Американская дипломатия, Витте и потеря Россией Южного Сахалина в 1905 г.

В.В. Носков

Носков Владимир Витальевич — доктор исторических наук, заведующий Отделом всеобщей истории. С.-Петербургский Институт истории РАН.

Итоги русско-японской войны (1904–1905) хорошо известны. Многие потери, понесенные Россией по условиям Портсмутского договора, были неизбежны. Однако помимо прочего она лишалась части национальной территории — южной половины о-ва Сахалин. Такой результат не предусматривался первоначальными планами российского правительства, но на завершающей стадии мирных переговоров император изменил собственное мнение и дал согласие на раздел Сахалина. Главную роль в принятии такого решения сыграли два человека — посол США в С.-Петербурге Джордж фон Лангерке Мейер и глава российской делегации в Портсмуте С.Ю. Витте.

Посол Мейер был одним из самых опытных американских политиков своего времени и входил в ближайшее окружение президента Т. Рузвельта. Занимая с декабря 1900 г. пост посла США в Италии, Мейер внимательно следил за развитием ситуации на Дальнем Востоке и с самого начала русско-японской войны собирал всю возможную информацию о положении воюющих держав, циркулировавшую в дипломатических кругах Европы. После своей победы на президентских выборах 1904 г. Рузвельт принял решение направить Мейера в С.-Петербург, полагая, что “С.-Петербург является в настоящий момент и, вероятно, останется, по меньшей мере, еще год наиболее важным постом в дипломатической службе с точки зрения работы, которую предстоит сделать”. Как подчеркивал президент, он хотел “видеть в С.-Петербурге человека, который, будучи способным исполнять все представительные функции, может, сверх того, решать действительно насущные и важные вопросы”[1]. Главная “работа”, ради которой Рузвельт посылал Мейера в столицу Российской империи, заключалась в том, чтобы склонить российского императора к мирным переговорам с Японией.

Русско-японской войне и ее исходу в Вашингтоне придавали огромное значение. При этом Т. Рузвельт был уверен, что “япошки играют на нашей стороне”, поэтому Соединенные Штаты не должны позволить кому-либо лишить Японию плодов ее победы[2]. При решении этой задачи президент США координировал свои действия с советником посольства Великобритании в С.-Петербурге С. Спринг Райсом[3]. Рузвельт признавал, что полученная от британского дипломата информация во многом способствовала его решению послать “моего близкого друга” Мейера в С.-Петербург и просил оказать ему всяческое содействие[4]. Посол США, в свою очередь, получил указание сотрудничать с Райсом. Инструктируя Мейера, Рузвельт характеризовал российское правительство как воплощение “всего наихудшего” в целом свете[5].

Официальное назначение состоялось после второй инаугурации Рузвельта, 6 марта 1905 г. Мейер получил телеграмму о переводе в С.-Петербург, а 2 дня спустя был утвержден сенатом в своей новой должности. Еще в Риме он узнал об охоте русской полиции за кодами иностранных миссий, в связи с чем просил выделить в его распоряжение специального курьера для доставки конфиденциальных посланий в Париж или Берлин, откуда их можно было безопасно передавать в Вашингтон[6]. Действительно, еще летом 1904 г. в составе С.-Петербургского департамента полиции было создано секретное бюро, которое осуществляло “политический контроль за державами, — сообщил Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства основоположник бюро М.С. Комиссаров. — Это имело колоссальное значение во время Портсмутского договора. Мы знали все американские условия раньше, чем американский посол в Петрограде”. Стараниями бюро “были раздобыты” шифры двенадцати посольств, в первую очередь американского. “Кроме того, все телеграммы иностранных держав, которые получались посольствами, все они раньше попадали к нам”, — свидетельствовал Комиссаров. “А такие вещи, как перед Цусимой и во время портсмутского договора, нашему государству нужно было знать немного раньше, и потому их задерживали, на сколько возможно, часов на 8–12”[7]. Отправляясь в Россию, Мейер добился своего и получил возможность передавать секретную информацию через специально назначенного курьера.

Собирая сведения из всех возможных источников, новый посол США в С.-Петербурге заранее изучил ситуацию в России, настроения правительственных кругов и даже личные качества императора. Британский посол в Риме сообщил, в частности, что главная проблема России заключалась в том, что “царь не имеет твердой или определенной политики”. От него же Мейер узнал мнение японского дипломата о том, что Сахалин станет одной из важнейших целей Японии, для которой намерение отвоевать остров у России является “делом чести”[8]. В марте 1905 г. Николай II пытался прощупать через Париж возможности для заключения мира, оговорив при этом, что не пойдет на какие-либо территориальные уступки. Этот зондаж тоже не ускользнул от внимания американской дипломатии[9]. Таким образом, посол заранее получил достаточно полное представление о положении дел в России и знал, что император еще не был готов к переговорам. Как выразился один из российских дипломатов, его правительство могло “согласиться на заключение мира, но никоим образом не могло просить мира”[10].

Американцы не пользовались в тот момент доверием в российской столице. Подозрения вызывало уже то обстоятельство, что во время войны правительство США взяло на себя представительство японских интересов в России. Военный атташе США капитан Т.Б. Мотт вспоминал, что враждебность американской прессы по отношению к России “делала нас очень непопулярными в Санкт-Петербурге”[11]. Лейтенант Н.А. Мак-Калли, назначенный военным наблюдателем при Порт-Артурской эскадре, докладывал: “Всеобщим был взгляд на Америку как на негласного партнера англо-японского альянса”[12]. Русская газета “Слово” резко осуждала ту “настойчивость, с которою вашингтонские деятели с самого начала войны стараются выдвинуть свои персоны в качестве вершителей дальневосточных судеб”[13].

Мейер прибыл в С.-Петербург 25 марта (7 апреля) 1905 г. и 5 дней спустя, был аккредитован при российском дворе. Во время приемной аудиенции он предложил императору услуги президента США в разрешении затянувшегося конфликта, но не получил прямого ответа, что посол объяснял влиянием императрицы. Николай II просто перевел разговор на другую тему[14]. Как признавался Мейер в письме президенту, он был разочарован формальным характером оказанного ему приема и видимым равнодушием императора к идее американского посредничества. Новый посол США самым добросовестным образом занялся изучением настроений в петербургском обществе и пришел к заключению, что воинственный дух еще слишком силен[15]. “Все разговоры о мире в настоящее время прекратились”, — писал Мейер своему дяде, поскольку русские возлагали большие надежды на эскадру под командованием вице-адмирала З.П. Рожественского. В С.-Петербурге установилась атмосфера ожидания, а все решения откладывались на неопределенное будущее[16].

Как замечал по этому поводу Рузвельт, “царь не знает ни как вести войну, ни как достичь мира”. К тому времени ему уже было известно, что японцы намеревались добиваться уступки им Сахалина. Как сообщал российский посол в Вашингтоне А.П. Кассини, в Конгресс США было даже внесено предложение разрешить сахалинскую проблему, выкупив остров у России[17]. Проект покупки Сахалина родился в среде американских предпринимателей в С.-Петербурге, которые предлагали “предупредить замыслы Японии относительно Сахалина посредством отчуждения этого острова”. По их мнению, тогда Россия избавилась бы “в случае дальнейших неудач от необходимости уступки японцам территории по мирному договору”[18]. Со своей стороны, российское командование хорошо сознавало реальность угрозы японского вторжения. “Ввиду вероятной высадки японцев с открытием навигации на Сахалин и крайне ограниченного числа наших войск на острове, — телеграфировал в марте 1905 г. исполняющий обязанности Приамурского генерал-губернатора, — вероятно предположить, что ко времени заключения мира японцы будут обладать известной частью острова и завладеют двумя главными центрами: Александровским и Корсаковским постами, вследствие чего при заключении мира они будут настаивать на присоединении острова, ссылаясь на то, что рыбные и минеральные богатства Сахалина представляют для них огромную ценность”[19].

Час Мейера настал, когда под воздействием Цусимского разгрома в придворных кругах усилились разговоры о мире. “С.-Петербург впервые после начала войны был по-настоящему взволнован разгромом флота”, — сообщал посол[20]. Министр финансов В.Н. Коковцов вспоминал, что после получения известий об итогах Цусимского сражения он застал императора “глубоко расстроенным и в первый раз, по-видимому, отрешившимся от своих обычных надежд на скорое и славное для России окончание войны. О самой катастрофе он совсем не говорил и сказал только, что не видит теперь надежды на скорую победу и думает только о том, что нужно тянуть войну, доводить японцев до истощения и заставить их просить почетного для нас мира”[21].

К тому моменту японская дипломатия уже выработала программу мирных переговоров, которая предусматривала в “качестве необязательных, но желательных в случае благоприятных обстоятельств условий” два пункта: “а) заставить Россию выплатить контрибуцию; б) заставить Россию передать Сахалин Японии”[22]. 17 апреля 1905 г. было принято принципиальное решение о том, что “Япония, используя Соединенные Штаты в качестве посредника, инициирует мирные переговоры”[23]. После Цусимы японский посланник в Вашингтоне К. Такахира получил указание обратиться к Рузвельту за “дружественным содействием”, дав понять, что Япония не будет возражать против его посредничества в организации мирной конференции[24]. При этом посланник должен был заверить президента, что территориальные претензии Японии ограничатся Сахалином[25].

Вскоре после того, как президент США и посланник Японии договорились о процедуре вовлечения России в процесс мирного урегулирования, германский кайзер направил паническое послание Николаю II, убеждая его немедленно начать переговоры, поскольку альтернативу миру Вильгельм II видел в революции. Лучшим посредником в переговорах с Японией он считал президента США[26]. Таким образом, план совместного давления на российского императора, согласованный между Рузвельтом и кайзером, начал претворяться в жизнь. Со своей стороны, Мейер предупредил президента, что если Япония выдвинет чрезвычайные требования, практически вся Россия поддержит царя в решимости продолжать войну. “Мира любой ценой” никто не хочет, даже противники войны, докладывал он. Но при этом все “находятся в полном неведении относительно будущей политики императора. Замешательство, недостаток решимости, отсутствие плана действий, как представляется, определяют течение дел”[27].

Рузвельт строил свои расчеты на убеждении, что военное счастье окончательно отвернулось от России, а начавшаяся революция и вовсе делала ее положение безнадежным. Поэтому принуждение России к миру не казалось ему слишком сложной задачей. 5 июня (23 мая) президент просил А.П. Кассини известить С.-Петербург о своей “полной готовности взять на себя почин в деле умиротворения”. Комментируя эту инициативу, посол писал: “Президент, заботясь о будущем равновесии на Дальнем Востоке, сильно обеспокоен постоянными успехами Японии и ея соразмерно возрастающими требованиями”, поэтому у него “зародилась мысль воспользоваться своим несомненным влиянием на Токийское правительство, чтобы остановить настоящую борьбу до слишком большого ослабления одного из противников”[28]. Создается впечатление, что Цусима потрясла президента США не меньше, чем российское руководство. Теперь Рузвельт заговорил о том, что не в американских интересах, если Россия будет совершенно изгнана из Восточной Азии[29]. В тот же день он подготовил обращение к российскому императору и направил Мейеру указание немедленно добиться Высочайшей аудиенции для его передачи[30].

В день получения президентского послания, 24 мая (6 июня), в Царском Селе было созвано военное совещание, на котором обсуждались вопросы об усилении армии на театре военных действий, о возможной судьбе Сахалина и о том, следовало ли предпринять усилия для достижения мира. Преобладавшее там настроение выразил великий князь Владимир Александрович, который заявил, что “не теряя времени, надо сейчас начать прощупывать почву для переговоров и тем временем непременно продолжать усиливать армию. Это следует, ибо армия будет нам сильной опорной точкой в вопросе мира и для внутреннего успокоения государства”. Но если, добавлял он, “условия мира будут неприемлемы для нас по совести, тогда, конечно, придется продолжать войну”. Военный министр В.В. Сахаров предупредил, что “японцы предпримут, вероятно, экспедицию против Сахалина, так как общественное мнение и депутаты требуют возвращения этого острова Японии”. Участники совещания признали, что “Сахалин находится в критическом положении” и что “Сахалина удержать мы никоим образом не можем”. В связи с этим великий князь Алексей Александрович предложил: “Пока нам не нанесен решительный удар, надо зондировать почву относительно условий мира. Южная часть Сахалина с рыбными промыслами могла бы быть уступлена в случае необходимости”[31]. С этого момента мысль о возможной потере острова была усвоена императором. Судя по всему, он уже знал о содержании послания Рузвельта и использовал совещание для того, чтобы собраться с мыслями перед разговором с послом США.

В этот же день Мейер обратился с соответствующим запросом к министру иностранных дел В.Н. Ламздорфу, который в ответ заявил, что Николай II будто бы чрезвычайно занят приготовлениями ко дню рождения императрицы. Однако посол продолжал добиваться аудиенции, поскольку получил прямое указание “убедить Его Величество в желательности его согласия на предложение Президента”. Историческая встреча была назначена на 25 мая (7 июня) 1905 г., в “Высокоторжественный день рождения” императрицы Александры Федоровны, в личном кабинете Николая II в Александровском дворце в Царском Селе. По дороге туда церемониймейстер барон К.А. Рамзай предупредил Мейера, что император одновременно и слаб, и упрям, поэтому послу предстоит нелегкая работа. “В 2 часа дня, Его Величеству имел честь представляться Посол Северо-Американских Соединенных Штатов Г. фон Ленгерке-Мейер”, сообщалось в камер-фурьерском журнале[32].

Представ перед императором, посол пересказал ему содержание президентского послания. Не реагируя на сказанное, Николай II затеял разговор о том, что ему необходимо время, чтобы выяснить истинное желание своего народа. Терпеливо выслушав царя, Мейер попросил разрешения зачитать полученные им инструкции полностью. Не получив ответа и после этого, он продолжал своими словами убеждать императора принять посредничество президента. Николай II отреагировал только тогда, когда Мейер заметил, что в случае выдвижения Японией чрезвычайных требований вся Россия объединится вокруг престола. Послу пришлось потратить еще немало времени, прежде чем император согласился принять американское предложение, обусловив свое решение соблюдением полной секретности и получением предварительного согласии Японии. Николай II заметил, что Мейер явился в психологически важный момент, когда враг еще не вступил на русскую землю, но возникла угроза японского вторжения на Сахалин, поэтому следовало начать переговоры до появления японцев на острове. По всему было видно, писал Мейер, что императора больше всего заботило, чтобы никто не заподозрил, будто идея мирных переговоров исходит от России. Добившись монаршего согласия, посол, вопреки протоколу, сам попросил разрешения откланяться. Мейер спешил телеграфировать о своем успехе в Вашингтон, опасаясь, что Николай II передумает[33]. Опубликованное позднее официальное российское сообщение об этой встрече гласило:

24 Мая 1905 г. посол Северо-Американских Соединенных Штатов просил Статс-Секретаря графа Ламздорфа об исходатайствовании ему Высочайшей аудиенции для важного сообщения Его Императорскому Величеству. На аудиенции, Всемилостивейше назначенной на следующий день 25 мая, г. фон Ленгерке Мейер представил полученную им от Президента инструкцию, в коей г. Рузвельт предлагал оказать свои услуги к встрече уполномоченных России и Японии для выяснения возможности прекращения военных действий.

Государю Императору благоугодно было дать нижеследующий ответ: Будучи уверен, что русский народ не желает мира во что бы то ни стало и поддержит Его решимость продолжать войну, Его Императорское Величество тем не менее принимает предложение Президента, под непременным условием, что такое останется в совершенной тайне и что Президент при запросе о намерениях Японии будет действовать лично от себя в целях устройства свидания русских и японских уполномоченных, коим будет поручено определить, без всякого посредничества, не представляется ли возможным придти к соглашению о мире.

Государю Императору благоугодно было обратить внимание Посла на важность получения скорейшего ответа Японии по настоящему делу, в виду того, что ни одной пяди земли русской не занято еще неприятелем, но что, к сожалению, есть основания опасаться возможности скорой высадки японцев на Сахалин[34].

Во врученном ему письменном тексте Николай II отчеркнул следующие слова Рузвельта:

Если Россия даст согласие на такую встречу, Президент постарается получить согласие Японии, действуя просто по своей собственной инициативе и не раскрывая, что Россия уже согласилась, и Президент полагает, что он добьется успеха. Ответ России на этот запрос будет сохранен в строжайшей тайне, как и все, что будет происходить далее, ничто не получит огласки до тех пор, пока Япония тоже не даст согласия. Президент после этого публично попросит каждую державу дать согласие на встречу, которая может быть согласована таким образом.

На подлиннике американской ноты «Собственною Его Императорского Величества рукою начертано: “На это я дал согласие. Главное место отчеркнуто”. Царское Село, 25 мая 1905 года»[35]. Российскому послу в Вашингтоне было сообщено, что “Государю Императору благоугодно было принять по существу предложение Рузвельта»[36].

Почти одновременно с донесением Мейера президент США получил от А.П. Кассини секретную телеграмму В.Н. Ламздорфа, в которой сообщалось, что в “сложившихся обстоятельствах Императорское Правительство не может просить ни о мире, ни о посредничестве”. Судьба переговоров ставилась в зависимость от умеренности требований Японии, при этом подчеркивалось, что российское правительство не согласится на “условия, задевающие достоинство России”[37]. 26 мая (8 июня) Т. Рузвельт известил Мейера о том, что японское согласие получено, и поручил ему передать российскому правительству ноту, идентичную такой же, посланной одновременно в Токио[38]. Мейер попытался снова добиться Высочайшей аудиенции, но, по мнению Ламздорфа, это могло нарушить секретность переговоров, поэтому “предпочтительнее была бы письменная передача сообщения Президента, ибо вторичное испрошение им в столь короткий срок Вашей аудиенции могло бы лишь привлечь на сие всеобщее внимание”[39]. Посол немедленно передал министру текст президентского послания в переводе на французский язык[40].

Три дня спустя Мейеру была вручена ответная нота, в которой давалось принципиальное согласие России на возможные переговоры, “если Японское Правительство выразит на сие желание”[41]. В телеграмме, отправленной на следующий день в Вашингтон, В.Н. Ламздорф выражал надежду на то, что “воздействие Президента умерило притязательность Японии, так как именно от благоразумия последней будет зависеть и самый успех предпринятой г. Рузвельтом задачи”[42]. 1 (14) июня 1905 г. в “Правительственном вестнике” было опубликовано официальное сообщение о том, что “Его Императорскому Величеству угодно было с благосклонным вниманием отнестись к почину г. Рузвельта”, и дословно воспроизводился ответ на последнюю ноту Мейера[43]. Все эти многочисленные оговорки показывают, на каких точно условиях было принято посредничество президента США.

В преддверии переговоров В.Н. Ламздорф запросил мнения своих коллег относительно условий мирного соглашения с Японией. В ответе военного министра говорилось, что “вопросы об уступке какой-либо части русской территории в районе Приморской Области и на Сахалине, об уплате контрибуции и о стеснении наших прав на Тихом Океане, по моему мнению, не подлежали бы вовсе рассмотрению, как неприемлемые Россией”[44]. В армии откровенно возмущались тем, что “царь, забывая весь позор поражения, соглашается на предложение американского президента!”[45]. Выступая против “преждевременного заключения мира”, А.Н. Куропаткин еще до начала переговоров заявил: “мир, заключенный до победы, не может быть почетным, потому не будет и прочным. Между тем наша армия никогда еще не была так сильна и готова к самому упорному бою, как теперь. Победа много ближе к нам, чем это кажется издали”[46]. А.И. Деникин писал по этому поводу:

<...>на вопрос — “что ждало бы нас, если бы мы с Сипингайских позиций перешли в наступление?” — отвечал тогда, отвечаю и теперь: — Победа!

Россия отнюдь не была побеждена. Армия могла бороться и дальше. Но … Петербург “устал” от войны более, чем армия.

А саму “Армию не спросили”, с горечью констатировал Деникин. Портсмутский договор навсегда остался для него “преждевременным миром”[47]. Наиболее решительную позицию занимало морское ведомство, в недрах которого вынашивалась идея “внести в трактат о мирном договоре не менее одного пункта, который мог бы впоследствии в нужный момент послужить поводом к новой войне, начатой по нашей инициативе”[48]. В рекомендации, представленные в МИД, этот пункт не вошел, но твердая позиция моряков относительно территориальных уступок была очевидна. В ответе морского министерства подчеркивалось: “Необходимо сохранить status quo в Лаперузовом проливе, то есть не допустить перемен в условии обладания берегами и свободы плавания проливом, так как иначе Японское море окажется почти таким же замкнутым, как ныне Черное”[49]. На проекте ответа В.Н. Ламздорфу отмечено: “Государю Императору благоугодно было одобрить эти пункты”[50].

Даже по мнению министра финансов, “в настоящее время для России не признается необходимым стремиться к заключению мира во что бы то ни стало”. А “решение вопроса о войне и мире, от которого должны зависеть жизненные интересы и достоинство России, не может быть поставлено в зависимость исключительно от соображений финансового характера”. Мир, заключал В.Н. Коковцов, возможен “отнюдь не ценою каких угодно политических и экономических уступок, а лишь на условиях, не нарушающих чрезмерно насущные интересы России”[51]. “В общем, вполне одобряю письмо Ваше”, — отметил император на полях этого послания[52]. О позиции самого Николая II в тот момент В.Н. Коковцов вспоминал: “Ламсдорф представил Государю доклад, испрашивая в нем прямых указаний по основным вопросам, по которым следует ожидать особых настояний со стороны Японии”. «Наверху доклада Государь написал: “Я готов кончить миром не мной начатую войну, если только предложенные условия будут отвечать достоинству России. Я не считаю нас побежденными, наши войска целы и я верю в них”». «Против вопроса об ограничении наших вооруженных сил на Востоке отметка Государя была: “Это не допустимо, мы не разбиты, можем продолжать войну, если нас вынудят к тому неприемлемыми условиями”»[53].

Неожиданно для многих российскую делегацию на мирных переговорах с Японией возглавил С.Ю. Витте, отстраненный в тот момент от реальных рычагов управления. Сотрудник МИД Б.В. Лопухин, который в целом положительно оценивал его деятельность, отмечал, что заключать “постыдный мир” был готов только С.Ю. Витте, которого “угнетала бездейственная роль председателя Комитета министров”[54]. Отодвинутый в тень политикан осознал, что судьба давала ему шанс вернуться на политический Олимп, и не хотел упустить его. Достижение мира с Японией становилось для него вопросом личной карьеры, а к роли миротворца С.Ю. Витте примерялся с самого начала войны. Еще летом 1904 г. он по собственной инициативе пытался наладить контакты с японской дипломатией, чтобы обсудить условия мира. Уже тогда, полагает петербургский историк И.В. Лукоянов, Витте “явно мечтал о лаврах миротворца, надеясь таким образом вернуться во власть”[55]. По свидетельству В.Н. Ламздорфа, В.Н. Коковцов заметил по поводу его назначения: “Очень жаль, что председатель Комитета министров назначается на это место, ибо это означает, что мир будет заключен, потому что Сергей Юльевич пойдет на всякие условия”[56].

Незадолго до своего отъезда в Америку С.Ю. Витте посетил посла США, чтобы рассказать ему о своей глубокой приверженности делу мира. К тому времени японские войска уже высадились на Сахалине и начали его завоевание, успешно подавляя сопротивление немногочисленных русских отрядов. Мейер отмечал в своем дневнике, что японцы совершенно определенно хотели поставить всех перед свершимся фактом и до начала переговоров показать, что остров уже является японской территорией[57]. Витте придерживался вполне определенного мнения относительно судьбы острова. “Если японцы возьмут Сахалин, то нам его не вернуть”, — утверждал он задолго до оккупации[58]. В ответ на последующее предложение С.Ю. Витте “подумать о мире” А.Н. Куропаткин писал, что он “совершенно расходился с вами в вопросе относительно мира с Япониею. Даже теперь, после уничтожения эскадры Рожественского, России надо продолжать борьбу, и победа на море не должна нас особо тревожить, ибо и до сих пор японцы хозяйничали на море”. “Надо, чтобы Россия подождала думать о мире, пока мы здесь хочем борьбы, можем продолжать ее и твердо верим в успех. Позорный мир приведет быстро к катастрофам: внутренней и внешней”, — продолжал А.Н. Куропаткин. “Неожиданно начатая война с Япониею составляет несчастье России, но не во-время оконченная война — прибавит к несчастию позор”, — заключал он[59].

С.Ю. Витте было предписано “руководствоваться в главных основаниях” инструкцией, разработанной еще до его назначения. В ее основу была положена мысль о том, что “Россия не просит у Японии прекращения войны; она вовсе не поставлена в тяжелую необходимость заключить мир во что бы то ни стало”. Поэтому Россия “ни одной минуты не задумается пред неизбежною необходимостью снова поднять оружие, если со стороны Японии поставлены будут условия, затрогивающие честь и достоинство ея, как Великой Державы”. Первым из “совершенно неприемлемых” для России условий названо требование об “уступке какой либо части русской территории”. По сахалинскому вопросу в инструкциях было сказано: “Передача японцам острова Сахалина имела бы для нас главным тяжелым последствием то, что единственно остающийся свободным пролив Лаперуза из северной части Японского моря в Океане оказался бы в руках японцев и помянутое море стало бы почти таким же замкнутым, как ныне Черное; за сим близость уступленного японцам Сахалина к устью Амура всегда действовала бы парализующим образом на наши судоходство и торговлю по названной реке, и наконец, в виду важности, какую играет в жизни Приамурского Края речная система, — мы всецело подпали бы под экономическую зависимость от Японии”. Инструкции допускали только предоставление японцам льгот в отношении сахалинских рыбных промыслов[60]. Главная перемена в ситуации, которую следовало учитывать С.Ю. Витте, заключалась в том, что на Сахалине высадились японские войска, причем “захват русской территории состоялся уже по изъявлении обеими воюющими сторонами согласия на приступление к мирным переговорам”[61]. Суть первоначальных инструкций поэтому не менялась.

Несмотря на это, С.Ю. Витте изначально был настроен на уступки в вопросах о контрибуции и о Сахалине. В ходе частных переговоров, которые он вел во время остановки в Берлине, Витте заявил, что России придется отдать остров[62]. В письме В.Н. Ламздорфу, отправленном из Парижа, он утверждал, что “невозможно заключить договор, при котором японцы согласились бы отдать нам взятый ими Сахалин и не получить соответствующую сумму денег”[63]. В связи с этим российский уполномоченный пытался интерпретировать полученные инструкции таким образом, будто бы они давали ему полномочия согласиться “на отдачу этого острова”. Опальный политик рассматривал Сахалин едва ли не как главный козырь в своей игре за возвращение к власти. По прибытии в Америку он привлек на свою сторону посла в Вашингтоне барона Р.Р. Розена, назначенного вторым уполномоченным на переговорах с Японией.

Со своей стороны, Т. Рузвельт начал обработку российского посла еще до приезда С.Ю. Витте. На первой же встрече, состоявшейся 13 июля (30 июня), докладывал Розен, после обмена формальностями “президент тотчас вступил со мною в оживленный разговор о войне и предстоящих переговорах о заключении мира. Со свойственной ему горячностью г-н Рузвельт” пытался внушить послу свое представление о ситуации, в т. ч. о том, что “при совершенно, по его мнению, безнадежном военном положении нашем на театре событий нам грозит явная, опять-таки по его мнению, опасность в случае продолжения войны лишиться не только Сахалина, но и всех наших тихоокеанских владений”. “Стараясь таким образом объяснить и оправдать взятый им на себя почин некоторого рода посредничества между Россией и Японией, в котором некоторые политические его враги здесь видят вовсе нежелательное и неосторожное вмешательство в интересах одной только Японии и ее союзницы Англии, президент Рузвельт несколько раз возвращался к двум утверждениям, в основательности которых позволяю себе сильно сомневаться”, — писал Р.Р. Розен далее. Президент США пытался убедить российского посла, что “Япония весьма неохотно вообще согласилась на вступление теперь с Россией в мирные переговоры”. По мнению же Розена, “Япония не располагает никакими средствами, которые дали бы ей возможность вынудить Россию к заключению мира и к уплате военной контрибуции, если бы Россия предпочла от этого уклониться и решила продолжать хотя бы пассивное сопротивление”. “Поэтому скорее можно предположить, что японское правительство с чувством немалого облегчения приняло предложение президента Рузвельта о вступлении в мирные переговоры с Россией”, — заключал он. Р.Р. Розен сообщал также, что Рузвельт “высказал мне живейшую радость” по поводу назначения Витте, видя в этом “лучший залог успешного исхода предстоящих переговоров”[64].

Вторая встреча посла с президентом состоялась после получения телеграммы В.Н. Ламздорфа, который, сообщая о японском наступлении на Сахалине, поручал Р.Р. Розену добиться с помощью Рузвельта прекращения военных действий. В ответ на обращение российского посла президент США заявил, что японцы считают себя вправе захватить как можно больше вражеской территории, пока официальные переговоры о мире не начались. Он пытался внушить Розену мысль о том, что ради скорейшего мира Россия должна принести “необходимые жертвы”. Посол отвечал, что мир для его страны желателен, но не является “повелительной необходимостью”, а ее военное положение отнюдь не безнадежно. В доказательство этого он приводил пример с захватом Сахалина, на который японцы решились только после того, как стало известно о согласии России на мирные переговоры, а активные военные действия в Маньчжурии прекратились[65]. Розен указывал также, что президент “продолжал утверждать, что ему ничего не известно о японских условиях, но я догадываюсь, что он знает или считает вероятным, что японцы будут настаивать на уступке Сахалина и на контрибуции”[66].

По прибытии С.Ю. Витте в Америку его ждала телеграмма В.Н. Ламздорфа, который счел необходимым обратить внимание уполномоченного на “серьезное недоразумение”, вкравшееся в его парижское письмо от 12 июля. Заметив, что он не может “объяснить, на чем основано такое Ваше заключение”, министр коротко пересказал все, что говорилось о Сахалине в данных Витте инструкциях, и заключал: “Таким образом, из вышеизложенного явствует, что уступка Сахалина или какой либо другой части русской территории представляется одинаково неприемлемою, как и уплата денежной контрибуции”. “Государю Императору благоугодно было повелеть, чтобы настоящая Высочайше одобренная телеграмма служила Вам дополнительною инструкциею, во избежание каких либо недоразумений”, — говорилось в заключение[67]. Обсудив полученные указания, Витте и Розен сошлись во мнении, что они невыполнимы и что необходимо будет сделать какие-то уступки японцам. Сахалин оба уполномоченных изначально считали потерянным для России[68]. Таким образом, на переговорах в Портсмуте сложилась немыслимая в дипломатической практике ситуация, когда уступки Сахалина добивались от С.-Петербурга не только японская, но и российская делегации. Позицию Витте неожиданно поддержал бывший морской агент в Японии А.И. Русин, который убеждал морского министра, что “японский народ не помирится с передачею Сахалина русским после его завоевания, но Япония готова обязаться не принимать на Сахалине никаких стратегических мер угрожающих России”[69].

Двенадцатого августа (30 июля) С.Ю. Витте получил ответ из С.-Петербурга, в котором возможность уступки острова категорически отвергалась императором[70]. На подлиннике телеграммы, посланной в Портсмут несколько дней спустя, Николай II начертал: “Об уступке Сахалина не может быть речи. Русский народ не простил бы Мне уступки пяди земли неприятелю, да и совесть Моя также”[71]. Несмотря на указания, исходившие из С.-Петербурга, Витте продолжал свою игру. 15 (2) августа конференция начала обсуждать “Сахалинский вопрос”, но первое заседание завершилось признанием несовместимости позиций двух сторон. Секретарь С.Ю. Витте отмечал контраст между манерой аргументации своего шефа, которая была построена на эмоциях и импровизации, и поведением японского уполномоченного Ю. Комуры, который подкреплял свои требования солидными рациональными аргументами. “Импровизации Витте не всегда впрочем удачны, особенно, когда он увлекается и говорит больше, чем следовало”, — отмечал И.Я. Коростовец. С.Ю. Витте заявил, например, что Россия могла бы вообще обойтись без Сахалина, а не уступает его только из принципа. Комура тут же потребовал внести этот lapsus linguae в протокол, и российской стороне с трудом удалось отклонить японское требование[72].

Вопрос о Сахалине наряду с вопросом об уплате контрибуции оказался главным камнем преткновения в Портсмуте. Критическая ситуация там сложилась 17 (4) августа, когда стороны убедились в абсолютном расхождении их позиций. Судьба мирного договора, а значит, и политическое будущее С.Ю. Витте висели на волоске. В телеграмме, направленной в этот день в С.-Петербург, он писал: “Что же касается Сахалина, то повидимому общественное мнение склонно признавать, что раз мы имели несчастье потерять Сахалин и он фактически в руках японцев, то Япония имеет право на извлечение из этого факта соответствующей выгоды и что отказаться от того, что приобретено успехами ее флота, ей будет трудно”[73]. По существу, Витте лишь повторял здесь аргументацию американской прессы, которая почти единодушно поддержала претензии Японии на Сахалин[74]. Примечательно, что российский уполномоченный почти дословно воспроизвел мнение Т. Рузвельта, который писал в тот же самый день: “…глупо со стороны русских ожидать, что японцы оставят Сахалин, который они взяли”[75].

В последующие дни С.Ю. Витте буквально засыпал С.-Петербург телеграммами, в которых он настаивал на отказе от острова. “Общее положение таково: Не сговорились по вопросу об уплате военных издержек, о Сахалине, об ограничении флота и о судах в нейтральных портах, причем в понедельник или вторник — заключительное заседание, а потому, если не будет уступок с той или с другой стороны, то разъедемся”, — телеграфировал Витте 5 (18) августа. Японцы, утверждал он, “по пункту 5, о Сахалине, и 9, о военном вознаграждении — не уступят”. По мнению российского уполномоченного, “японцы ранее нас имели некоторые права собственности на Сахалин, богатством его мы не пользовались и долго еще не пользовались бы. Японцы предлагают гарантировать, что Сахалин не будет служить для стратегических и агрессивных действий против нас. Если Сахалин будет в нашем владении, то все-таки проходимые большими судами проливы будут под действием японцев. Главное же несчастье наше, что Сахалин в руках японцев, и я не вижу возможности, по крайней мере в ближайшие десятилетия, его отобрать”[76].

Резолюция Николая II на этой телеграмме гласила: “Сказано было — ни пяди земли, не рубля военных издержек. На этом я буду стоять до конца. Петергоф, 5 Августа 1905 г.”[77]. В разговоре с австрийским военным атташе, состоявшемся в тот же день, император в очередной раз заявил, что он не заключит мир на условии уступки русской территории[78]. Как докладывал С.Ю. Витте, на секретном совещании уполномоченных Ю. Комура предложил решить спорные вопросы “следующим образом: северная часть Сахалина по 50-ый градус северной широты останется в нашем владении, а южная во владении Японии. Япония гарантирует полную свободу плавания по Лаперузову проливу, а мы по Татарскому, но Японии за отдачу во владение нам северной части Сахалина должно быть уплачено 1200 миллионов иен”[79]. Текст этой телеграммы Витте был согласован с японским уполномоченным, который предупредил, что действует по собственной инициативе, без санкции из Токио. Сообщая об этом в следующей телеграмме и подчеркнув, что “все переговоры свелись ныне к этому пункту 5”, российский уполномоченный добавил: “<...> по нашему мнению, было бы удобнее отдать весь Сахалин, но ничего не платить, но на это японцы не согласны, так как им именно нужны деньги: кроме того, у нас есть Государственные люди, которые придают особое значение владению в особенности северною частью Сахалина”[80]. На докладе В.Н. Ламздорфа о новых телеграммах С.Ю. Витте Николай II написал: “В сущности японцы перетасовывают свои требования: отдача половины Сахалина и уплата такой огромной суммы за северную часть — нисколько не меняют Моего основного взгляда — ни пяди земли, ни рубля контрибуции или возмещения военных издержек, что одно и то же. Значит это неприемлемо”[81].

С разрешения императора В.Н. Ламздорф направил “телеграммы Статс-Секретаря Витте, излагавшие последний фазис переговоров, на заключение соответственных Ведомств”. В его обращении к министрам подчеркивалось, что, согласно сообщениям С.Ю. Витте, японцы готовы были отказаться от большинства своих требований при “непременном условии”, чтобы Южный Сахалин остался за ними[82]. Наиболее резко против требуемых уступок высказался морской министр А.А. Бирилев. “Все дело переговоров о мире мне не совсем ясно и главное потому, что мы держим себя разбитой и уничтоженной стороной, которой не победивший еще нас враг может предъявлять более чем дерзкие требования. Правда, мы терпели поражения на суше, так и на море, но потеря флота нисколько не ухудшила положения армии, живущей самостоятельною жизнью, только что пришедшей в настоящий боевой порядок, который дает ей право называться именем действительной армии”, — писал он. “Сейчас я не знаю даже, кто более нуждается в мире, мы или Япония, я думаю, что последняя, так как ей не на что вести войну”, — продолжал Бирилев. “От плохого мира наши внутренние смуты не улягутся, — предупреждал адмирал, — а напротив дадут крамоле благодатную почву какой она теперь не имеет, и крамола начнет действовать против Правительства, имея благодарную подкладку — унижение несчастной родины”. “Мое мнение таково, — заключал морской министр: — Россия не разбита, у ней цела прекрасная армия, с хорошим военным духом, а потому пока ни на какие дальнейшие уступки идти не следует”. Такой “позорный мир, какого Россия не имела за все свое историческое существование, не успокоит страны, а убьет в ней веру в себя и все средства к самоусовершенствованию”, — полагал А.А. Бирилев[83].

Отзыв адмирала был настолько резким, что В.Н. Ламздорф посвятил его опровержению значительную часть своего доклада императору. Военный министр отвечал в гораздо менее определенных выражениях. По его мнению, “остров Сахалин, в случае перехода его во владение Японии, даст ей возможность обратить его в базу для нападения на Приморскую область, базу более близкую, чем японские острова; обладание северным Сахалином дало бы Японии, сверх того, возможность запереть вход в Николаевск. Таким образом переход Сахалина в руки японцев представил бы для нас в военном отношении известные невыгоды”. Вместе с тем Сахаров счел нужным добавить: “Но с другой стороны надо признать, что защита Сахалина всего или северной части его, при отсутствии сильного флота, является задачею трудно выполнимою”[84].

Министр финансов категорически высказался против уплаты выкупа за северную половину Сахалина, но готов был смириться с территориальными потерями. Он видел два решения для выхода из положения: “<...> одно, более приемлемое, если бы возможно было ограничиться уступкой только южной части”; “<...> другое, более значительно затрогивающее достоинство России, хотя и не столь обидное как уплата контрибуции, — уступка всего острова, также при условии свободы проливов, но без всякого денежного вознаграждения”[85]. В.Н. Коковцов, по сути, поддержал С.Ю. Витте, который накануне обратился к нему за поддержкой. В эти дни последний, искавший любой возможности повлиять на императора, рассылал телеграммы и другим своим знакомым во власти. В своих мемуарах Коковцов так объяснял свою позицию: “Вместо контрибуции я высказался за возможность уступить южную часть Сахалина и указал, что Япония может найти некоторую материальную для себя выгоду в вознаграждении за содержание наших военнопленных”. “В тот же день вечером министр иностранных дел позвонил ко мне и сказал, что мое письмо соответствует тому, что не раз говорил Государь, и что он думает, что эту точку зрения будет не трудно обосновать, тем более, что он и сам будет говорить в полном соответствии с этими мыслями”[86].

Рузвельт, продолжая наращивать давление со своей стороны, 19 (6) августа пригласил к себе Р.Р. Розена и пытался убедить его согласиться на уступку Сахалина[87]. С.Ю. Витте в то же время продолжал бомбардировать С.-Петербург телеграммами, настаивая на уступках Японии. По его утверждению, “миролюбивое общественное мнение” “не станет на нашу сторону по вопросу о Сахалине, ибо факты сильнее всяких доводов и соображений, между тем факт тот, что Сахалин в руках японцев, и мы не имеем средств его отобрать; поэтому если мы хотим, чтобы вина в безрезультатности конференции пала исключительно на Японию, то нельзя отвергать и уступку Сахалина, и возвращение военных расходов”. Поэтому, доказывал он, “необходимо принять во внимание мнение Рузвельта, давая окончательный ответ”[88].

В телеграмме, отправленной из российской столицы 9 (22) августа, Витте извещался о том, что “Государю Императору благоугодно Высочайше повелеть, чтобы Вы прекратили дальнейшие переговоры с японскими делегатами, если последние не будут уполномочены отказаться от тех чрезмерных притязаний, которые ими ныне предъявляются”[89]. В другой телеграмме В.Н. Ламздорф писал: “Повидимому японцам до зареза нужны громадные суммы денег, а Россия никогда не согласится на уплату контрибуции, в какой бы то ни было форме. Те-же соображения применимы и к вопросу о Сахалине”. “Таким образом, — констатировал министр, — в сущности переговоры прерываются — вследствие несговорчивости японцев по вопросу о возмещении военных издержек; на этом и следует остановиться. При таких условиях дальнейшее обсуждение совершенно неприемлемой уступки Сахалина само собою отпадает”. Ламздорф добавлял:

Правда, Сахалин в настоящую минуту занят японцами и мы не скоро будем в состоянии удалить их с острова; однако большая разница между насильственным завладением территории и формальною документальною уступкою им этого острова, имеющего громадную будущность. Полагаю, что в протоколах совещаний было бы гораздо осторожнее постановить, что переговоры прерваны из-за вопроса о контрибуции и что посему вовсе не приступали к окончательному обсуждению пункта, касающегося Сахалина, оставленного на самый конец[90].

“Компромисс Комуры” стал неожиданностью для Рузвельта, но он с готовностью поддержал японское требование об уплате “существенной суммы” за северную половину Сахалина. И в тот самый момент, когда российская сторона уже приняла решение о прекращении переговоров, американская дипломатия снова выступила на сцену. 21 (8) августа Рузвельт предписал Мейеру немедленно встретиться с императором и лично вручить ему свое новое послание. Президент США полагал, что возникшие в Портсмуте противоречия “могут быть разрешены принципиальной договоренностью о том, что японцы вернут или переуступят России северную половину Сахалина, в то время как Россия, конечно, выплатит соответствующую сумму за эту обратную уступку и за русских пленных”. “Единственным изменением в территории станет то, — продолжал Рузвельт, — что Япония приобретет ту часть Сахалина, которая принадлежала ей еще тридцать лет назад. Поскольку Сахалин является островом, невозможно, попросту говоря, чтобы русские отвоевали его ввиду разгрома своего флота, а сохранение его северной половины является гарантией безопасности Владивостока и сохранения восточной Сибири за Россией”[91]. С.Ю. Витте заранее предупредил С.-Петербург, что ожидает курьера “с каким-то сообщением от Президента Рузвельта”. В российской столице было решено дождаться президентского послания, которое было получено на следующий день[92]. Витте же по собственной инициативе решил не прерывать переговоры “в виду полученного письма Президента”, хотя и считал его “неожиданным и едва ли соответствующим с точки зрения европейских обычаев”. Император начертал на донесении своего уполномоченного: “Мой ответ Президенту будет передан ему здешним Американским Послом Мейером”[93].

Аудиенция состоялась 10 (23) августа 1905 г. в кабинете императора в петергофском Коттедже, где в “4 часа дня Его Величеству имел честь представляться Посол Северо-Американских Соединенных Штатов Г. фон Ленгерке-Мейер”[94]. Признав, что Россия лишилась флота, император указал, что она сохранила армию, успешно сдерживавшую японцев за тысячи миль от С.-Петербурга. Он напомнил также, что именно Япония развязала эту войну, а в ходе нее захватила все, на что она рассчитывала, и даже больше. Николай II отказался платить за возврат половины Сахалина, заявив, что предпочтет “временно потерять территорию, чем унизить страну уплатой военной контрибуции, как будто мы побежденная нация. Россия не находится в положении Франции в 1870 г.”. Несмотря на эти декларации, за два часа общения с послом США император согласился не только оплатить японской стороны издержки на содержание русских пленных, но и уступить Японии южную половину Сахалина[95]. Телеграмма Мейера с изложением условий состоявшегося соглашения была написана в таких выражениях, как будто специально предназначалась для русского секретного бюро. На тексте дешифровки Николай II написал: “Очень верно. Петергоф, 11 августа 1905 г.”[96]. Извещая Витте о состоявшемся свидании, В.Н. Ламздорф отмечал:

Государь Император имел намерение отвергнуть и 5-й пункт условий; однако, желая явить доказательство полной готовности Своей всеми средствами содействовать восстановлению мира и тем самым пойти навстречу стремлениям г. Рузвельта, столь искренно высказавшего дружественные чувства по отношению к России, — Его Императорское Величество соглашается на уступку японцам занятой ими южной части Сахалина, с тем, чтобы северная оставалась во владении России без какой бы то ни было уплаты за это денежного выкупа[97].

В подробном отчете Мейера об аудиенции, переданном, очевидно, через курьера, беседа была описана в совершенно иных тонах, чем в телеграфном донесении. Для начала посол напомнил Рузвельту, что у русских имеется секретный код посольства США, поэтому император еще до аудиенции был ознакомлен с содержанием президентского послания. Мейер, очевидно, не знал, что его текст был заблаговременно передан в С.-Петербург через С.Ю. Витте. Роль секретного бюро заключалась, скорее всего, в том, чтобы задержать доставку телеграфного сообщения Мейеру и дать окружению императора возможность подготовить его к разговору с послом США. Мейер сообщал, что он получил послание президента утром 9 (22) августа, причем двумя частями, между поступлением которых прошло без малого 2 часа. В ходе беседы Николай II был абсолютно готов ответить на многие вопросы, отмечал он, но терялся и даже становился в тупик при постановке других, неожиданных для него. Мейер писал также, что император выглядел как человек, “не обладающий силой и широтой кругозора”, подверженный привычке не замечать неприятные для него вещи и видеть все происходящее таким, каким ему хотелось видеть[98].

Американский посол прекрасно сознавал превосходство своего характера и утверждал даже, что смог бы добиться от императора согласия на выплату значительной суммы за северный Сахалин, если бы ему удалось встретиться с ним до того, как окружение Николая II подготовило его к предстоящей беседе. Выслушав предложения президента, император заявил, что не согласится на уступку территории и на выплату денежного возмещения. Не смущаясь первой реакцией, Мейер невозмутимо продолжал обсуждение спорных вопросов, прерывая своими замечаниями речь самодержца и даже угрожая, что весь Сахалин останется японским, если он не согласится на раздел острова. Император пытался возражать, что раздел Сахалина станет причиной для сохранения напряженности в отношениях с Японией, поэтому лучше продолжить войну, а затем заключить действительно прочный мир. Он был уверен, что если Россия и потеряет на время часть своей территории, она сможет отвоевать ее в будущем[99]. Однако сила характера была на стороне посла США. Преодолев все царские возражения, Мейер в конце концов добился согласия Николая на раздел Сахалина. В конце донесения была сделана характерная приписка: мир стал бы неизбежным, если бы банкиры прекратили финансирование Японии. Это замечание показывает, что посол прекрасно знал и иной способ прекращения войны помимо того, который был избран президентом. Примечательно, что именно в этот день главный финансист Японии Дж. Шифф заявил японским делегатам, что “финансовые рынки США, Англии и Германии, по всей вероятности, не смогут больше соответствовать требованиям Японии и ее стремлению бесконечно продолжать войну”[100].

“Сегодня он произвел на меня впечатление слабого человека”, — записал Мейер в своем дневнике после беседы с императором[101]. Для понимания того, что произошло 10 августа 1905 г. в Петергофе, достаточно привести свидетельства людей, хорошо изучивших характер последнего российского самодержца. Барон Н.Е. Врангель, отец известного белого полководца, писал: “Николай II ни точно очерченных пороков, ни ясно определенных качеств не имел. Он был безличен. Он ничего и никого не любил, ничем не дорожил, даже, как долго думали, своей властью”. “Вежливый и любезный, он очаровывал при первой встрече и разочаровывал, когда ближе к нему присматривались. Он был безволен, но упрям, легко давал слово и столь же легко брал его обратно. Довериться и положиться на него было бы легкомысленно”. “Главный его недостаток был тот, что он родился не для своего положения, что он непригоден был занимать трон, особенно трон самодержца”[102]. Государственный секретарь А.А. Половцев еще в первые годы правления Николая II пришел к заключению: “Император не имеет ни надлежащего образования, ни практики в делах государственных, ни, в особенности, никакой твердости характера. Его убеждает и переубеждает каждый”[103].

На заседании, состоявшемся в Портсмуте в день Петергофского свидания, Ю. Комура официально предложил компромиссное решение, о котором он говорил 18 (5) августа. В ходе дебатов С.Ю. Витте высказал предположение, что Россия могла бы уступить весь Сахалин в обмен на отказ от денежных требований. Комура хладнокровно ответил, что Япония рассчитывает и на Сахалин, и на контрибуцию, добавив, что в любом случае Россия должна заплатить[104]. Признав, что ситуация зашла в тупик, стороны решили взять перерыв для подготовки к решающей схватке. Рузвельт развил в эти дни бурную деятельность, пытаясь и через Витте, и через Мейера добиться от России согласия на уплату выкупа за Северный Сахалин. Он обратился за содействием еще и к французской дипломатии, желая внушить императору мысль, что “единственным средством обеспечить всеми желаемый мир является именно уплата японцам под благовидною формой умеренной суммы денег, без которых они едва ли в состоянии будут заключить мирный договор”[105]. Однако очередная атака Рузвельта была отбита, поскольку в С.-Петербурге осознали, что и так слишком далеко зашли по пути уступок. Настроение в российской столице начинало меняться в пользу продолжения войны, армия демонстрировала растущую уверенность в своих силах, а мирные переговоры на навязанных США и Японией условиях с каждым днем становились все менее популярными.

13 (26) августа Витте получил следующие указания: “Необходимо окончить происходящие переговоры, ясно и категорически объяснив Президенту, что Россия далее того, что Государь Император сказал г. Ленгерке-Мейеру, не пойдет. В глазах Его Величества и так уже сделана огромная уступка в том, что Государь соглашается на удержание Японией южной половины Сахалина, но разумеется без малейшей уплаты денег за сохранение Россией северной половины”. “Таковой ответ России Вы уполномочены по Высочайшему повелению передать завтра японским представителям”, — заключал В.Н. Ламздорф[106]. Нота подобного содержания была вручена также Мейеру. Пересылая ее в Вашингтон, посол добавил, что русские скорее пойдут на риск дальнейших территориальных потерь, чем согласятся на контрибуцию[107]. В этот день в одной из американских газет появилась характерная карикатура, очень точно отразившая суть переговоров: Комура и Витте играют в карты, у первого на картах надпись “крайний минимум”, у второго — “максимальные уступки”, но игроки не видят карт противника, поэтому игра продолжается. На другой карикатуре был изображен микадо, который колотил российского императора, приговаривая: “Что ты мне дашь, чтобы я прекратил?”[108].

Поскольку Т. Рузвельт не оставлял своих попыток, с российской стороны последовало категорическое заявление, что никаких дальнейших уступок больше не будет[109]. Еще до получения этой ноты Мейер передал Ламздорфу пространное послание президента, в котором тот запугивал российское правительство всяческими бедствиями, включая потерю всего Сахалина и Восточной Сибири[110]. На этот раз последний даже не стал тратить бумагу и отклонил “новое сообщение Президента Рузвельта” в устной беседе с послом, ограничившись извещением императора об этом инциденте[111]. Весь пафос президентского послания был растрачен впустую. Надежды Рузвельта поддерживал С.Ю. Витте, который, по утверждению японцев, в принципе соглашался заплатить что-нибудь за возвращение северной половины Сахалина. И “действительно, — сообщал Рузвельт Вильгельму II, — он намекнул мне, что они могли бы выкупить ее по разумной цене, примерно в размере той суммы, за которую Аляска была продана Соединенным Штатам”[112].

В то же самое время не менее драматические события разворачивались в Токио. 27 (14) августа там была получена телеграмма Ю. Комуры, посланная накануне, с предложением прервать переговоры, поскольку его “план компромисса по двум сложным вопросам, о Сахалине и компенсации”, не сработал. По мнению японского уполномоченного, не было “никакой надежды, что царь поменяет решение”[113]. В посланной следом второй телеграмме Комура извещал свое правительство о том, что “Россия отказывается не только платить контрибуцию, но и уступать хотя бы часть Сахалина”. “Сам по себе Витте, кажется, хочет мира, но ситуация в России уже решительно изменилась”, — продолжал Комура. И даже “если мы откажемся от контрибуции, на компромисс по поводу Сахалина надежды нет”, поэтому, полагал он, Япония должна продолжать войну[114].

Однако срочно созванный сразу после получения первой телеграммы совет гэнро констатировал, что военные перспективы Японии были безрадостными, поскольку к тому моменту армия России уже намного превосходила японскую. Исходя из этого, было решено, что Япония должна заключить мир прежде, чем военная ситуация в Маньчжурии ухудшится окончательно. 28 (15) августа состоялось совещание всего высшего руководства Японии, которое приняло решение известить микадо о том, что с учетом военного и финансового положения Японии у нее не было иного выхода, кроме заключения мира. В тот же день премьер-министр направил Комуре новые инструкции, в которых говорилось о том, что, учитывая, что “мы уже почти решили самый важный вопрос о Маньчжурии и Корее, которые были нашими целями в этой войне, мы решили достигнуть скорейшего соглашения в переговорах, даже если придется отказаться от требований денежной компенсации и территорий”. Правительство, писал Кацура, “откажется от требования выплаты компенсации военных расходов на том условии, что Россия признает присутствие Японии на Сахалине как свершившийся факт”. Если же Россия не примет это условие, “вы попытаетесь уговорить президента предложить нам в качестве последней попытки установить мир исключить территориальные требования”. А если “президент откажется вмешаться, вам поручается самим отказаться от территориальных требований”. Японии, подчеркнул премьер, необходимо “любыми способами заключить мир во время текущих переговоров”[115].

Однако после того, как инструкции Комуре были отосланы в Портсмут, японцы получили информацию, позволившую ему пересмотреть уже принятое решение. Японское “правительство не имело никакого представления о том, каков будет ответ России на совет президента. Конференция снова грозила зайти в тупик”, — вспоминал в связи с этим известный японский дипломат К. Исии, возглавлявший в тот момент шифровальное бюро МИД. Творцы политики Японии

<...> заседали день и ночь, обсуждая положение. Наконец, на заседании в присутствии императора они решили отказаться от требований уступки Сахалина и возмещения убытков, если было невозможно добиться мира другим путем. Это решение было немедленно передано японским делегатам в Портсмуте.

В России ничего не знали об окончательном решении японского правительства. Второе обращение американского президента было сделано в тот момент, когда среди русских политических деятелей происходили горячие споры о том, продолжать ли войну или нет.

В ходе аудиенции у императора посол США “пытался склонить его к точке зрения президента. Рассказывают, что во время этого свидания царь упорствовал в своем отказе пойти на какие-либо уступки; вдруг мимоходом, как бы про себя, он заметил, что можно было бы рассмотреть возможность передачи южной части Сахалина Японии ввиду исторических обстоятельств, связанных с этим островом”. “Подробности свидания американского посла с царем стали известны автору случайно. 27 августа он посетил своего друга в одной из иностранных миссий”, — свидетельствовал К. Исии, и там он узнал, “что произошло во время царской аудиенции. Считая, что такие чрезвычайно важные сведения накануне последнего заседания мирной конференции были ни чем иным, как божьим промыслом”, он поспешил известить премьер-министра о разговоре “между царем и американским послом. Счастливым обстоятельством в этот критический момент была также разница во времени в четырнадцать часов между Токио и Портсмутом”. Тут же было решено “послать делегатам одну за другой две телеграммы, первую — с инструкцией добиться однодневной отсрочки, а вторую — с отменой ранее посланных указаний относительно Сахалина и с полномочием предъявить требование на южную часть этого острова”[116]. Когда в Токио узнали о том, что российский император готов уступить южную половину Сахалина в инструкции для японской делегации было внесено такое изменение: правительство микадо решило “отказаться от требований уступки целого Сахалина, и, делая последнюю уступку, соглашается на половину острова”[117]. К тому моменту Ю. Комура уже узнал о согласии России на уступку Южного Сахалина от С.Ю. Витте, и ему требовалась только санкция из Токио, чтобы принять последнее российское предложение[118].

Изыскания петербургского историка И.В. Лукоянова показывают, что “утечка” информации была организована из посольства США в С.-Петербурге через британские каналы. Как известно, связующим звеном между двумя посольствами был Спринг Райс. 13 (26) августа британский посол Ч. Хардинг, со ссылкой на слова Мейера, сообщил о содержании его разговора с императором в Лондон. Примечательно, что это сообщение было перлюстрировано[119]. Таким образом, российскому правительству сразу же стало известно об “утечке”, и вполне возможно, что этот фактор также сыграл свою роль в том, что император занял столь непреклонную позицию по отношению к последующим американским инициативам и отказывался даже обсуждать новые предложения, исходившие из Вашингтона. А уже на следующий день от британского посла в Токио о согласии Николая II на уступку половины Сахалина стало известно японцам[120]. Допуская такую “утечку” информации, Мейер прекрасно знал, что делал и куда она попадет. Поделиться с англичанами конфиденциальной информацией без санкции президента он не мог[121]. Очевидно, именно необходимостью согласовать этот шаг с Вашингтоном и объясняется трехдневная задержка с оповещением англичан, а через них — японцев.

По всему видно, что Т. Рузвельт был взбешен своей последней неудачей. Для него успех переговоров становился вопросом личного престижа, а возможный провал миротворческой миссии означал бы пятно на его репутации. Добившись с помощью Мейера двух серьезных успехов — сначала вынудив Россию принять его посредничество, а затем заставив ее расстаться с половиной Сахалина, — президент США возомнил себя вершителем судеб войны и мира. Поэтому неожиданный отпор, полученный от русских на завершающей стадии переговоров, лишил Рузвельта привычного самообладания. Комментируя возможную неудачу президента в деле миротворчества, Р.Р. Розен заметил: “…зачем Рузвельт вмешался в наши переговоры, пусть несет теперь ответственность”[122]. Согласившись на предложенный русскими компромисс, японцы спасли репутацию президента. Окончательно спорный вопрос был разрешен в Портсмуте 29 (16) августа. После заявления об отказе России платить за северную половину Сахалина и последовавшей за этим паузы “Комура прервал молчание и совершенно спокойным голосом сказал, что японское правительство, стремясь восстановить мир и привести к успешному концу переговоры, изъявляет согласие на предложение России разделить Сахалин пополам без уплаты денежного вознаграждения”. “Этот был решающий момент наших переговоров”, — вспоминал Коростовец[123].

Рузвельт писал в этот день:

<...> как бы не были плохи китайцы, никакие человеческие существа, черные, желтые или белые, не могут быть столь лживыми, неискренними, самонадеянными — короче говоря, настолько ненадежными во всех отношениях, как русские при их нынешней системе. Я и прежде был настроен прояпонски, но после общения с мирными уполномоченными я склоняюсь на сторону японцев намного сильнее, чем когда-либо[124].

Никогда ни до, ни после этого президент не допускал подобных выражений по отношению к России и русским, вырвавшихся у него в состоянии крайнего раздражении. Его гнев вполне объясним, но любой российский дипломат мог бы привести немало примеров неискреннего поведения самого Рузвельта, как и примеров, мягко говоря, дезинформации партнеров с его стороны. Президент США не был до конца искренен даже со своим доверенным посланцем, отправленным с нелегкой миссией в С.-Петербург. Только по возвращении на родину Мейер с большим удивлением узнал, что инициатива мирных переговоров исходила от Японии[125]. Что же касается самонадеянности, то вряд ли кто-нибудь из участников Порстсмутских переговоров мог равняться в этом отношении с Теодором Рузвельтом. Приобретенный в Портсмуте опыт навсегда отбил у него охоту заниматься миротворчеством и в последующем он неизменно отказывался от подобных предложений. Присуждение же Т. Рузвельту “Нобелевской премии мира” в 1906 г. стало первым звеном в цепи других курьезов, которые сопровождали всю историю присуждения этой своеобразной награды вплоть до самого последнего времени.

Отвечая Дж. Кеннану, занимавшемуся на протяжении всей войны антирусской агитацией, Рузвельт отвергал его обвинение в том, что мир был заключен в ущерб Японии, указав, что именно ее насущные потребности и горячее желание ее правительства привели к мирной конференции. Главный “друг русской свободы” обвинял президента даже в том, что из-за него Япония не получила весь Сахалин. “Делая все, что я мог, я не сумел побудить царя уступить более, чем южную половину Сахалина”, — писал в ответ президент. Он не советовал японцам уступать в вопросе об острове, продолжал Рузвельт, и определенно выразил свое мнение, что их борьба за него вполне оправдана. Однако японские делегаты не последовали его советам, уступив Северный Сахалин, и заключили такой мир, который они сами захотели[126]. Президент полагал, что через Мейера мог бы добиться от императора уплаты за северную часть Сахалина примерно как за Аляску, если бы японцы сами не согласились на раздел острова. Но в целом, по его утверждению, мир все же больше соответствовал интересам Японии[127].

Рузвельт по справедливости оценил вклад Мейера в успех своей посреднической миссии. В “Автобиографии” он писал, что Мейер “оказал буквально неоценимую помощь, заставляя себя встречаться с царем в критические моменты переговоров, когда для меня было уже невозможно успешно действовать через представителей царя”[128]. Президент особо подчеркивал ту роль, которую посол сыграл в принятии решения об уступке Южного Сахалина, “без чего мир не мог быть достигнут”, и заключал: “Мейер сполна оправдал свое назначение”[129]. “При выполнении своей деликатной работы президент Рузвельт получил очень эффективное содействие со стороны американского посла в России, г-на Джорджа фон Л. Мейера, который проявил исключительно тонкое понимание, безошибочное суждение и искусное обращение с тем человеческим материалом, с которым ему пришлось иметь дело”, — писал Р.Р. Розен[130].

“Обращение к деталям русско-японских переговоров заставляет оценивать роль Витте с большей сдержанностью, чем принято в литературе”, — заключал И.В. Лукоянов. В этой истории проявились его “жажда власти, стремление вернуться на первые роли любой ценой. Витте ради этого был готов пойти на куда более существенные уступки японцам, чем те, которые все-таки были зафиксированы в окончательном тексте соглашения”[131]. Соглашаясь с такой оценкой, представляется необходимым более подробно обосновать ее, поскольку сложившаяся к настоящему времени историографическая ситуация не позволяет ограничиться простой, хотя и совершенно очевидной констатацией. Возвращаясь к оценке роли “первого уполномоченного” России на переговорах в Портсмуте, необходимо, прежде всего, отметить, что отечественная литература, посвященная ему, зачастую носит апологетический характер и базируется на некритическом использовании мемуаров самого Витте. Однако, как заключают авторы посвященной им источниковедческой работы, “специальное исследование различных сюжетов мемуаров чаще всего обнаруживают картину, противоположную той, которую Витте стремился создать как в них, так и в инспирированных им публицистических произведениях”[132]. Один из современников Витте, высоко в целом ценивший его заслуги, замечал по этому поводу: “К несчастью для своей репутации, Витте оставил свои мемуары”, которые “обнажают его неискоренимую нравственную вульгарность”[133]. В.Н. Коковцов хорошо показал, “как ограждали свои личные интересы такие строгие судьи других, каким был хотя бы граф Витте, по напечатанным мемуарам которого все были или глупы, ничтожны или корыстолюбивы, и только он один был бескорыстен”[134].

По возвращении из Портсмута С.Ю. Витте рассказывал, будто бы это он вынудил Т. Рузвельта, а через него и японцев отказаться от половины Сахалина[135]. Он приписывал себе все заслуги по заключению мира, но вину за уступку Южного Сахалина перекладывал на императора. Витте утверждал в своих воспоминаниях: “Единственная существенная уступка в смысле инструкции государя, мне данной, которая была сделана — это уступка Южного Сахалина, и ее сделал сам государь. Сия честь принадлежит лично его величеству, я, может быть, ее не сделал бы, хотя нахожу, что государь поступил правильно, так как без этой уступки едва ли удалось бы заключить мир”[136]. При этом наш мемуарист скромно умалчивал о тех огромных усилиях, которые он приложил, чтобы склонить Николая II к этой уступке, а также о том, что сам он предлагал отдать японцам весь Сахалин.

Господствующий в литературе апологетический подход объясняется недостаточным вниманием исследователей к тем источникам, данные которых не соответствуют культивируемому либеральной историографией образу “великого реформатора”. Между тем характеристики личности графа С.Ю. Витте, данные людьми, которые его хорошо знали, позволяют лучше понять мотивы его поведения в Портсмуте. “Самовозвеличивание, присвоение себе небывалых деяний, похвальба тем, чего не было на самом деле, не раз замечалось людьми, приходившими с ним в близкое соприкосновение”, — вспоминал В.Н. Коковцов[137]. “В высшей степени властолюбивый” Витте, по его убеждению, был даже готов допустить страну до катастрофы. “И тогда снова выступит он в роли спасителя, как выполнил он эту роль после японской войны, в Портсмуте”[138].

Характерно первое впечатление государственного секретаря А.А. Половцева от знакомства с С.Ю. Витте в 1892 г.: “По-видимому, очень умен, сдержан, будет полезен в своем ведомстве, но в смысле честности, добросовестности, не внушает никакого доверия”[139]. У деятелей типа Витте, писал он позднее, “такие ухватки, что их и в дворницкую еле пустить можно”[140]. Говоря далее о “шайке ничтожных по нравственным и умственным качествам людей, кои окружают государя и пользуются властью прежде всего для улучшения собственных своих делишек”, как наглядный пример Половцев опять приводил Витте[141]. Не случайно А.Е. Конкевич (Беломор), отставной военный моряк и известный беллетрист, много лет проработавший с Витте, называл его “самым умным мошенником из всех встречавшихся в жизни”[142].

По мнению князя В.П. Мещерского, в деятельности Витте ощущался “недостаток государственного образования”. Помимо этого, “литература всего образованного мира и русская, мир искусств, знаний, истории — все это было для него чужое и очень мало известное”. Такие “крупные пробелы в его образовании сказались после, когда он занял высокое положение в государственной иерархии и должен был из специалиста-техника превратиться в государственного человека”. И когда “ему пришлось играть первую роль на сцене государственного управления, его большой ум, его дарования, его энергия не могли помешать отсутствию политического европейского образования и недостаточному знанию России, являться непобедимыми препятствиями к успеху в его новой государственной деятельности”[143]. Вспоминая подъем Витте “на огромную высоту и бессилие на ней удержаться”, Мещерский заключал, что его “главное несчастье заключалось в том, что он не сумел остаться самородком, а захотел украшаться мишурой vanitatum (тщеславия)”[144].

Примерно так же характеризовал С.Ю. Витте барон Н.Е. Врангель. “Государственным человеком, в европейском смысле, Витте назвать нельзя, ибо ни установленного плана, ни цели у него не было. В общей политической обстановке он не разбирался, а без этого государственным человеком быть нельзя”, — писал он. “Витте цели не имел и даже ее не искал. Его цель была власть; он ее достиг, и этого с него было достаточно. Он был не государственный муж, а временщик; очень умный, очень работоспособный и особенно ловкий человек, даже гигант, если хотите, но гигантом казался оттого, что был окружен ничтожными пигмеями”[145].

“Мужиковатый гигант, завоеватель, самодержавный делец, Витте азартно ломил свое, сокрушая все преграды данной ему от Бога силищей”, — вспоминал бывший чиновник канцелярии Комитета министров И.И. Тхоржевский. Он “был на редкость невежественным человеком, по крайней мере в области наук общественных: права, истории, литературы, политики (даже в экономике он брал больше чутьем). Жил — сегодняшним днем, умело маневрируя среди очередных затруднений. Не имел никаких политических убеждений”[146]. Его поражала в Витте “смесь невежественного вульгарного обывателя и гениального дельца огромного калибра и силы, с прирожденной политической интуицией”[147]. “Это был редкий русский самородок — со всеми достоинствами этого типа и с большими его недостатками”, — писал П.Н. Милюков. “При неудаче он становился страстен и несправедлив, никогда не винил себя, чернил людей, ненавидел противников. Наткнувшись на препятствие, которого одолеть не мог, он сразу падал духом, терял под ногами почву, бросался на окольные пути, готов был на недостойные поступки”. Кадетский лидер особо отмечал самоуверенность Витте, его эгоцентризм и “дилетантство в политике”[148]. После отставки, воспоминал П.Н. Милюков, весь “остаток жизни он прожил в страстной мечте вернуться к власти”[149].

Принимая во внимание эти и многие другие характеристики Витте, не приходится удивляться его поведению в период русско-японской войны. А.С. Суворин вспоминал, как в начале войны в разговоре с ним С.Ю. Витте заявил, что Россия не может воевать, а окраины империи вообще того не стоят. “Значит, окраины можно и не защищать. Умный человек, а сколько он вредных глупостей наделал и сколько глупостей наговорил”, — замечал по этому поводу Суворин[150]. В Портсмуте Витте рассчитывал самостоятельно договориться с японцами, поэтому легко согласился на их предложение вести самые важные переговоры только между уполномоченными, без участия экспертов. Так наиболее опытные члены русской делегации Ф.Ф. Мартенс и Д.Д. Покотилов оказались не у дел[151]. В ходе переговоров “первый уполномоченный” игнорировал мнения других членов российской делегации, возражавших против неоправданных уступок японцам, а впоследствии пытался исказить их взгляды. Как утверждал Р.Р. Розен, он был сторонником продолжения войны, но С.Ю. Витте спешил с заключением мира. Главный пункт несогласия между двумя уполномоченными заключался в следующем: Розен полагал, что, заключая скорый мир после серии военных неудач, не дав армии реабилитировать себя и не дождавшись вполне вероятных успехов, можно было подстегнуть революцию. Витте, наоборот, видел в скорейшем мире средство сдержать революцию[152]. Октябрьские события 1905 г., начавшиеся в России сразу после ратификации Портсмутского мира, показали, кто оказался прав в этом споре.

Еще более решительно против уступок японцам был настроен советник российской делегации по вопросам международного права Ф.Ф. Мартенс, который изначально не хотел участвовать “в этом позорном для России деле”[153]. Мартенс, ясно видевший “тщеславие и самолюбование” Витте, очень критически оценивал стиль его работы как дипломата. В качестве наиболее показательного примера он приводил переговоры относительно статьи Портсмутского договора, посвященной Южному Сахалину. Ознакомившись с протоколами заседания от 29 (16) августа, на котором Ю. Комура сообщил о согласии Токио на раздел Сахалина, Мартенс был поражен дилетантизмом “первого уполномоченного”. “Самые запутанные вопросы ему казались простыми”, — замечал он по этому поводу. Сделав, например, заявление об уступке Южного Сахалина, Витте добавил, что японцы не должны возводить на нем военных укреплений. При этом он не представил письменного проекта соответствующей статьи (“Я бы ему сделал!” — восклицал по этому поводу Ф.Ф. Мартенс). В противоположность этому при редактировании статьи о демилитаризации острова японский делегат заявил: “На взаимной основе”, и тут же вручил заранее подготовленный проект. “Витте – умнейший человек, — заключал Мартенс, — но он не знает дипломатической практики. Можно быть великим министром финансов и все-таки ничего не понимать в ведении дипломатических дел”[154]. Для знаменитого российского юриста заключенный в Портсмуте договор навсегда остался “позорным миром”.

“Витте произвел на меня большое впечатление, когда был здесь, но отнюдь не самое приятное”, – сообщал Т. Рузвельт своему британскому советнику после завершения переговоров. В беседах с президентом глава российской делегации многословно обличал порядки, царившие на его родине, и изображал себя сторонником радикальных реформ. “Но он произвел на меня впечатление также тем, что был озабочен своим собственным благополучием намного больше, чем благом своей нации, и потому, что оказался крайне циничным, неискренним и неразборчивым в средствах”, — писал американский президент[155]. Характеризуя С.Ю. Витте, он отмечал “его откровенное пренебрежение этическими соображениями”[156]. Мейер давал более мягкую оценку российскому уполномоченному, ограничившись кратким, но характерным замечанием: “Он финансист, не государственный деятель и даже не практичный политик”[157].

О несостоятельности Витте как дипломата свидетельствовало уже его решение продолжать строительство Великого Сибирского пути не по российской, а по китайской территории. Все последовавшие на Дальнем Востоке события были лишь следствиями этого фатального для России шага. Северо-Восточный Китай в конце XIX в. превратился в центр ожесточенного международного соперничества, поэтому выдвигать свои претензии на этот регион означало навлечь на себя гнев всего “цивилизованного человечества”, не говоря уже о Японии. Россия проиграла войну не столько ей, сколько стоявшей за спиной Японии международной коалиции, причем, проиграла еще до начала боевых действий. А столкновение с Японией стало прямым результатом недальновидной политики С.Ю. Витте. В своих расчетах он руководствовался логикой провинциального бухгалтера, но никак не гением государственного деятеля. О его неспособности понимать реалии мировой политики говорит и бездумная приверженность химерической идее тройственного альянса России, Франции и Германии в тот самый момент, когда Франция уже заключила свою “антанту” с Великобританией. Некомпетентность и безответственность Витте, помноженные на его тщеславие, проявились и в тех “миротворческих” интригах, которые он вел в годы Первой мировой войны.

В отличие от Николая II, Т. Рузвельт точно знал, чего он хотел и как добиться намеченной цели. Представитель США в С.-Петербурге также превосходил по всем параметрам главного российского уполномоченного в Портсмуте. В эпоху русско-японской войны в России просто не было государственных деятелей такого масштаба, как Т. Рузвельт и Дж. фон Лангерке Мейер, поэтому “посредники” могли с успехом навязывать свое мнение психологически более слабым партнерам. В Японии таких деятелей не было тоже, поэтому в ходе Портсмутских переговоров Россия проиграла не столько японской, сколько американской дипломатии, которая вынудила ее на серьезные уступки, включая сдачу Южного Сахалина.