Прогрессивная эра в США: современное прочтение

В.В. Согрин

Согрин Владимир Викторович — доктор исторических наук, профессор, руководитель Центра североамериканских исследований. Институт всеобщей истории РАН, главный редактор журнала “Общественные науки и современность”.

Период с 1900 г. до Первой мировой войны традиционно обозначается в американской историографии как Прогрессивная эра. Прогрессивная эра, получившая свое название от прогрессивного движения и прогрессистов, появившихся в начале XX в. и выдвинувших цель очищения Америки от накопившихся социальных пороков, выступает в сравнении с предшествующим периодом как эпоха всесторонних и позитивных реформ. В исторической науке по поводу перипетий этой эпохи и ее итогов имеются серьезные различия. Историки расходятся в вопросах о причинах и истинных мотивах предпринятых тогда реформ, их движущих силах. Разногласия существуют в центральном вопросе: в какой мере было ограничено экономическое господство большого бизнеса, оформившегося в последней трети XIX в., сокращена политическая коррупция, пресечены олигархические тенденции, восстановлена и упрочена демократия?

В американской историографии на ведущем месте неизменно находятся течения и школы, которые выставляют Прогрессивной эре высокую позитивную оценку. Впервые она получила солидное обоснование еще в 1915 г. в работе Б. Де Витта[1], вошедшей в историографическую классику. В середине ХХ в. ее новое обоснование было дано в книгах таких маститых историков, как Р. Хофстедтер и Э. Голдман[2]. Прежнее представление о Прогрессивной эре как выступлении народа против привилегированного экономического и политического меньшинства было критически переосмыслено, прогрессистское движение рассматривалось как более противоречивое и узкое, в котором преобладал средний класс и которое возглавлялось представителями элитных групп, озабоченных укоренением в стране опасных экономических и социальных антагонизмов. Но результаты Прогрессивной эры, безусловно, представлялись позитивными, она рассматривалась как первый и основополагающий этап в становлении американского государства всеобщего благосостояния. Приоритетная роль в прогрессистских преобразованиях закреплялась за просвещенными национальными лидерами[3].

Следующее обновленное обоснование “оптимистического” взгляда на Прогрессивную эру было дано в исследованиях С. Хейса и Р. Уиба[4]. Их концепция, получившая название “организационной”, рассматривала прогрессистские преобразования как закономерное приведение социальных и политических структур американского общества в соответствие с фундаментальными экономическими и организационно-технологичскими изменениями, происшедшими в десятилетия после окончания Гражданской войны. У Хейса и Уиба появилось много последователей, но были и критики. Те, кто критиковал концепцию Хейса-Уиба, особенно подчеркивали ее “механистический” характер, отказ от рассмотрения глубоких социально-политических конфликтов и драм, которые непосредственно вызвали к жизни прогрессистские реформы. Со временем влияние концепции Хейса-Уиба среди американских историков стало ослабевать, чего нельзя сказать об “оптимистической” интерпретации Прогрессивной эры в целом — и на современном этапе она пользуется наибольшей поддержкой в профессиональной среде[5].

Наибольшее количество исследований, заключающих “пессимистический” взгляд на Прогрессивную эру, появилось в США в 60–70-е гг. прошлого века. Главными среди них стали фундаментальные труды леворадикального историка Г. Колко, в первую очередь, его монография 1963 г. “Триумф американского консерватизма”[6], вошедшая в классику американской исторической науки. Согласно концепции Колко, обосновывавшейся при помощи богатого фактического материала, инициатором и движущей силой прогрессистских преобразований были экономические и политические элиты, которые, однако, вопреки интерпретациям историков-“оптимистов”, были озабочены не утверждением “всеобщего благосостояния”, а спасением и укреплением собственной классовой гегемонии в системе американского капитализма. Те, кто знаком с работами советских историков о Прогрессивной эре, безусловно, увидят сходство между их выводами и концепцией Колко. Признавая это, замечу вместе с тем, что работам Колко присуща большая фактическая фундированность, придающая, как следствие, и большую глубину его обобщениям — концепциям “корпоративного либерализма” и “политического капитализма”. Отмечу также, что, на мой взгляд, концепциям уже и Колко и советских историков присущи односторонность, абсолютизация роли “защитной реакции” верхов в происхождении и преобразованиях Прогрессивной эры.

Этот период имел генетические связи и сходство с протестными выступлениями последней трети XIX в. (“Позолоченного века”), Прогрессивная эра позаимствовала многие требования популистского движения, восприняла и развила свойственную практически всем социальным движениям предшествующей эпохи критику антиобщественных действий большого бизнеса и политической коррупции. Но она имела и важные отличия, главное среди которых заключалось в том, что движение за реформы в начале ХХ в. приобрело общенациональный характер, в него вовлеклись многие общественные слои и классы. Как отмечал современный историк Р. Маккормик, “прогрессизм был первым (и, возможно, единственным) реформаторским движением, охватившим всю американскую нацию”[7]. Но роль разных социальных групп была неоднозначной и неодинаковой. Центральное место в реформаторском движении начала ХХ в. заняли городские (и это тоже важное отличие от протестных движений “Позолоченного века”, в которых все же преобладало фермерство) средние слои, а политическое лидерство постепенно перешло к просвещенной элите. Также можно отметить, что роль разных общественных групп на разных этапах прогрессивного движения была неодинаковой. Своим же рождением, как и быстрым оформлением в массовое общенациональное явление, оно обязано поразительной по масштабам разоблачительной журналистской кампании начала ХХ в., вошедшей в исторические анналы как “разгребание грязи”.

Социальная критика звучала на страницах американских газет и журналов и в конце XIX в., но с начала нового столетия она приобрела необычайно жесткий, целенаправленный и доказательный характер. Родилась критика, отмеченная высоким журналистским профессионализмом и получившая незамедлительно широчайший отклик в американском обществе. Как правило, начало движения “разгребателей грязи” связывают с публикацией в 1902 г. в “Макклюрз мэгэзин” статьи Л. Стеффенса (в соавторстве с К. Уэтмором) “Времена Твида в Сент-Луисе”. Блестяще документированная и не менее блестяще написанная статья о всеохватывающей коррупции политиков и чиновников в крупном центральноамериканском городе произвела эффект взорвавшейся бомбы. Номер “Макклюрз мэгэзин” был раскуплен за один день, статья Стеффенса приобрела общенациональную известность. Издатель журнала понял, что напал на “золотую жилу”, и обратился к разоблачению всех и всяческих пороков бизнеса и политической власти. Тиражи “Макклюрз мэгэзин” взмыли вверх. Десятки издателей мгновенно оценили коммерческие возможности “разгребания грязи” и распахнули свои журналы и газеты для сотен журналистов, обладавших способностью добывать “горячие” факты из деятельности и жизни сильных мира сего и излагать их в острой манере. Альянс предприимчивых издателей и критически настроенных журналистов дал поразительные результаты. Журналы, вставшие на тропу разоблачений, среди которых “Арена”, “Эврибодиз”, “Кольерз”, “Индепендент”, “Америкэн”, “Космополитэн”, “Мэнсиз”, “Хемптонс”, стали первыми по-настоящему массовыми в США. Самые яркие среди журналистов — “разгребателей грязи”, среди них Л. Стеффенс, Р. Бейкер, А. Тарбелл, Ч. Конноли, Т. Лоусон, Д. Филлипс, И. Рассел, приобрели общенациональную известность и по популярности встали в один ряд со знаменитыми политиками, бизнесменами, деятелями искусств. Хлесткие названия их статей – “Враги республики”, “Предательство сената”, “Бешеные финансы” — превратились в общенациональные клише для обозначения коррумпированных и аморальных политиков, промышленников, финансистов.

“Разгребание грязи” охватило все штаты и города, журналистская кампания по разоблачению противоправных и откровенно преступных деяний “капитанов индустрии”, да и просто нечистых на руку бизнесменов, партийных боссов, законодателей, чиновничества приобрела характер общенационального социального протеста и породила широкие выступления общественности за устранение выявленных пороков. Одну из ведущих позиций в этих выступлениях с самого начала заняли представители церкви. Первыми критиковать “новый индустриализм” начали протестанты. Еще в конце XIX в. они подвергли острому бичеванию аморальные действия нуворишей, решительно отвергли социал-дарвинистскую апологию “наиболее приспособленных” индивидуумов, осудили крайности неравенства и массовую нищету. Формулируя позитивную платформу, они решились на пересмотр традиционной и основополагающей протестантской концепции “личного спасения”, выдвинув во главу угла своих проповедей новую концепцию “социального спасения”. Суть ее заключалась в том, что в новой общественной ситуации спасение каждой личности только с помощью собственных усилий было невозможно, целью должно было стать спасение целого социального организма усилиями всего общества. Лидеры нового протестантского течения, получившего название социального евангелизма, намеревались увлечь за собой широкие социальные слои, в т. ч. и особенно бедствующих фермеров и рабочих[8].

Наиболее активными выразителями социального евангелизма выступили представители баптистской церкви. Созданное ими “Братство царства божьего” не только проповедовало в рабочих кварталах, но оказывало пролетариату практическую помощь, поддерживало забастовки, в т. ч. и радикальные. Один из организаторов братства, У. Раушенбуш, выдвинулся в лидеры социального евангелизма в начале ХХ в. Его проповеди были сродни разоблачениям “разгребателей грязи”: паства внимала гневным осуждениям преступлений “баронов-грабителей”, эксплуатации женщин и детей, массовой бедности и проституции, как и многих других социальных пороков, привнесенных корпоративной Америкой. Усилия Раушенбуша и других баптистских проповедников находили поддержку со стороны все новых и новых протестантских деноминаций, и в 1908 г. более 30 из них объединились в национальную организацию социального евангелизма — Федеральный совет церквей Христа. Все 16 пунктов одобренного им “Кредо” были посвящены рабочему классу, требованиям решительного улучшения условий его существования. Особая ответственность за ликвидацию общественных пороков возлагалась на государство[9].

Менее заметной была реформаторская активность католической церкви, но и ей нашлось место в прогрессивном движении. Важным источником для социальных проповедей католических священников служила папская энциклика 1891 г. “Рерум новарум”. В целом социально-реформаторские усилия американских церквей серьезно поспособствовали формированию и росту национального реформаторского сознания, как и формулированию практической повестки национальных реформ. Но все же главную роль в выработке цельной идеологии прогрессивного движения, как и развернутой программы практических преобразований, сыграли светские интеллектуалы, среди них и представители академической общины.

Вряд ли будет преувеличением утверждать, что никогда прежде академическая община не оказывала такого воздействия на умонастроения и устремления американской нации, как в десятилетия перед Первой мировой войной. Консервативная часть академической общины сыграла свою роль в пестовании и распространении социал-дарвинистских, а в более широком плане “грубо-индивидуалистических” доктрин, но серьезного, к тому же все более возраставшего влияния смогла добиться ее либерально-реформаторская часть. Среди представителей академической общины первым, еще в конце XIX в., вызов “грубому индивидуализму” бросил социолог Л. Уорд. Он категорически отверг как псевдонаучные доктрины У.Г. Самнера и в целом социал-дарвинизма, утверждавшие, что в обществе, как и в природе, прогресс возможен только на основе “естественного отбора”. Уорд доказывал обратное: человек и общество изменяют окружающую среду, демонстрируя свое превосходство над “другими биологическими видами”[10].

Эта формула направлялась Уордом против главной заповеди национального индивидуалистического кредо — идеи государственного невмешательства: если весь комплекс социально-политических учреждений — правительство, законодательство и т. п. — был продуктом изобретательской способности, утверждал он, то попытки преобразовать или несколько изменить его относятся к тому же разряду, что и попытки учредить его, и так же нормальны. Уорд вопреки Самнеру и его школе, объяснявшим общественное неравенство различием врожденных способностей индивидуумов, доказывал, что представители разных социальных слоев были поставлены в неравные условия обстоятельствами рождения и располагали не естественными, а, в первую очередь, искусственными неравными возможностями. Их и требовалось устранить с помощью социального мелиоризма — так назвал Уорд свой метод исправления общественных пороков. Он сформулировал важнейшие принципы обновления основополагающей национальной идеологии – либерализма. Этот обновленный вариант со временем стали называть новым, или социальным, либерализмом. С середины XX в. именно этот вариант стал отождествляться в Соединенных Штатах с либерализмом в целом. Традиционный же, или классический, либерализм, обретший ипостась “грубого индивидуализма”, со временем, а с середины XX в. окончательно стал отождествляться в США с консерватизмом[11].

В конце XIX в. кроме Уорда с критикой классических доктрин индивидуализма выступила и группа реформистски настроенных экономистов, сплотившихся в 1885 г. в Американскую экономическую ассоциацию. Излагая кредо ассоциации в подходе к социально-экономическим проблемам Америки, один из ее лидеров Г. Адамс доказывал: “Совершенно очевидно, что восстановление утраченной гармонии предполагает обоснование новой системы этики, нового определения прав и обязанностей индивидуумов, а также новых определений свободы и либерализма, которые должны быть впоследствии включены в существующую систему законодательства”[12]. Наиболее плодотворным среди экономистов новой волны оказался Р. Илай, выдвинувший целый ряд важнейших доктрин социального либерализма. Классическую либеральную концепцию свободы он осудил как негативную, противопоставив ей концепцию позитивной свободы: государству предлагалось провести разнообразные реформы в интересах рабочих, фермеров, безработных и одновременно регламентировать экономические свободы предпринимателей. Это, отмечал он, возможно и “уменьшит количество теоретической свободы”, но зато будет способствовать развитию “практической свободы” всех членов общества. По-новому Илай подошел и к определению права на частную собственность. В последней им выделялось две стороны — индивидуальная и социальная. Он реанимировал идею Джефферсона, Франклина и Пейна о собственности как общественном установлении и, обнаружив в ней социальный элемент, предлагал обществу узаконить свое право вмешиваться в ее развитие. Илай неизменно доказывал, что в новых экономических условиях, когда на господствующую позицию вышел большой бизнес, классический абсолютный индивидуализм оборачивался тиранией горстки крупнейших корпораций, поэтому общество должно было сделать выбор в пользу регулируемого, или просвещенного, индивидуализма[13].

Социальный либерализм обрел подлинную жизнь с наступлением Прогрессивной эры, когда в его поддержку выступили не только представители академической общины, но и самые разные слои интеллигенции. Его идеи заполнили прессу, зазвучали в избирательных кампаниях, стали овладевать сознанием широких масс. Среди идеологов либеральных реформ известность и влияние приобрел нью-йоркский журналист и издатель, основатель знаменитого либерального журнала “Нью Рипаблик” Г. Кроули. Его книга “Будущее Америки”, вышедшая в 1909 г., стала настольной для многих и многих либерально-реформистских политиков. Теодор Рузвельт, связавший себя в те годы с реформаторской деятельностью и возглавивший Прогрессивную партию, костяк которой составили сторонники реформ из Республиканской партии, воспринял сочинение Кроули как откровение. Прочитав работу, Рузвельт отослал автору восторженное письмо: “Не помню, приходилось ли мне читать книги, которые бы обогатили меня, подобно Вашей… Я буду свободно пользоваться Вашими идеями в речах, которые собираюсь произнести”. Доктрина нового национализма, развитая в книге Кроули, не нуждалась, по словам Рузвельта, “ни в каких поправках”. И позднее Рузвельт определял сочинение Кроули как “наиболее полное и глубокое исследование национальных условий из всех книг, появившихся за многие годы” и как “истинную книгу Прогрессивной партии”[14].

Осознавая остроту экономических, социальных и политических проблем монополизирующейся Америки, Кроули попытался увязать их с особенностями национальной политической традиции. В своей книге он подверг всесторонней и впечатляющей критике политические “ошибки” двух главных, по его убеждению, американских отцов-основателей, Джефферсона и Гамильтона. Кроули объявил Джефферсона главным архитектором американской демократической мечты о равенстве возможностей сограждан и приобщении каждого из них к экономическому благополучию. Но, сокрушался Кроули, Джефферсон не смог верно определить средства достижения великой цели: его формула “лучшее правительство то, которое меньше правит” обозначила в качестве средства реализации этой цели индивидуальное самоутверждение и, как результат, пустила “великую американскую мечту” на самотек. Правда, отмечал Кроули, в период до Гражданской войны концепция Джефферсона еще действовала, причем порой весьма успешно, но затем, особенно же с образованием мощных предпринимательских объединений и профсоюзов, не оставлявших независимым индивидуумам шансов на успех, она потерпела крах.

“Великая американская мечта” Джефферсона, по убеждению Кроули, могла быть утверждена в новых условиях только с помощью иных средств. И эти средства содержались в концепции не кого иного, как главного антагониста Джефферсона, Александра Гамильтона. Гамильтон выдвинул концепцию сильного центрального правительства, он справедливо отверг как несостоятельную и вредную доктрину суверенитета штатов, он же обосновал идею сильной президентской власти. Но Гамильтону была присуща собственная ошибка: он хотел поставить сильное центральное правительство на службу интересам северо-восточной буржуазии, что было неприемлемо для американцев. Ошибка Гамильтона, доказывал Кроули, должна быть, безусловно, исправлена, но его великая идея сильного национального правительства заслуживала права на существование и включение в национальную политическую традицию. Только это сильное национальное правительство могло быть поставлено на службу всеобщему благоденствию и социальному миру. Это и будет Новым национализмом — сильное национальное правительство на службе всеобщего благоденствия[15].

Идея Кроули о необходимости возвысить национальное правительство над всеми, даже самыми могущественными социальными интересами нашла самую широкую поддержку среди либерал-реформаторов. В этой идее они увидели чуть ли не панацею. Но вот в вопросе о том, каким должно быть это новое государство, среди либералов возникли разногласия. Кроули относился с недоверием к демократическому правлению “посредством народа” и полагал, что в переходную эпоху, которую переживали США, национальное единство могло быть утверждено только сильной рукой. Прямую демократию он не считал приемлемой и по той причине, что народ, по его убеждению, действовал в большинстве случаев иррационально, полагаясь на слепое чувство социальной справедливости, а не на принципы экономической и политической целесообразности. Кроули требовал вверить судьбы нации просвещенному национальному лидеру и его команде.

Подобным образом рассуждали далеко не все либералы. Многие из них полагали, что прогрессивные экономические и социальные реформы не могли быть проведены в США как раз из-за недостаточного демократизма государственной системы. В начале XX в. громко прозвучали голоса Дж. Смита и Ч. Бирда, выступивших с фундаментальными исследованиями о происхождении американского государства. Они выдвинули концепцию о консервативных намерениях отцов-основателей США, воплотивших в федеральной Конституции разнообразные доктрины, призванные защитить классовые интересы собственников и блокировать обновленческие устремления народа[16]. От прошлого перебрасывался мостик в современность: приводились многочисленные примеры, свидетельствовавшие, что Верховный суд и сенат в строгом соответствии с предначертанием отцов-основателей “хоронили” демократические законопроекты.

В начале ХХ в. широкую популярность завоевала книга публициста и политолога У. Уэйла “К новой демократии”, в которой доказывалось, что американская политическая система отстраняла большинство нации от государственного управления, превращала государственную машину в орудие элиты, делала ее негибкой, неприспособленной к реформаторскому курсу[17]. Бирд, Смит и Уэйл заняли место на левом фланге либерально-прогрессистского движения. Его представители, подобно популистам, потребовали прямого выдвижения избирателями кандидатов на государственные должности, прямых выборов сенаторов, президента, предоставления народу права законодательной инициативы и признания за народным референдумом главной роли при решении судьбы всех важных законопроектов. За избирателями должно было быть закреплено право на отзыв депутатов и судей.

Среди социальных проблем Америки всеми либералами в качестве главных были признаны проблемы рабочего движения и монополии. В рабочем движении ими были выделены две тенденции: тред-юнионистская и радикально-социалистическая. Опасность для общества, по их убеждению, представляла вторая тенденция, что же касается тред-юнионизма, то он, даже выступая в агрессивных формах, преследовал цель улучшения положения рабочих в рамках существующей системы, не посягая на ее органику. Перед государством в связи с этим ставилась задача легализовать первую тенденцию и интегрировать тред-юнионистское движение в американское общество, что являлось наилучшим способом нейтрализации второй тенденции, угрожавшей основополагающим общественным институтам. Были предложены и конкретные реформы по согласованию интересов рабочих и корпоративной Америки. Первым способом смягчения конфликта труда и капитала объявлялось приобщение рабочих к владению акциями предприятия. Вторым способом либералы объявляли введение подвижной шкалы заработной платы, означавшей, что доходы рабочих должны были расти пропорционально доходам предприятия. Многие либералы выступили в пользу законов о минимальной заработной плате и максимальной продолжительности рабочего дня. Активно разрабатывалась программа социального страхования рабочих на случаи болезни, безработицы, наступления старости.

В отношении к предпринимательским объединениям либералы разделились. И здесь их взоры устремились к государству, но политика его мыслилась по-разному. Часть либералов проповедовала ликвидацию монополистических объединений, восстановление и поддержание при помощи государства свободной конкуренции, вместе с которой должна была установиться и столь желанная социальная гармония. Другая часть предлагала признать предпринимательские объединения в качестве новой и более эффективной экономической ступени развития, но вместе с тем требовала от государства создать надежный регулирующий механизм, который позволил бы воспользоваться плодами возросшей экономической мощи общества всем его представителям.

Мощная общенациональная кампания по “разгребанию грязи”, интеллектуальный протест академической общины, как и широких кругов интеллигенции в целом, воодушевляли массы на поддержку разнообразных реформ, которые все чаще стали обозначать как “прогрессивные”. Массовые настроения и выступления в поддержку реформ первоначально формировались на уровне отдельных городов и постепенно поднимались на уровень штатов. Первыми политиками-прогрессистами были мэры городов, такие как Т. Джонсон в Кливленде, С. Джонс в Толидо, С. Лоу в Нью-Йорке, Э. Зейдель в Милуоки, П. Джонс в Миннеаполисе. Как правило, они представляли Республиканскую и Демократическую партии, но в их программах были положения, позаимствованные у популистов и социалистов. Их мероприятия включали освобождение городского управления от коррумпированных политиков, распределение городских подрядов на конкурсной основе, обложение подоходными налогами бизнеса и контроль за игорными домами, контроль за ценами на городском транспорте.

На уровне штатов прогрессисты впервые добились успеха в Висконсине, где в начале ХХ в. губернатором был избран реформистски настроенный представитель Республиканской партии Р.М. Лафоллетт. Он смог в течение короткого срока провести серию демократических реформ: в Висконсине были приняты законы о прогрессивном налогообложении корпораций, о регулировании деятельности железнодорожных компаний, о налоге на наследство, о регистрации лоббистов, которым запрещались тайные связи с законодателями. Был принят закон о выдвижении кандидатов на государственные должности самими избирателями, что серьезно ограничивало власть партийных боссов. Лафоллетт установил тесные связи и привлек к разработке законодательных мер профессуру Висконсинского университета (сотрудничество губернатора-реформатора с академической общиной получило название “висконсинской идеи”)[18]. Вслед за Лафоллеттом реформистски настроенные политики были избраны губернаторами Айовы, Нью-Йорка, Калифорнии, ряда других штатов. Во всех них в течение нескольких лет были приняты законы, аналогичные висконсинским.

Подъем прогрессивных реформ на уровне штатов пришелся на 1903–1908 гг. За пять лет было принято не менее 130 законов, ограничивавших экономическое и политическое влияние большого бизнеса, как и политических боссов.

Количественная характеристика “прогрессивных” законов в штатах в 1903—1908 гг.[19]

Важнейшие типы законодательства	1903–1904	1905–1906	1907–1908	Всего за 1903–1908 гг.
Регулирование лоббизма	0	2	10	12
Запреты на взносы корпораций в избирательные кампании	0	3	19	22
Ограничение или запрет на предоставление госслужащим бесплатных проездных билетов	4	6	14	24
Обязательные праймериз (прямое выдвижение кандидатов на выборах самими избирателями)	4	9	18	31
Регулирование деятельности железнодорожных корпораций	5	8	28	41
Всего	13	28	89	130

Прогрессивное законодательство все более активно выходило и на общенациональный уровень. Его наиболее выдающимися национальными проводниками традиционно признаются Т. Рузвельт, занимавший президентский пост с 1901 по 1909 г., и В. Вильсон, бывший хозяином Белого дома с 1913 по 1921 г. Но если относительно деятельности реформаторов на уровне городов и штатов особо острых дискуссий среди историков нет (мало кто сомневается в искренности их мотивов), то в отношении национальных реформаторов сложились достаточно серьезные разногласия. Многие историки (в первую очередь, американские) считают их искренними выразителями общенационального интереса, но весьма велика и группа исследователей, которая видит в них по преимуществу талантливых политиканов, свершивших мощный социальный маневр в интересах верхнего класса. Поскольку вопрос об истинных мотивах Рузвельта и Вильсона, как и федеральной власти в целом, не утрачивает остроты, считаю необходимым высказать собственные принципиальные суждения. Они неизбежно включают в себя оценки характера американской государственной власти, как и партийно-политической системы в целом. Главными среди этих суждений являются три.

Первое. Американское государство с момента своего возникновения и по сегодняшний день действовало в либерально-капиталистической цивилизации, поэтому вполне естественно, что оно выражало и защищало, как свои собственные, либерально-капиталистические ценности. Но хотя в сохранении и пестовании этих ценностей были, в первую очередь, заинтересованы те, кто может быть непосредственно включен в капиталистические слои и кто составлял меньшинство общества, американское государство трудно назвать государством меньшинства и тем более антинародным. Дело в том, что основная масса американцев всегда разделяла и разделяет эти ценности, поддерживает защищающее их государство, не видит им альтернативы. Даже в эпохи острых социальных конфликтов, к каковым относятся и десятилетия, рассматриваемые в этой статье, большинство участников движений социального протеста хотели глубокой демократизации либерально-капиталистической цивилизации, а не ее разрушения и замены. За партии, защищавшие антикапиталистическую альтернативу, ни разу не голосовало более 10% избирателей. В силу этих причин было бы наивно и антиисторично ожидать появления во главе государства, в т. ч. и среди лидеров государственно-реформаторского курса, сторонников радикальной перетряски, а тем более замены основ общества.

Второе. На американское государство всегда воздействовали разные социальные слои, при этом по мере демократизации избирательного права и политического процесса количество этих слоев увеличевалось и социальная база государства расширялась и демократизировалась. Между разными классами и слоями всегда велась борьба за наибольшее влияние на государство, при этом преимуществами в этой борьбе в силу своих огромных экономических и социальных возможностей располагали верхние классы. Может быть, наиболее ярко это проявилось в рассматриваемый период, когда большой бизнес обратился решительно к подкупу политической власти, щедрой оплате предоставляемых ему государственных услуг и сам все более активно обосновывался на политическом Олимпе. Но и в этот период американское государство и политический класс не превратились в слепое орудие большого бизнеса, внутри них присутствовали и сохраняли реальный вес те, кто был привержен общенациональному интересу, достижению примирения и гармонии интересов разнообразных, в первую очередь, главных общественных классов и слоев. Среди них возникло то убеждение, укрепляемое ростом и радикализацией движений социального протеста, что дальнейшее усиление олигархических черт государственной власти, как и дальнейшее нарастание социальных конфликтов, чревато самыми серьезным последствиями и что по этой причине они должны возложить на себя миссию переосмысления, необходимого ремонта и обновления оснований развития цивилизации США. Ради достижения этой общенациональной цели должно было быть осуществлено необходимое количество либерально-демократических реформ.

Третье. Американская политика, как и экономика, всегда в качестве одного из главных оснований имела рыночные принципы. Политические партии, формировавшие эту политику, соперничавшие за власть, в качестве все более важного ориентира считали улавливание максимального количества голосов, гарантировавшего политическую победу. По мере демократизации избирательного права достижение этой цели предполагало все больший учет интересов средних и нижних слоев. Барометром возникновения кризиса в реализации этих целей являлись переход широких слоев избирателей на сторону новых партий, отказ от участия в выборах, возникновение массовых движений социального протеста, расшатывание устойчивости как двухпартийной системы, так и системы власти в целом. Именно такая кризисная ситуация оформилась на рубеже XIX–XX вв. Неудивительно, что в обеих партиях появились такие лидеры, которые осознавали, что сохранение их позиций на политическом рынке требует необходимых изменений в партийно-политической стратегии, серьезного обновления предлагавшегося американским массам “политического товара”.

К таким прозорливым лидерам относились в Республиканской партии Т. Рузвельт, а в Демократической – В. Вильсон. В свете вышеизложенных соображений их меньше всего можно представлять в качестве неких ловких политиков, вознамерившихся с помощью реформ обмануть массы (именно в таком ключе в основном и характеризовали их советские историки). На самом деле это были именно прозорливые талантливые национальные политики, осознавшие ту меру реформирования общества, которая была необходима для сохранения либерально-капиталистической цивилизации в качестве основополагающей ценности для большинства социальных классов и слоев.

Первым в качестве такого национального лидера выступил Т. Рузвельт. Его приход к власти произошел по воле случая, после трагической гибели в сентябре 1901 г. президента У. Маккинли. Сменив вице-президентство на президентство, Рузвельт в 1904 г. уже по воле избирателей сохранил место в Белом доме до начала 1909 г. За почти 8 лет пребывания у власти он зарекомендовал себя полной противоположностью невыразительных президентов последней трети XIX в. и прочно занял в сознании американцев место в ряду наиболее выдающихся глав государства. Уже вскоре после прихода к власти Рузвельт начал следовать модели президентства, которая прежде пестовалась создателем Демократической партии Э. Джексоном (но к нему Рузвельт не испытывал симпатий) и основателем Республиканской партии А. Линкольном (его Рузвельт считал своим образцом).

В основе этой модели лежало представление о президенте как о подлинном лидере нации, возвышающемся над всеми ветвями власти, уравновешивающем и цементирующем разные общественные интересы и твердо воплощающем свою линию в жизнь. Такой национальный лидер не отдавал предпочтения ни одному из “специальных интересов”, но одновременно все их опекал и разумно защищал, как и подчинял интересу общенациональному. Подобная позиция с самого начала натолкнулась на сопротивление как консервативного руководства законодательной и судебной ветвей, так и консервативного большинства Республиканской партии, насаждавших в течение десятилетий совсем иную схему распределения властных полномочий. Рузвельт им твердо противостоял, а подчас и яростно бичевал “правящую клику Сената, Палаты представителей и Национального Комитета [Республиканской партии. — В. С.]”[20]. Подобных откровений после Э. Джексона не позволял себе никто из его предшественников.

Натолкнувшись на сопротивление законодательной и судебной ветвей власти своим реформаторским начинаниям, Рузвельт стал практиковать “хождения в народ” — частые встречи с массовыми аудиториями простых американцев, поддержка которых позволяла ему представлять себя и свои предложения в качестве “гласа народа”. Политологи С. Милкис и М. Нелсон считают, что Рузвельт дал начало практике риторического президентства, означающего установление активных прямых контактов с гражданами в целях склонить их на свою сторону в споре с другими ветвями власти. В 1905 г., например, во время обсуждения закона Хэпберна, неодобрительно встреченного сенатом, он совершил длительное пропагандистское турне по западным штатам, демонстрируя, что народ поддерживает именно его позицию. Эта тактика Рузвельта оказала воздействие на одобрение в конечном счете закона Хэпберна Конгрессом США[21].

Модель верховного лидера нации Рузвельт весьма настойчиво закреплял и в своих взаимоотношениях с различными общественными классами. Провозглашенный им в начале второго президентского срока Честный курс означал, что среди разных общественных классов у него нет любимчиков, что в отношении всех них он будет вести себя честно и по справедливости. Он отказывался осуждать огульно весь большой бизнес или поддерживать целиком все профсоюзы, но неизменно подчеркивал, что в каждом социальном классе есть хорошие и плохие представители, и цель главы государства заключалась в том, чтобы в равной степени поддержать хорошие тресты и профсоюзы и строго наказать плохие. Он использовал гневные филиппики в отношении “плохого” большого бизнеса, или, по одной из его характеристик, “представителей награбленных состояний – состояний, аккумулированных в гигантских масштабах всеми бесчестными способами,… от угнетения наемных рабочих до… подавления конкуренции и финансовых махинаций с обществом”[22]. Но Рузвельт осуждал и “эгоистичные” профсоюзы, как и не в меру агрессивных разоблачителей-журналистов (именно президент впервые использовал в отношении них язвительное прозвище разгребатели грязи, которое, впрочем, сами журналисты стали носить как орден). Зато хорошим, т. е. готовым достигать взаимопонимания с обществом и властью, представителям большого бизнеса, профсоюзов, журналистики он протягивал руку и оказывал покровительство.

В момент занятия высшего поста в государстве у Рузвельта, согласно его собственному более позднему признанию, не было “никакой продуманной и далеко идущей программы социальных улучшений”[23]. Опираясь на уже приобретенное убеждение в том, что президент должен осуществлять согласительную линию во взаимоотношениях разных социальных сил и в то же время всех их подчинять высшему общенациональному интересу, главной составляющей которого опять-таки были гармония и взаимопонимание всех социальных классов и слоев, Рузвельт начал шаг за шагом предлагать и реализовывать соответствующие конкретные меры. В 1902 г. его правительство потребовало ликвидации железнодорожной империи “Норзерн секьюритис компани” из-за обвинения в нарушении антимонопольного закона Шермана. Несмотря на все попытки Дж.П. Моргана договориться с президентом, железнодорожная корпорация была распущена. В том же 1902 г. Рузвельт решительно вмешался в конфликт между Объединенным профсоюзом горняков и предпринимателями, поддержав требования рабочих. Угрозы президента по адресу бизнесменов вынудили их повысить зарплату рабочим на 10%.

Позиция, занятая президентом конкретно в 1902 г., отнюдь не означала, что он намеревался стать “разрушителем трестов” (именно так нарекли его некоторые современники) или что он будет во всех случаях выступать на стороне профсоюзов. Как вскоре выяснилось, президент был намерен следовать уже охарактеризованной стратегии наказания “плохих” и поддержки “хороших” объединений — как предпринимателей, так и рабочих. Против же образования самих таких объединений у него не было никаких принципиальных соображений. Более того, президент воспринял, начал поддерживать и пропагандировать ту точку зрения, пестовавшуюся значительной частью либеральной академической общины и социальных либералов в целом, что предпринимательские объединения, как и объединения рабочих, это глубоко закономерное и прогрессивное явление новой индустриальной эпохи и задача общества заключается не в их ликвидации и возвращении к классической свободной конкуренции, а в достижении при помощи государства взаимовыгодных и взаимоприемлемых взаимоотношений между обществом и корпорациями.

В период президентства Рузвельта было возбуждено более 40 судебных исков против предпринимательских объединений по обвинению в нарушении закона Шермана. Но роспуску подверглось меньшинство из них (наиболее известные ликвидации табачного треста и нефтяной империи Рокфеллера – были осуществлены уже в 1911 г. во времена президентства У. Тафта). Рузвельт направлял главные усилия не на ликвидацию предпринимательских объединений, а на создание разнообразных механизмов по регулированию и согласованию их деятельности с общественными интересами.

Наиболее известные меры по государственному регулированию бизнеса были одобрены в 1906 г. Первая среди них — принятие закона Хэпберна, реанимировавшего деятельность Межштатной торговой комиссии и наделявшего ее новыми важными полномочиями. Главное среди новых полномочий — право комиссии определять максимальную тарифную ставку — вызвало широкий протест со стороны железнодорожных компаний, но было поддержано как грузоотправителями, так и общественностью. Как и закон 1887 г., закон Хэпберна предоставлял железнодорожным корпорациям право в случае несогласия с тарифами комиссии апеллировать в судебные инстанции. Но если в конце XIX в. суды, по сути, приняли сторону корпораций, то в Прогрессивную эру, по заключению авторитетных американских исследователей, “суды пошли на широкое признание полномочий комиссии по фиксированию тарифов”[24].

Второй мерой явилось принятие закона о контроле над изготовлением пищевых продуктов и медицинских препаратов. К тому времени “разгребатели грязи” собрали множество фактов, свидетельствовавших о массовых отравлениях американцев продукцией недобросовестных производителей. На Конгресс США обрушился поток петиций с требованиями поставить деятельность алчных компаний под контроль федеральной власти. Соответствующий закон был одобрен в 1906 г. Наконец, третьей мерой стало принятие закона о контроле над условиями работы на скотобойнях. Первотолчком кампании в пользу принятия закона стал документальный роман “разгребателя грязи” Э. Синклера, бичевавший антисанитарные условия производства и античеловечные формы эксплуатации рабочих (в большинстве своем иммигрантов) на скотобойнях и мясоперерабатывающих заводах Чикаго. В целом названные меры, как и другие регулирующие законы рузвельтовского президентства, способствовали оформлению федеральной политики контроля за деятельностью бизнеса в направлении ее согласования с интересами общества и утверждения с помощью власти цивилизованных норм поведения корпоративного капитала.

После выхода Т. Рузвельта в отставку в качестве президента его сменил У. Тафт, другой представитель Республиканской партии. Деятельность консерватора Тафта (1909–1913) входила в противоречие со стратегическими установками Рузвельта, но пресечь тенденции прогрессивного реформаторства, как и прогрессивного движения, Тафту не удалось. Более того, последнее продолжало развиваться, его поддерживали все более широкие слои населения и все большая часть национальной элиты, осознавшая, что ее сохранение у кормила власти без новых либерально-реформистских мер невозможно. Нарастание прогрессивного движения ярко проявилось в результатах “промежуточных” национальных выборов 1910 г.: Демократическая партия, включившая в свою платформу большое количество либерально-реформистских мер, резко расширила свою поддержку среди избирателей. Демократы одержали победу на губернаторских выборах более чем в половине (26 из 45) штатов, они смогли также отвоевать у консервативных республиканцев большое количество мест на выборах в Конгресс США. Внутри Республиканской партии, кроме того, возник раскол: часть ее деятелей, взявшая название прогрессистов, в отличие от консерваторов не только сохранила, но даже расширила свое представительство в высшем законодательном органе нации. Воодушевленные успехом, либеральные республиканцы в январе 1911 г. создали Национальную прогрессивную республиканскую лигу (НПРЛ), которую возглавил Р. Лафолетт и которая поставила целью добиться выдвижения своего представителя от Республиканской партии на президентских выборах 1912 г. Но прогрессисты достаточно быстро разошлись в вопросе о кандидате на президентскую должность: часть их поддерживала Лафолетта, но другая часть, оказавшаяся в большинстве, высказалась в пользу Т. Рузвельта, который как национальный лидер обладал гораздо большей популярностью и влиянием.

Рузвельт твердо поддерживал прогрессистов во время переломной для партии избирательной кампании 1910 г., но между ним и главой Прогрессивной лиги Лафолеттом были достаточно серьезные различия. Во-первых, Лафолетт был сторонником расширения прямой демократии, исходя из того, что народу должна принадлежать определяющая роль в принятии новых прогрессивных законов, в то время как Рузвельт продолжал защищать верховенство в проведении реформ просвещенного, но одновременно авторитарного президента. Во-вторых, Лафолетт был сторонником усиления антимонополистического законодательства, которое было призвано восстановить свободную конкуренцию, в то время как Рузвельт считал крупные предпринимательские объединения экономическим благом, требовал регулировать их деятельность в интересах нации, но политику их роспуска решительно осуждал и все более настойчиво предлагал отменить закон Шермана.

На национальном конвенте Республиканской партии в июне 1912 г. и Рузвельт, и Лафолетт были выдвинуты в качестве прогрессистских кандидатов в президенты, но оба проиграли консерватору Тафту. После этого прогрессисты решили отделиться от консерваторов и образовать свою собственную партию, получившую название Прогрессивной. В августе 1912 г. на съезде Прогрессивной партии Т. Рузвельт был выдвинут ее кандидатом в президенты США.

В ходе предвыборной кампании Рузвельт пошел на ряд компромиссов со сторонниками Лафолетта, но в одном вопросе он был абсолютно непреклонен, категорически отказавшись от поддержки антимонополистического законодательства. В этом вопросе Рузвельт разошелся не только с Лафолеттом, но и с консерватором Тафтом, который, как и Лафолетт, был сторонником закона Шермана. Мотивы Тафта серьезно отличались от мотивов Лафолетта и носили ортодоксально-консервативный характер: тресты, полагал он, несовместимы с самой сутью рыночно-капиталистической экономики и должны в целях сохранения чистоты ее принципов искореняться[25]. Эта установка консерватора Тафта объясняет, почему за четыре года его президентства против предпринимательских объединений было возбуждено в два раза больше дел (90 против 44), нежели в течение восьми президентских лет Рузвельта. Рузвельт, решительно осуждавший Тафта за приверженность закону Шермана, столь же категорически отвергал и либерально-демократический антимонополизм многих сторонников Прогрессивной партии. Его жесткая позиция привела к тому, что антимонополистический пункт о поддержке закона Шермана был изъят из первоначальной платформы партии. Но все ее другие пункты были Рузвельтом одобрены, и в результате она предстала квинтэссенцией либерально-демократических исканий Прогрессивной эры.

Платформа включила много демократических политических требований, среди них наделение избирательными правами женщин, прямые выборы сенаторов, прямые первичные выборы, предоставление избирателям прав законодательной инициативы, референдума, отзыва депутатов. В социально-экономической области платформа поддерживала требования о введении подоходного налога и прогрессивного налога на наследство. Предлагалось создать национальную систему социального страхования по безработице, инвалидности и старости. Платформа признавала профсоюзы и отстаивала широкое законодательство в интересах рабочих. Мелкому и среднему бизнесу обещалась надежная защита от противоправных действий корпораций[26].

Восприняв подобную платформу и возглавив Прогрессивную партию, Рузвельт, казалось бы, имел серьезные шансы стать и главным лидером общенационального прогрессивного движения. Но в решающий момент это лидерство было вырвано у него кандидатом в президенты от Демократической партии В. Вильсоном. На президентских выборах 1912 г. и Рузвельт, и Вильсон уверенно обошли консерватора Тафта, но Вильсон, в свою очередь, не менее уверенно победил Рузвельта – 6 286 214 голосов избирателей против рузвельтовских 4 126 020.

После этого судьба национальных прогрессивных реформ была связана с деятельностью В. Вильсона (годы президентства — 1913–1921). Во время выборной кампании Вильсон обозначил свою реформаторскую программу как Новую свободу и сохранил это название в последующем (правда, в дополнение к нему стало использоваться также и обозначение Новая демократия). В чем было отличие вильсоновской Новой свободы от рузвельтовского Нового национализма (это обозначение своей реформаторской программы 1912 г. Рузвельт позаимствовал у Г. Кроули)? Не будет преувеличением утверждать, что реформаторские программы Прогрессивной и Демократической партий совпадали на 90% и по сути расходились только в одном пункте. Но этот пункт имел принципиальное значение: если Рузвельт требовал отказаться от дальнейшего использования закона Шермана и сосредоточиться на государственном контроле за деятельностью гигантских предпринимательских объединений, то Вильсон настаивал на необходимости совершенствования антимонополистического законодательства как главного средства сохранения доступа к экономической деятельности для мелкого и среднего бизнеса. Восстановление и поддержание возможностей конкуренции для мелкого и среднего бизнеса представляло сердцевину Новой свободы.

Лозунг и концепцию Новой свободы Вильсон позаимствовал у либерального юриста Л. Брандейса. Как и Брандейс, Вильсон, стремясь избежать обвинений в экономическом утопизме, предлагал различать в экономике этой эпохи два процесса: технико-экономическую концентрацию производства, с одной стороны, и финансово-организационную централизацию, слияние акционерных капиталов – с другой. “Я за большой бизнес, но я против трестов”, — высказал свое кредо Вильсон. Он и его сторонники критиковали как теоретическую беспомощность неумение отличить крупномасштабное производство от “совершенно определенных типов объединений”, гигантских “промышленных и денежных трестов”[27]. Пытаясь конкретизировать, какое предпринимательское объединение можно считать монополистическим, Вильсон указывал, что к таковым необходимо отнести корпорации, контролирующие более 50% производства и сбыта определенной товарной продукции[28].

Антимонополистическая риторика Вильсона сыграла свою роль в его победе на президентских выборах 1912 г., ибо огромная часть нации была все же более восприимчива к ней, нежели к идее достижения “согласия” между обществом и трестами, которую исповедовал Рузвельт. Теперь Вильсону предстояло доказать возможность утверждения Новой свободы в реальной жизни.

Президентство В. Вильсона продолжило и завершило политику федеральных либеральных реформ, начатую Т. Рузвельтом. В реформаторской политике Вильсона различимы два этапа. На первом этапе, охватившем 1913–1914 гг., упор был сделан на экономические и только отчасти социальные реформы. К концу 1914 г. реформы стали ослабевать, но ощутимые потери Демократической партии на “промежуточных” выборах в Конгресс США осенью того же года заставили Вильсона мобилизоваться и осуществить в 1915—1916 г. второй тур реформ. В целом реформаторский итог вильсоновского президентства выглядел достаточно весомо, был намного обширнее рузвельтовских преобразований и дает основание для осмысления итогов и исторического места Прогрессивной эры в целом.

На первом этапе реформ важную роль играло выяснение отношений Вильсона с большим бизнесом, испытывавшим серьезную тревогу по поводу программы Новой свободы. С момента вступления в должность Вильсон начал ощущать мощное давление со стороны защитников большого бизнеса, как и самих его лидеров, выказывавших желание поучаствовать в корректировке программы Новой свободы и ее практической реализации с учетом собственных интересов. В результате этого давления Вильсон к концу 1913 г. начал высказываться в пользу тесного сотрудничества с бизнесом при определении экономической политики правительства[29]. Возможности и объем компромисса двух сторон получили недвусмысленное выражение в двух важнейших федеральных реформах 1914 г. — Закона о Федеральной промышленной комиссии от 26 сентября и закона Клейтона от 15 октября.

Исследователи до сих пор не достигли единого мнения относительно реального значения и последствий этих законов, но их большинство приходят к выводу, который представляется справедливым и автору настоящей работы, что в совокупности они, как минимум, означали отход от концепции Новой свободы в сторону Нового национализма[30]. Оба закона, что наиболее полно проявилось в ходе их практической реализации, отдавали явное предпочтение “регулированию”, а не “роспуску трестов”. Это не означает, что в законах вообще не было антимонополистических положений или что антимонополистические положения вообще не проводились в жизнь. Закон Клейтона расширял и уточнял закон Шермана, в частности, запрещал практику перекрещивающегося директората, что вызвало недовольство части бизнес-сообщества. На основании этого закона в годы президентства Вильсона было возбуждено около 80 антимонопольных дел, завершившихся в 70% случаев разукрупнением корпораций, а Федеральная промышленная комиссия в тот же период вынесла 224 решения, направленных на пресечение противоправных действий большого бизнеса[31]. Но это было каплей в море продолжавшихся предпринимательских слияний и поглощения среднего и мелкого бизнеса крупным. Как ни парадоксально, но именно после принятия закона Клейтона в США произошло наибольшее количество слияний промышленных и финансовых предприятий[32].

Как и во времена Т. Рузвельта, слабый эффект “прямой атаки” власти на бизнес в значительной мере объяснялся консервативной позицией судебных инстанций, которые еще больше расширили арсенал мер по защите предпринимательских объединений. С 1911 г. судебная ветвь при рассмотрении антимонопольных дел руководствовалась изобретенным ею самой “правилом разумности”, при этом диапазон данного правила все время расширялся. Объединения, обвиненные истцами в подавлении конкуренции, объявлялись судами “разумными”, если были экономически эффективными, не стремились к монополизации “сознательно”, производили доброкачественную продукцию, устанавливали “разумные” цены (суды считали себя вправе выносить вердикт о таких ценах), не были уличены в подкупе власти, добровольно “исправились” к тому моменту, когда было начато дело. Суды отвергли критерий Вильсона, согласно которому монополией признавалась корпорация, установившая контроль над производством и реализацией более чем 50% продукции в данной отрасли, и объявили, что корпорация с подобным влиянием, должна быть сохранена, если соответствует критериям “разумности” судебной ветви. Подобная твердая позиция судов не могла не действовать “отрезвляюще” на Вильсона, она в значительной мере способствовала тому, что президент изыскивал изощренные, “не лобовые” методы урегулирования конфликтов между большим бизнесом и обществом.

К важнейшим реформам первого этапа следует отнести закон о создании Федеральной резервной системы (ФРС), подписанный Вильсоном 23 декабря 1913 г. Закон создавал 12 федеральных резервных банков, подчинявшихся Федеральному резервному управлению. Все национальные банки были обязаны войти в ФРС и отчислять ей 6% своих активов. Полученные таким образом накопления должны были гарантировать финансовую стабильность страны.

В советской историографии этот закон определялся как узкоклассовый, обеспечивавший “монополистической олигархии руководящую роль в финансовой системе страны”[33]. В действительности такая оценка является крайне односторонней. В создании ФСР было заинтересовано все общество, и хотя для подготовки закона были привлечены крупные финансисты, оказавшие влияние на его разработку, он не усиливал, а ослаблял зависимость национальной финансовой системы, как и нации в целом, от финансовой элиты. Такая зависимость, существовавшая прежде, ярко проявилась во время двух экономических кризисов конца XIX — начала ХХ в. В 1893 г., когда финансовые рынки страны охватила паника, вызвавшая затяжную экономическую депрессию, президент Кливленд обратился к финансисту нации № 1 Моргану с просьбой обеспечить золотом срочный выпуск государственных облигаций и тем самым сбить ажиотажный спрос на стратегический драгоценный металл. Помощь Моргана восполнила потери казны и послужила финансовым рынкам сигналом о преодолении кризиса (Морган впоследствии с лихвой вернул вложенные деньги). Во время финансового кризиса 1907 г. с аналогичной просьбой к Моргану обратился президент Рузвельт. За согласие Моргана спасти правительство Рузвельт “закрыл глаза” на поглощение моргановской империей нескольких независимых компаний. Закон 1913 г. как раз ликвидировал подобную зависимость финансовой системы страны и федерального правительства от могущественных финансовых владык, способствовал стабилизации национальной валюты и спроса на золото. Место гаранта национальной финансовой стабильности заняла ФРС.

Среди социально-экономических мер первого этапа вильсоновского правления выделялась 16-я поправка к Конституции США, вступившая в силу в 1913 г. и вводившая федеральный подоходный налог. Этот налог обладал определенным перераспределительным характером, ибо он первоначально распространялся только на зажиточных американцев, а нижние и даже средние слои от него освобождались. Подоходный налог обладал чертами пропорционального: индивидуальные и корпоративные доходы от 4 тыс. долл. в год облагались налогом в 1%, а доходы свыше 500 тыс. долл. — 6%. В течение нескольких лет подоходный налог превратился в один из главных источников наполнения федерального бюджета. Благодаря ему оказались возможными и все социальные расходы государства, которые обнаружили тенденцию возрастания на протяжении всего ХХ в. и стали важнейшим средством оказания помощи малоимущим социальным группам.

Среди демократических мер первого этапа вильсоновских реформ выделяются статьи Закона Клейтона, ограничивавшие использование “инджанкшнз”, как и антитрестовского Закона Шермана, в отношении профсоюзов. Лидер Американской федерации труда (АФТ) С. Гомперс приравнял их к “Великой хартии труда”, серьезно расширявшей возможности существования и деятельности профсоюзов.

На втором этапе вильсоновских реформ законов в интересах рабочих было принято гораздо больше. Федеральный Закон Адамсона 1916 г., ограничил рабочий день на частных железных дорогах восемью часами. Был одобрен закон о компенсации при несчастных случаях на производстве рабочим и служащим, занятым на государственных предприятиях. Один из законов запрещал использование детского труда на предприятиях, участвующих в междуштатной торговле (но в 1918 г. Верховный суд объявил этот закон неконституционным). Среди социальных мер второго этапа важное место заняли законы в интересах фермеров, среди которых выделялся закон, серьезно облегчавший условия получения фермерами банковских кредитов.

Необходимо отметить, что вильсоновские законы в интересах рабочих серьезно уступали рабочему законодательству развитых европейских стран, в первую очередь, Англии, где в ту эпоху были приняты общенациональные законы по социальному обеспечению рабочих в случае безработицы, болезни, наступления старости. Рабочее законодательство США в Прогрессистскую эру развивалось преимущественно на уровне штатов. К 1915 г. в 25 штатах были приняты законы о компенсации рабочим ущерба, понесенного в результате производственных травм. В 9 штатах вводился закон о минимальной заработной плате для женщин и в 20 штатах об ограничении продолжительности женского труда на ряде производств 10–12 часами. В 22 штатах были одобрены законы об ограничении детского труда[34].

Серьезными были политические реформы вильсоновского периода, как и всей Прогрессивной эры. Важнейшим среди этих реформ оказался закон о передаче права избрания сенаторов от легислатур штатов самим избирателям. Одобрение соответствующей поправки к федеральной Конституции заняло 20 лет. Палата представителей одобряла поправку в 1893, 1894, 1898, 1900 и 1902 гг., но сенат каждый раз упрямо отклонял ее[35]. Проблема оказалась сдвинутой с мертвой точки в значительной мере благодаря “разгребателям грязи”, накопившим убедительные свидетельства подкупа кандидатами в сенаторы легислатур штатов. Наибольший скандал приобрела история, поведанная в 1911 г. газетой “Чикаго трибюн”, о подкупе кандидатом в сенаторы У. Лоримером законодателей штата Иллинойс. После этого сенат Конгресса США не только отказал в мандате Лоримеру, но и согласился на одобрение закона о прямых выборах сенаторов. В июне 1911 г. уже обе палаты Конгресса США одобрили 17-ю поправку к федеральной Конституции, вводившую прямые выборы, а в мае 1913 г., после ратификации ее тремя четвертями штатов, она вступила в силу.

Большое количество демократических политических реформ было принято на уровне штатов, одобривших серию законов, соответствовавших концепции прямой демократии. С 1898 по 1918 г. 22 штата внесли поправки в свои конституции, наделявшие избирателей правом законодательной инициативы и референдума в рамках собственных штатов, причем в 12 случаях избиратели получили право вносить поправки и в конституции штатов. К 1917 г. в 44 штатах были одобрены законы о прямых первичных выборах, предоставлявших самим избирателям право выдвигать кандидатов на различные государственные должности. Правда, речь шла в основном о должностях на уровне штатов. Что касается законов о прямых первичных выборах кандидатов в президенты, то они к 1916 г. были одобрены только в половине штатов, причем в последующем, в период с 1918 по 1945 г., в восьми штатах эти законы были отменены. Так что национальные партийные конвенты сохранили за собой решающее слово при выдвижении кандидатов в президенты.

В 1907 г. Конгресс США одобрил первый федеральный закон о порядке финансирования избирательных кампаний, по которому в этом финансировании запрещалось участвовать национальным банкам и корпорациям. В 1910 г. Конгресс потребовал от депутатов обнародовать источники финансирования своих избирательных кампаний, а в 1911 г. впервые ввел ограничения на объемы подобного финансирования.

Политическая демократизация Прогрессистской эры затронула и внутренний механизм федеральной законодательной власти. Наиболее заметной мерой оказалось резкое ограничение полномочий спикера палаты представителей, который вплоть до 1910-х гг. представал в глазах многих в качестве “царя” палаты. В 1910—1911 гг. спикер был лишен права осуществлять назначения в постоянные комитеты палаты и формулировать порядок ее работы. Сократились и властные возможности лидеров партийных фракций, так что после 1913 г., по заключению авторитетных американских ученых, “в большинстве случаев реальным лидером Конгресса оказывался хозяин Белого дома”[36].

Завершающей политической реформой Прогрессистской эры стала 19-я поправка к федеральной Конституции, наделявшая избирательным правом женщин. Движение за поправку, начавшееся на уровне штатов, долгое время наталкивалось на сопротивление Конгресса США. Его противодействие было сломлено в значительной мере благодаря движению суфражисток, из которого выделилась радикальная Женская партия, использовавшая тактику пикетирования Белого дома. В 1918 г. 19-ю поправку одобрила палата представителей, в 1919 г. — сенат Конгресса США, а в 1920 г. она была ратифицирована легислатурами штатов.

В целом анализ Прогрессивной эры дает основание для серьезной корректировки оценок, господствовавших в прошлом в отечественной исторической литературе и, в первую очередь, того положения, что прогрессивные реформы были обусловлены “желанием нейтрализовать действия Социалистической партии Америки”[37].

Безусловно, социализм в ту эпоху впервые добился в США реальных успехов (они оказались вообще наибольшими за всю американскую историю). Но все же и социалистическое движение, и радикализм в целом фундаментальной опасности американским устоям не создали, и, вопреки мнению В.И. Ленина, к которому были чутки советские историки, вопрос “капитализм или социализм” в США не стоял. Американская политическая элита в своих стратегических расчетах, конечно, не могла не учитывать фактор успехов социализма и радикализма в США, но ее обращение к реформам, как и генезис и осуществление прогрессивных реформ в целом, отнюдь не сводились к мотиву “защитной реакции” верхов.

Прогрессивные реформы и Прогрессивная эра были вызваны к жизни волей активной части всей американской нации, при этом на ведущую позицию в этой активной части в начале XX в. вышли городские средние слои. Американские рабочие, социалисты, фермеры также внесли свой вклад в успех прогрессивного движения, хотя их мотивы и устремления обладали спецификой, порой серьезными отличиями от устремлений городских средних слоев. Реформаторская часть американской политической элиты сначала примкнула к прогрессивному движению, а потом и возглавила его в силу разнообразных мотивов, при этом “защитная реакция” среди них была не единственным и даже не главенствующим.

На первое место среди этих мотивов можно поставить стремление к согласованию интересов разных социальных слоев и обеспечению общественного консенсуса, стремление, которое было присуще влиятельной части политической элиты еще со времен отцов-основателей. Эта традиция “согласительного действия” давно присутствовала в политической культуре американской элиты, как и нации в целом, но в десятилетия после Гражданской войны она была попрана большим бизнесом и подчинившейся его воле частью политической элиты. Прогрессивная эра и прогрессивное движение реанимировали согласительные механизмы и мотивы американской политической власти. Наличие таких механизмов, мотивов, возможностей в американской политической системе раскрыло, на мой взгляд, серьезную слабость прогностических построений представителей марксистского социализма, касающихся исторических перспектив капиталистической цивилизации. Действительно, и К. Маркс и его последователи, включая В.И. Ленина, исходили из того, что в этой цивилизации отсутствует сила, способная успешно и просвещенно противостоять углублению и, в конечном счете, взрыву, в первую очередь, ее главного антагонизма — между трудом и капиталом. В начале ХХ в. Ленин рассматривал утверждавшуюся на его глазах стадию капитализма, обозначавшуюся монополистической и империалистической, как исторически последнюю, канун пролетарской революции. В своем прогнозе он не делал исключения ни для одной капиталистической страны, в т. ч. и для США.

Но вопреки его прогнозу в Соединенных Штатах (это, впрочем, касается и других развитых капиталистических стран той эпохи, но они находятся вне сферы моего анализа) достаточно уверенно миновали опасные социальные рифы.

Важно отметить, что экономические интересы большого бизнеса в результате согласительно-реформаторских действий политической элиты в целом не пострадали. Более того, в последний год пребывания у власти реформатора В. Вильсона состояния ведущих американских корпораций в среднем были в 2–3 раза выше, чем в год его прихода к власти[38]. Уступки демократии, социальный мир со средним и нижним классами оказались для большого бизнеса экономически выгоднее, нежели конфронтация и стремление к всевластию. Эта выигрышная “цена” реформ в момент их запуска осознавалась далеко не всеми представителями большого бизнеса, но те, кто ее предвидел, активно поддерживали как Т. Рузвельта, так и В. Вильсона. Они же выступали ближайшими советниками и финансовыми покровителями политических кампаний двух президентов. Роль этих советников и покровителей (Дж.У. Перкинс, Ф. Манси и др.) была откровенно демонизирована представителями левых историографических школ. Г. Колко вообще объявил их истинными творцами и властителями Прогрессивной эры. Такая интерпретация, позитивной частью которой является необычайно полное раскрытие фактической стороны воздействия большого бизнеса на Прогрессивную эру, не может быть признана удовлетворительной в качестве исторического синтеза. Прогрессивная эра в действительности произрастала “снизу”, “корпоративный либерализм” ее отнюдь не исчерпывал и даже в ней не доминировал, в выигрыше от нее оказались самые разные классы и слои американского общества, как конечно, и общество в целом.