в контакт с большевиками, нейтральная комиссия должна настоять на справедливом распределении продуктов (чтобы не допустить дискриминации новой властью “социально чуждых” ей групп населения).

Как мы видим, в размышлениях Гувера политические соображения изначально тесно переплетались с гуманитарными. Работа комиссии по той схеме, которую он предлагал, избавляла союзников и США от необходимости вести диалог с большевиками. Стремясь ограничить (пока на бумаге) их власть определенными границами, Гувер, несомненно, надеялся дипломатическими средствами как-то “приглушить” то революционное пламя, которое, как казалось многим устрашенным западным политикам, уже пожирало сопредельные с Россией страны и готово было перекинуться дальше на Запад. План Гувера позволял небольшевистским правительствам пограничных со страной Советов республик “получить некоторую передышку”, да и Европе вздохнуть свободнее.

Наконец, по мысли Гувера, план гуманитарной помощи России должен был поднять престиж В. Вильсона. Президент мог еще раз продемонстрировать, кто является лидером западных демократий в борьбе с “любыми формами тирании” в мире, включая и леворадикальные. А в США информация о такой программе могла нанести удар по тупо отвергающим идею социальных реформ и тем самым неосознанно сеющим семена радикализма реакционерам.

Вслед за Гувером к президенту всего три дня спустя обратились советники из Русского отдела Американской комиссии по мирному урегулированию, призывавшие его срочно озаботиться “русской темой”[18].

Они полагали, что дальнейшее промедление с определением подходов к ней в условиях развивавшихся в мире взрывоопасных процессов революционного брожения чревато самыми “пагубными последствиями, угрожающими успеху всей мирной конференции”. Авторы рисовали неблагоприятную для Запада картину развития событий, сознательно сгущали краски. Если в Германии недовольство “излишне суровыми” условиями навязываемого союзниками мира приведет к власти “большевиков-спартаковцев”, то их сотрудничество с Москвой позволит революционной волне накрыть страны Старого Света. Тем более что южнее намечается смычка большевиков с революционной Венгрией[19]. Вывод гласил, что если “русскую революцию не удастся изолировать”, то США через некоторое время окажутся вовлеченными в борьбу с европейской революцией, т. е. придется совершать “то, что мы делать не можем и не должны”.

Между тем в документе утверждалось, что опасному сценарию существует альтернатива. В большевистском руководстве достаточно здравомыслящих людей, стремящихся к миру с Западом для налаживания хозяйственной жизни в России. Вильсон мог использовать эти намерения, заявив о готовности вести переговоры с пользующимся доверием значительной части русского народа правительством, о желании оказать ему гуманитарную помощь, о намерении добиться прекращения военных действий на территории России всеми сторонами (включая и иностранные государства).

Призыв советников, к тому же отвечавший внутреннему настроению президента и обещавший немалые политические дивиденды, был услышан. Поиск гражданина одной из нейтральной страны, к тому же хорошо известного в США, много времени не занял. Г. Гувер хорошо знал Ф. Нансена как “прекрасного человека с твердым характером, мужественного и отважного“ и сам пригласил его в Париж[20].

Уже 3 апреля последовало, несомненно оговоренное с американцами, обращение Нансена к В. Вильсону и другим членам “большой четверки”. Он указывал, что катастрофическое положение с продовольствием в России, где каждый месяц “сотни тысяч людей умирают от голода и болезней… волнует умы всех людей”. Предлагалось создать комиссию из представителей нейтральных стран, преследующую “чисто гуманитарные цели для обеспечения России продуктами питания и медикаментами”, за которые “возможно, в значительной степени платила бы Россия”, а “справедливое распределение будет гарантироваться самой комиссией”. Далее Нансен указывал, что комиссия будет работать на тех же условиях, что и “бельгийская комиссия помощи”. Таким образом, решалась сложная проблема — не возникало “никакого вопроса о политическом признании или о переговорах между союзниками и существующими властями России”. Завершая послание, Ф. Нансен интересовался у президента США, стоит ли “рассчитывать на действительную поддержку деньгами, судами и медикаментами” с их стороны?[21] Вполне вероятно, что рукой Нансена и водил Г. Гувер (совпадение идей было несомненным). Однако признаем, что текст послания звучал весьма нейтрально и не мог вызвать резкого возражения большевистских лидеров.

Обращение требовало ответа. Полковник Э. Хауз поручил подготовить его своему зятю и помощнику Г. Окинклоссу и юристу, одному из авторов проекта Лиги Наций Д.Х. Миллеру. На этом документе мы останавливаемся подробно, поскольку он, как впоследствии оказалось, стал основой для окончательного проекта ответа американской делегации Нансену. Декларативная часть документа, датированного тем же 3 апреля, оценивала положение граждан России как “ужасное для человечества”. Авторы от имени союзных правительств и США выражали готовность поддержать деятельность нейтральной комиссии, отказавшись от мысли о получении любых “политических, военных или финансовых преимуществ”, работая исключительно ради “спасения жизней человеческих”. Далее указывалось, что если “все фактически существующие на территории России правительства” (de facto governments) думают о благоденствии граждан, интересы которых представляют, никакие политические соображения не должны помешать поддержать гуманитарную инициативу.

Документ заявлял, что распределение доставленных продуктов питания и товаров должно находиться под контролем русского народа. Предполагалось, что на местах группы граждан будут помогать нейтральной комиссии. А чтобы помощь доставлялась быстро, транспортную сеть России следовало бы “высвободить из-под государственного или частного контроля” и передать под контроль указанной комиссии — “в той мере, насколько того потребует решение задачи распределения продуктов”. Наконец, необходимыми условиями реализации программы объявлялись “прекращение боевых действий русскими войсками и остановка всех военных действий на русском фронте”[22].

В подготовленном проекте ответа Ф. Нансену политический акцент звучал столь очевидно, что Буллит не удержался от комментария. В послании Г. Окинклоссу от 4 апреля он отметил очевидное намерение поставить В.И. Ленина и его сподвижников в заведомо проигрышное положение. Отдать транспорт под контроль нейтральной комиссии (за спиной которой маячили союзники) значило, по образному выражению Буллита, “сунуть голову в пасть льву”. Говоря о прекращении боевых действий “русскими войсками”, проект явно подразумевал Красную Армию; о действиях небольшевистских и иностранных войск на территории России в документе прямо не упоминалось. Буллит был прав, заявляя, что обнародование подобного документа за подписью В. Вильсона даст повод Советскому руководству утверждать, будто союзники и США своим маневром стремятся добиться передышки для антибольшевистских сил и использовать ее для поставок им новых вооружений и припасов[23].

Э. Хауз ознакомился с замечаниями и, видимо, признал их обоснованность. Иначе он не заказал бы У. Буллиту альтернативного варианта ответа Ф. Нансену, который и получил в тот же день. Буллит попытался сделать предложение держав более реалистичным и приемлемым для Советского руководства. Он увязывал новую гуманитарную инициативу с теми договоренностями, которые были достигнуты в период подготовки Принкипской конференции, а также во время собственного вояжа в Москву.

Буллит предлагал, чтобы начиная с 20 апреля на всех фронтах на территории бывшей Российской империи вступило в силу двухнедельное перемирие. На этот период все фактически существующие там правительства, а также правительства жизненно заинтересованных в решении “русского вопроса” сопредельных государств (Финляндия, Польша, Западно-Украинская республика, Румыния, Афганистан) обязуются не возобновлять боевых действий, а также отказаться от переброски войск и военных грузов как в пределах контролируемых ими территорий, так и доставки их извне.

Делегации этих правительств (не более трех человек от каждого, не считая технических экспертов) отправятся в норвежский г. Христиания (Осло), где не позднее 25 апреля встретятся с представителями союзных стран и США для консультаций, как остановить Гражданскую войну в России, восстановить дипломатические отношения и организовать продовольственную помощь ее страдающему населению. Далее следовали положения, которые были согласованы У. Буллитом с советским руководством в качестве основы плана мирного урегулирования[24]. Характерно, что автор документа старательно избегал любых указаний на роль США и союзников в Гражданской войне в России, а в процессе желанного мирного урегулирования старательно отводил им роль “посредников”.

Заказчик – Э. Хауз, однако, с учетом целого ряда обстоятельств (о которых мы скажем чуть ниже) предпочел проект Окинклосса – Миллера, позволив У. Буллиту несколько смягчить его двумя правками, дабы избежать очевидной негативной реакции Москвы и не сорвать еще не начатый диалог. Вопросы транспорта для перевозок товаров внутри страны Буллит предлагал оставить в введении ее граждан, сохранив за гуманитарной комиссией право влиять на их решения. На время реализации проекта боевые действия на территории бывшей Российской империи, как и перемещение войск и доставка военных грузов, возбранялись всем (курсив наш — С.Л.) враждующим сторонам[25].

Шестого апреля на встрече членов американской делегации был выработан текст ответа Ф. Нансену. При принятии решения В. Вильсону пришлось учитывать общее неблагоприятное для либеральных политиков, выступавших за продолжение контактов с Москвой, отношение к ним в странах-союзницах и США: критику Д. Ллойд-Джорджа, которую обрушила на него британская консервативная пресса, особенно принадлежавшая лорду Нортклиффу газета “Дейли Мейл”; жестко негативную реакцию французской дипломатии во главе с Ж. Клемансо; приобретавшую форму истерии травлю инакомыслия и борьбы с “красной угрозы” в Соединенных Штатах. Из России приходили сообщения об успехах белых сил[26]. Вильсон предпочел самое умеренное из возможных предложений – исправленный Буллитом набросок обращения Окинклосса – Миллера к полярному исследователю.

Документ прошел еще и “чистку” госсекретаря США Р. Лансинга. Из текста было изъято понятие “фактически существующие правительства”. Поскольку Соединенные Штаты ни одно из них — ни советское, ни белые, ни образовавшиеся на окраинных территориях Российской империи национальные — в этом качестве не признавали, Лансинг предпочел другое словосочетание — “местные правительства” (local governments). Другим существенным изменением была редакция абзаца, касавшаяся территории, на которую должно распространяться, в случае реализации проекта Нансена, прекращение боевых действий и запрещение переброски войск и грузов военного назначения сражавшимися сторонами. Лансинг заменил слова “Российская империя” на иные — “территория России”. Видимо, исходя из тех соображений, что западным державам не следовало отказываться от поддержки враждебных большевикам правительств прибалтийских и кавказских республик, а также Румынии и Польши.

Однако, как оказалось, и эта правка ответа Ф. Нансену была не последней; “дипломатическая кухня” продолжала работать. Дабы добиться желанной поддержки документа Советом четырех, 7 апреля в нем были четче обозначены зоны ответственности участников гуманитарного проекта. Державы надеялись “справиться сами” с проблемой обеспечения нейтральной комиссии припасами. Их оплату предполагалось возложить на правительства, существовавшие на территории России. В транспортировке товаров в эту страну главная роль отводилась комиссии Ф. Нансена и нейтральным государствам. Наконец, ответственность за перевозки продуктов питания внутри России возлагалась на русский народ “при содействии, совете и надзоре” со стороны нейтральной комиссии[27].

И при всем том состоявшееся на заседании Совета четырех 9 апреля обсуждение не было простым. Британский премьер выразил общее беспокойство: поскольку на контролируемой большевиками территории кроме них распределять “сотни тысяч тон продовольствия” некому, не случится ли так, что Нансен уступит им эту роль? Подтекст вопроса был очевиден: большевики накормят только своих сторонников и армию. Тот аргумент Вильсона, что Нансен должен проявить твердость и добиться справедливого распределения, убедил не всех. Д. Ллойд Джордж и В. Орландо подписали документ. А вот Ж. Клемансо не захотел этого сделать, и Э. Хаузу пришлось неделю его уговаривать. Американский исследователь А. Майер не исключил вероятность того, что имел место дипломатический торг: друг и советник Вильсона смог получить подпись французского политика только после того, как тот добился согласия американцев на 15-летнюю оккупацию Францией Рейнской области[28]. Наконец, 17 апреля письмо “большой четверки” было направлено Нансену. Последний, преодолев все преграды[29], переслал его в Москву, приложив к нему и свое обращение к главам делегаций от 3 апреля и указав, что ждет от советского правительства скорейшего ответа[30].

После этого во Франции, где многие восприняли план Нансена как преступное “потворство большевикам”, события стали развивались почти по законам детективного жанра. Правый журнал “Эко де Пари” неодобрительно отозвался о якобы имевших место противоречивых действиях творцов французской внешней политики, способных сбить с толку любого, “в том числе и наших американских друзей”. По сведениям этого издания, в то время, как Клемансо подписал послание “четверки” Нансену, министерство иностранных дел, наоборот, сообщило Гуверу об отказе его одобрить. Последний немедленно отреагировал на всю эту, по его выражению, “очевидную ложь”. В частном письме Э. Хаузу он сообщил, что считает своим долгом публично заявить, “какую позицию мы занимаем по вопросу о большевизме”. Но далее четко формулировал стоявшие за нансеновским предприятием политические замыслы, что предназначалось явно не для ушей посторонних.

Гувер подтверждал, что главной целью нейтральной комиссии станет гуманитарная деятельность; но есть и другие. Первая — окружающие большевистскую Россию и враждебные ей “только что родившиеся демократии” Сибири, Кубани, прибалтийских республик, Польши, Румынии, Армении, Сербии, Болгарии, Австрии должны получить желанную передышку для обретения “некоторой стабильности”; реализация плана несколько умерит “постоянную угрозу большевистского вторжения”. Далее, доставка продовольствия рассчитана, прежде всего, на поддержку тех социальных слоев в Советской России, которые, по мнению западных политиков, составляют естественную оппозиции режиму, а именно: торговцев, владельцев магазинов, интеллигенции, “не принявших их (большевиков. — С.Л.) доктрины” квалифицированных рабочих. Проект может подточить и силу Красной Армии: она во многом “держится на голоде”, поскольку обещание сытой жизни заманило в ее ряды тысячи бойцов.

По мысли Гувера идеи “большевизма” утратят свою привлекательность тем быстрее, чем скорее станет очевидным их нежизнеспособность; а она неизбежно обнаружит себя при осуществлении конкретных дел, проектов. Американский бизнесмен и политик полагал, что катастрофическое положение экономики Советской России, страдания и недовольство населения уже заставили большевиков — это сборище “теоретиков, мечтателей и убийц” — осознать несостоятельность многих постулатов своей доктрины; принудили их, пускай медленно, как-то стыдливо, отступить и признавать действенность тех экономических рыночных механизмов, которые составляли естественную основу производства и распределения буржуазного общества. Опираясь на полученные из страны Советов данные в собственной интерпретации, Гувер считал показательным отказ большевиков от превращения земли во “всенародное достояние” (communal ownership), понимаемое ими как национализация земли, и переход к разделу ее между сельскими тружениками; от “представлений, что можно ликвидировать банки и финансовые институты” (в условиях “военного коммунизма” проводились национализация банков и свертывание товарно-денежных отношений, запрет на частную торговлю); от уравниловки в оплате труда рабочих разной квалификации и служащих. Но может быть самым значимым свидетельством изменения взглядов большевистской верхушки Гувер считал более осторожное использование ею тезиса об “отсутствии у пролетариев своего отечества”, и наоборот, призывы Москвы, обращенные к своим сторонникам, “защищать отечество” (пусть и социалистическое)[31].

Отметим, что Гувер во многом весьма реалистично оценивал и порицал исключительно жесткую — до жестокости, не лишенную доктринерства политику большевистского руководства времен “военного коммунизма” в социально-экономической сфере[32]. Он, видимо, полагал, что работа с западными специалистами по осуществлению плана Нансена подтолкнет некоторых большевистских вождей к дальнейшему переосмыслению идейного багажа, усилит в советском руководстве позиции тех лидеров, кто исповедовал более прагматичные взгляды.

Отправив письмо ближайшему советнику президента, Г. Гувер на этом не остановился и 21 апреля обратился с аналогичным письмом к В. Вильсону. 23 апреля последовала его весьма показательная реакция: “Все изложенное верно, и Вы можете придать это огласке”[33]. Так что оба политика думали и говорили в унисон.

Президент США и люди из его ближайшего окружения не могли не учитывать и оценок плана Ф. Нансена антибольшевистскими силами, а также благоприятствовавших им весной 1919 г. перемен на фронтах Гражданской войны. Американский посол в Стокгольме А. Моррис информировал о том, что финляндское правительство устами своего поверенного в делах в Швеции выразило надежду, что союзники и США воздержатся от доставки продовольствия в контролируемые большевиками районы, поскольку их “энергично атакуют со всех сторон”, и будет разумнее дождаться “военного исхода” противоборства[34].

Весьма бодро прозвучал голос представлявших в Париже “белое дело” Русского политического совещания (РПС)[35]. В его заявлении от 7 мая выражалась “искренняя благодарность” западным державам и США за благородные намерения, а ответственность за состояние “бессилия” России, некогда снабжавшей хлебом полмира, а теперь вынужденной искать пропитание за границей, возлагалась на политику большевиков. В то же время РПС выразило живейшее беспокойство, что доставленное в Россию продовольствие может попасть в их руки и будет использовано ими “для продления своего господства”. В документе указывалось, что осуществление плана Нансена не решит острейших проблем России, включая и продовольственную. И единственным средством достижения цели станет свержение власти большевиков национальными силами, поддержанными западными демократиями.

Учитывая эти выступления, как и откровения Гувера, ответ советского правительства от 7 мая 1919 г. едва ли следует считать чем-то неожиданным. Читать между строк истинные замыслы политических противников В.И. Ленин, этот прагматичный политик, умел прекрасно. А потому наставлял наркома иностранных дел Г.В. Чичерина, подготовившего два варианта ответа Нансену: “Если перемирие не для мира, а для политической игры, — не хотим. С миром не шутят. Надуть нас никому не удастся”[36]. В основе этого жесткого подхода, восприятия инициативы западных держав скорее как пропагандистского маневра лежала ленинская стратегия выживания режима большевиков в тяжелейших для него условиях хозяйственной разрухи и Гражданской войны. Она строилась на той идее, что возможен “другой Брест”, достижение временного компромисса (пусть и невыгодного для Москвы) с западными державами ради получения ею мирной передышки, столь необходимой для укрепления новой власти. К тому же, полагал В.И. Ленин, без поддержки извне дни белых правительств на территории России сочтены: “Напомню лишь наше основное условие: мы готовы заплатить наши долги Франции и другим государствам, лишь бы мир был на деле, а не на словах только, миром, т. е. чтобы он был формально подписан и утвержден правительствами Англии, Франции, Соединенных Штатов, Японии, Италии, ибо Деникин, Колчак, Маннергейм и пр. — простые пешки в руках этих правительств…”[37].

Весной 1919 г., когда речь шла о самом существовании власти большевиков, в ответе Ф. Нансену советского правительства за подписью Г.В. Чичерина не звучало и нотки сомнения в верности избранному беспощадному курсу борьбы с противниками, политики “военного коммунизма”. Они оправдывались необходимостью противодействия не менее жестоким действиям врагов новой власти — реакционных белых правительств и их западных союзников, стремившихся реставрировать монархические и капиталистические порядки в России и творивших неслыханные зверства против трудового народа. Признавая “крайнюю желательность помощи в виде съестных припасов из-за границы”, Москва объясняла страдания русского народа “бесчеловечной блокадой Союзных и так называемых нейтральных держав и непрерывными войнами, навязываемыми ему против его воли”.

Ответ проводил четкую грань между врагами Советской республики — и Нансеном, в искренности участия которого к судьбам русских людей и желании помочь им в Кремле не было сомнений. Документ указывал, что союзные правительства пошли на сознательное искажение “гуманитарных намерений” Нансена, добавив к ним политические цели и заявив о необходимости приостановки военных действий и запрещения перевозок войск и военных материалов. Это Москве представлялось невозможным: “…мы не можем дать каких-либо уступок, относящихся к основным проблемам нашего существования, под маской якобы гуманитарного предприятия”. Со своей стороны, лидеры большевиков предлагали “начать действительные переговоры… о тех условиях, которые могут обеспечить нам длительный мир”; тогда может решаться вопрос и о прекращении боевых операций. Одновременно советское правительство не отказывалось принять гуманитарную помощь, соглашалось на встречу за границей своих представителей с сотрудниками Нансена для обсуждения предложений “совершенно неполитического характера”[38].

Телеграмма с ответом советского правительства была получена через Швецию Ф. Нансеном не ранее 14 мая, и он незамедлительно информировал Г. Гувера. Норвежец просил американского дипломата оценить документ и сообщал, что готов выехать для встречи с представителями советских властей “возможно, в Стокгольм”[39].

Полученный из Москвы документ был подвергнут тщательной экспертизе специально созданной “большой четверкой” комиссией. 16 мая член британской делегации, видный деятель консервативной партии Р. Сесил сообщил секретарю мирной конференции М. Хэнки, что он, Г. Гувер, а также генеральный директор итальянского министерства промышленности, торговли и труда Аттолико подготовили соответствующий меморандум. По мнению Сесила, перу которого, собственно, и принадлежал документ, позицию В.И. Ленина можно было суммировать так: “я буду рад получить продовольствие, но прекращать военные действия не намерен, хотя и готов вести переговоры о достижении мира на территории России”. У союзных держав оставался небогатый выбор альтернатив для действий. Первая — взять четкий курс на сокрушение большевиков, “напрячь все усилия”, чтобы поддержать А.В. Колчака, А.И. Деникина, латышей, эстонцев, поляков, финнов и прямо сказать Ф. Нансену, что из его затеи ничего не выйдет. Другой вариант: еще раз призвать все сражавшиеся в России стороны определить границы подконтрольных территорий, прекратить боевые действия и отвести от них войска, скажем, на 10 км; направить на место событий наблюдателей за соблюдением перемирия. Если все примут предложение, то — направить им продовольствие и другие товары. Если же кто-то откажется, тогда следует поддержать тех, кто готов действовать сообразно правилам союзникам. “Русская политика” должна немедленно стать предметом пристального внимания политических деятелей самого высокого уровня — лидеров союзных держав, или Совета Лиги Наций. И первым их шагом должен быть призыв к той части граждан России, которые поддерживают союзников и США, избрать путем свободного волеизъявления и под контролем Лиги Наций Учредительное собрание. Авторы меморандума просили Г. Гувера сообщить Ф. Нансену, что вплоть до принятия решения “большой четверкой” было бы “крайне не целесообразно” организовывать встречу с представителями большевиков[40].

Р. Сесил полагал, что изобразил два варианта политики, каждый из которых имел “хорошие шансы на успех”. Нам же представляется, что в них не было принципиальных различий. Первый был, безусловно, реалистичен — при наличии у западных партнеров политической воли “добить” большевиков; но он как небо от земли отличался от любых гуманитарных схем и откровенно уповал на силовое решение “русской проблемы”. Второй вариант предполагал большую дипломатическую игру. Но в результате с учетом отказа большевиков прекратить боевые действия получался тот же курс на их военное свержение и поддержку белых правительств при условии принятия ими навязываемых западными державами принципов будущего “демократического обустройства” России (Учредительное собрание). Рекомендации Сесила, Гувера, Аттолико подсказывали “большой четверке”, на каком направлении было бы логично вести поиски подходов к назревшей “русской проблеме”.

Главы делегаций вполне разделяли мнение советников, что и показала состоявшаяся 20 мая дискуссия. Клемансо воспринял ответ советского правительства на послание Нансена как попытку зондажа вариантов политики держав и свидетельство того, что большевики проигрывали противникам военное противоборство. Более осторожный в выражениях Вильсон высказал мысль, что Москвой цели союзников были грубо искажены: на деле в их намерения входило как раз остановить агрессивные действия большевиков против “соседей”. Президент признал справедливым тот упрек, что западные державы помогали А.В. Колчаку и А.И. Деникину, не предприняли усилий, чтобы и они прекратили военные операции. Он даже предложил, что можно было бы перекрыть антибольшевистским силам военные поставки. На что Клемансо тут же отреагировал репликой, что никакие доводы не убедят большевиков остановить боевые действия, их словам доверять нельзя. Ситуация представлялась западным политикам патовой: отказать белым силам в поддержке значило сдать их большевикам; а последние не были согласны прекратить войну из опасения подписать себе “смертный приговор” (слова В. Вильсона), по существу, отдав себя на милость непримиримых врагов.

Обмен мнениями свидетельствовал о полном осознании определявшими политику Запада государственными деятелями того факта, что диалог с большевиками зашел в тупик. Плану Ф. Нансена было не суждено осуществиться. Не удивителен, поэтому, поворот дискуссии в русло обсуждения “русского вопроса” в целом, поиска альтернативных подходов к нему. Президент США констатировал печальный факт: к концу марта ни ему, ни партнерам не удалось нащупать тот вариант проведения “русской политики”, который можно было бы назвать работающим. Более того, сама ситуация в стране, погрязшей в кровавой вакханалии Гражданской войны, по-прежнему исключала возможность конструктивных решений. Идею Вильсона развил британский премьер, утверждавший, что все сложности проистекают из-за отсутствия достойного, заслуживающего доверия лидеров западных демократий партнера в России. Из двух имевших реальные шансы на победу сил одна — “сумасшедшие революционеры”, а другая — их непримиримые враги, которым “мы почти не доверяем”[41]. Говоря это, Ллойд Джордж, безусловно, выдавал то укоренившееся в сознании государственных мужей Запада убеждение, что в белом движении было слишком сильно влияние крайне консервативных военных, мечтавших о возрождении авторитарной России дореволюционного образца. За всеми этими, полными сомнений размышлениями стоял тот факт, что успехи Колчака в марте — апреле 1919 г. вновь оживили надежды на решительную победу антибольшевистских сил, подталкивая парижских переговорщиков как к их более решительной поддержке, так и к рассмотрению вопроса о возможном признании колчаковского правительства de facto[42].

Неудача плана Ф. Нансена стала заключительным, после Принкипо и миссии У. Буллита, аккордом не состоявшегося диалога западных лидеров с большевиками[43]. И каждый раз порог ожиданий, с которого начиналась новая инициатива, становился ниже. Это происходило и в силу приобретавшегося печального опыта (неудача Принкипского проекта сказалась негативно на миссии У. Буллита, а неуспех последней темной тенью лег на Нансеновский проект), и динамики военной и общественно-политической ситуации в России.

Кровавая междоусобная война в России сделала невозможным осуществление нансеновского проекта весны 1919 г. Идея “остановить” ее была утопичной, а любые гуманитарные инициативы — обречены на провал. В условиях, когда речь шла о выживании или советского или белых правительств, каждая из сторон опасалась, что смертельный враг воспользуется передышкой для подготовки разящего удара. Многие звучавшие из уст западных политиков, подобных Г. Гуверу, обвинения в адрес большевистского руководства, неразборчивого в средствах ради удержания власти и распространения своего влияния, выглядели вполне убедительно. Однако Москва их отвергала, ссылаясь на чрезвычайные условия, в которых оказалась окруженная врагами новая власть. И, в свою очередь, она резонно упрекала западные страны в том, что гуманитарная инициатива Нансена была замешана на политических замыслах, в конечном счете рассчитанных на свержение большевиков. Оба оппонента “тащили одеяло” на себя, доказывая свою правоту и несостоятельность аргументов противника.

Вообще с трудом верится, чтобы политики масштаба Вильсона, Гувера, Клемансо, Ллойд Джорджа серьезно верили в осуществимость проекта Нансена в предложенной ими Советам редакции; от всего предприятия изначально веяло какой-то безысходностью[44]. Безусловно, что в действиях лидеров держав присутствовал элемент политической разведки: реакция большевистского правительства давала богатую пищу для размышлений о его устойчивости, о положении дел в Советской России. Для входивших в “большую четверку” политиков план Нансена мог решать серьезные политические и пропагандистские задачи в своих странах. Придерживавшимся либеральных и социал-демократических взглядов гражданам давали понять, что диалог с большевиками, несмотря ни на что, продолжался; сторонникам более консервативной ориентации — что если Запад и готов говорить с “узурпаторами власти”, то только на своем языке, не уступая ни пяди. Для парижских переговорщиков нансеновский проект стал, скорее, пробным шаром, брошенным на половину соперника без особой надежды завязать игру. И когда он “не сыграл”, то в высших дипломатических и политических кругах Запада едва ли кто-то серьезно разочаровался. Если не считать самого Ф. Нансена, который действительно горел желанием помочь простым людям России, очевидно ставя на первый план гуманитарную составляющую проекта.