Современный диалог историографий России и США

В.В. Согрин

Согрин Владимир Викторович — доктор исторических наук, профессор, руководитель Центра североамериканских исследований. Институт всеобщей истории РАН; главный редактор журнала “Общественные науки и современность”.

Взаимоотношения историографий России и США прошло в своем развитии два периода: советский и постсоветский. Между ними существуют серьезные различия. Главное различие обозначу сразу. Лейтмотивом советского периода было противоборство двух историографий, претензия каждой на монополию исторической истины, хотя не исключалось определенное сотрудничество. В постсоветский период на ведущую позицию выдвигается диалог историографий, хотя не исчезло и противоборство, удельный вес которого изменчив и обнаруживает как зависимость от изменения внутриполитических реалий в каждой из стран, так и их взаимоотношений на международной арене.

В советский период отечественная американистика опиралась на формационное учение и классовый подход, что уже предопределяло ее противостояние с американской исторической наукой. Кроме того, она развивалась в контексте “холодной войны”, которая не могла не определять ее установок в отношении к США, а, кроме того, эти установки прямо “спускались сверху” партийными органами и игнорировать их было невозможно и опасно. Наконец, примем во внимание то, что в советской исторической науке существовало специальное направление “Критика и борьба с буржуазными фальсификациями истории”, которое было необычайно влиятельным и боевым. Боюсь ошибиться, но думаю, что не ошибусь, если скажу, что львиная доля историографических конференций советского периода была посвящена именно борьбе с буржуазной, или, как часто говорили, антимарксистской историографией. Не счесть докторских и кандидатских диссертаций, посвященных критике антимарксистской историографии, при этом главным ее представителем, можно сказать авангардом, неизменно оказывалась историческая наука США. Больше всего доставалось тем, кто занимался российской и советской историей, так называемым советологам[1].

Но и в советский период были примеры иного отношения, как историографии США, так и к американской истории. Яркий пример касается изучения истории двухпартийной системы США лабораторией американистики Исторического факультета МГУ, созданной во второй половине 1970-х гг. профессором Н.В. Сивачевым. В то время советским идеологическим клише в отношении двухпартийной системы США было — “две партии, одна политика”. То есть различия между двумя главными партиями США не просто умалялись, а отрицались. Научный коллектив под руководством Н.В. Сивачева, в который вошли не только американисты МГУ, но и специалисты из других академических центров, с самого начала опирался на совершенно иной подход: участникам двухпартийной системы США на всех исторических этапах был присущ, с одной стороны, консенсус в отношении американских первооснов, а с другой стороны, альтернативность в понимании способов упрочения, совершенствования, а порой и спасения цивилизации США. Этим коллективом были подготовлены десятки научных трудов, в которых было раскрыто наличие если не всех, то очень и очень многих различий между двумя ведущими партиями на всех этапах американской истории[2].

Тот же Н.В. Сивачев явился инициатором и главной “пробивной силой” учреждения в 1974 г. на историческом факультете Московского государственного университета лекционной программы по истории США, финансируемой фондом Фулбрайта. Ежегодно по Фулбрайтовской программе в МГУ приезжали и читали лекционные курсы ведущие историки США, среди них такие звезды, как Э. Фонер, Л. Литвак, А. Келли. Взаимодействие историографий США и СССР усиливалось, как правило, в периоды разрядки. На пике разрядки возникла Фулбрайтовская лекционная программа, активизировались академические обмены, интенсивно проводились коллоквиумы историков России и США, инициативная роль в которых с советской стороны принадлежала Институту всеобщей истории Академии наук СССР. Но подобное сотрудничество не отменяло “генеральной линии” противоборства историографий СССР и США. При этом советская историография стремилась привлечь в свои союзники марксистских историков США, а также “новых левых” исследователей, которые были очень активны в 1960–1970-е гг. Показательно, что практически 100% книг по истории США, переводившихся на русский язык в советский период, принадлежали именно этим исследователям[3], которых традиционно именовали “прогрессивными историками” (не путать с прогрессистской школой, которая на русский язык должна переводиться как прогрессивная — progressive school, — но такой чести со стороны советских переводчиков и историков не удостоилась. — В.С.).

Ситуация стала резко меняться во второй половине 1980-х гг. в период горбачевской перестройки. Курс М.С. Горбачева на прекращение “холодной войны”, развитие взаимопонимания и сотрудничества с США имели следствием смягчение идеологической конфронтации между двумя странами и, конечно же, между их историографиями. Эти тенденции углубились в период президентства Б.Н. Ельцина (1991–1999), который объявил Россию и США однородными цивилизациями. Если в горбачевский период советская политическая элита идеологически стала ориентироваться на конвергенцию социализма и капитализма, то после распада СССР в ельцинской России был провозглашен курс на построение либеральной демократии по образу США. В 1993 г. была принята либерально-демократическая российская Конституция, в которой ощущалось влияние федеральной Конституции США (так же как и конституций западноевропейских стран, в первую очередь Германии и Франции). Новые времена наступили и в российском обществознании, в том числе в историографии и американистике. Часть российских американистов отказались при изучении США от формационного подхода в пользу цивилизационного (большая часть американистов пыталась соединить два подхода). Были восприняты методологии и теоретические разработки западных социальных наук (политологии, социологии, антропологии и др.), так что российское обществознание, в том числе американистика, стали опираться на новую междисциплинарность, радикально отличную от прежней марксистско-ленинской. В результате прежние гиперкритические оценки американского исторического опыта стали меняться на более взвешенные, синтезирующие разные его стороны. Не обошлось без крайностей — некоторые американисты, оценивая разнообразные явления истории и современности США, стали откровенно менять прежние минусы на плюсы.

Соответственно изменилось и отношение к западному обществознанию и исторической науке. Начиная со второй половины 1980-х гг. наблюдался настоящий бум в переводе и издании на русском языке работ западных, в первую очередь американских политологов, социологов, экономистов, историков, международников. Произошла реабилитация американской советологии: те, кого прежде называли антисоветчиками, предстали как авторитетные и квалифицированные специалисты по российской истории. Яркий тому пример — Ричард Пайпс, до того обозначавшийся как антисоветчик № 1. Большое количество его работ были переведены на русский язык[4], а некоторые, прежде всего, “Россия при старом порядке”, включены в списки обязательной литературы в университетских курсах по отечественной истории. Еще больше было переведено на русский язык и издано работ американских авторов по истории США. Теперь среди них доминировали те, кого в советский период зачисляли в консервативную (консенсуса) и либеральную школы, и в течение двух десятилетий количество их работ, переведенных на русский язык, значительно превзошло количество книг американских “левых” историков, изданных в СССР в течение 70 лет. Назову (в алфавитном порядке) только самых именитых либеральных и консервативных историков США, переведенных на русский язык: Б. Бейлин, Д. Бурстин, М. Лернер, А. Шлезингер-младший, Ф.Дж. Тернер, Л. Харц[5].

А если добавить к внушительному списку либеральных и консервативных историков США еще более внушительный список переведенных на русский язык ведущих либеральных и консервативных американских политологов, социологов, международников[6], то тогда можно было бы говорить, пользуясь языком леволиберальных и радикальных обществоведов Соединенных Штатов, о торжестве в постсоветской России американского “культурного империализма”.

Этим термином пользоваться не буду, напротив, отмечу, что российские ученые, среди них и историки, восприняли американский обществоведческий “десант” с удовлетворением и в своем большинстве проявили готовность учитывать его теоретические разработки в собственных работах. Если не все, то многие из них были готовы строить отношения с социальными и гуманитарными науками США в режиме диалога, а не противоборства, как это было прежде. Реакция американских обществоведов была, на мой взгляд, несколько иной. Они готовы были к роли учителей, но не к диалогу равных.

В качестве одного примера приведу публикацию в США в постсоветский период четырех выпусков работ российских американистов, сопровождаемых комментариями американских историков и ответами российских авторов. Общее название выпусков — “Российско-американский диалог по истории политических партий США”. Первая книга, изданная в 1989 г., была посвящена периоду Нового курса; вторая, вышедшая в 1995 г., охватывает период Американской революции; третья книга, увидевшая свет в 1997 г., посвящена российско-американским культурным связям до 1914 г.; наконец, четвертая, изданная в 2000 г., вмещает всю историю США. Само издание в целом нельзя признать вполне удачным по той причине, что в него включены работы российских историков, увидевшие свет в советский период, преимущественно в 1960–1970-е гг., т.е. за 20–30 лет до их перевода на английский язык. К 1990-м гг., учитывая серьезную трансформацию российской американистики, о которой я говорил, они в ряде отношений устарели. Тем не менее это лучшие работы советского периода, выдержанные в духе школы Н.В. Сивачева, о которой я писал выше. Нужно сказать, что предисловия во всех четырех книгах написаны именно в форме научного диалога, учитывавшего веяние времени, а вот комментарии американских историков к конкретным статьям выдержаны во многих, если не в большинстве случаев в духе “холодной войны” с откровенной претензией на знание ими абсолютной истины.

Приведу два примера, касающихся моих собственных статей. В книге 1995 г. Полин Мейер, комментатор моей статьи, увидевшей свет на русском языке в 1978 г. и посвященной сравнению социально-политических взглядов Т. Джефферсона, Т. Пейна и Б. Франклина, уделила ей 16 страниц. Назвав меня историком из “другого мира”, Мейер отказалась вникать в мои выводы, аргументы, сравнения, сосредоточившись на изложении собственных работ и взглядов, а также перечислении работ американских авторов, которые увидели свет после выхода моей статьи в оригинале и мною, естественно, не были использованы. Прочитав комментарий Мейер, я был вынужден ответить ей в конфронтационном стиле. В моем ответе на полстраницы я подчеркнул, что Мейер не обнаружила никакого желания избавиться от ментальности “холодной войны”, что К. Маркс (его влияние на мой подход было подвергнуто критике) отнюдь не глупее Мейер, что мессианизм не лучший метод спора с оппонентом[7]. В другой книге моя статья о возникновении политических партий в США вместе со статьей М. Власовой о демократах и вигах комментировалась У. Шейдом. В ответах я и М. Власова были единодушны в том, что Шейд руководствовался стереотипами, характерными в восприятии зарубежной, особенно российской американистики историками США[8]. Уверенность в превосходстве американской исторической науки и в том, что российские авторы могут в лучшем случае повторить то, что написали американцы, — вот лейтмотив Шейда.

Это отношение к российским обществоведам и историкам как к авторам, которые не могут открыть американцам ничего, что те не знают сами, ярко проявляется и в современном идейно-информационном обмене между Россией и США. Это не обмен, а улица с односторонним движением. Я уже назвал десятки американских обществоведов, переведенных в 1990–2000-е гг. на русский язык. Могу назвать еще не менее ста. Если же я предложу американским историкам назвать имена хотя бы трех-четырех российских профессиональных историков-американистов, исследовательские монографии которых были изданы в эти же десятилетия в США, то боюсь, что поставлю их в тупик. В душе же, не сомневаюсь, большинство американских историков поморщатся: да что могут нового сообщить нам авторы из России? Получается, что в американском восприятии все российские историки, вместе взятые, не стоят даже одной трети Пайпса.

Менторский тон, этот индикатор мессианского сознания и чувства национального превосходства, сохраняется у нынешних американских ученых при анализе российского общества. Известный российский американист Э.Я. Баталов убедительно показал это в одной из своих последних книг[9]. Как явствует из исследования Э.Я. Баталова, типичным американским оценкам российского политического процесса присущ ряд методологических недостатков, главным среди которых является его “измерение” на основе демократических норм собственной страны, рассматриваемых как универсальные, как образец для подражания во всем мире. Это реальный научный недостаток, и заключается он, конечно, не в том, что американские русисты указывают на недемократические черты российской политики, а в том, что занимают при этом назидательно-поучающую позицию, произносят, замечая или не замечая этого, “приговоры” и “выговоры”, выступают в роли представителей нации, наделившей себя по собственной воле миссией построения мировой демократии.

Матрица конфронтации, к сожалению, еще сохраняет прочные позиции во взаимоотношениях историографий двух стран. Возлагать вину за это только на американских ученых было бы, конечно, явным преувеличением. Российская ментальность также сохраняет конфронтационные черты, которые не могут не влиять на историческую науку. В 2000-е гг. конфронтационные начала в отношении России к США в сравнении с 1990-ми гг. усилились. Это показательным образом отразилось на книгах американских авторов, переводимых и издаваемых в России. Если в 1990-е гг. среди этих книг откровенно доминировали работы либеральных и консервативных авторов, создающих в высшей степени позитивный образ Америки, то в 2000-е гг. все больший удельный вес занимают авторы, жестко критикующие Америку. Это в основном радикальные исследователи, такие как К. Паренти, Г. Зинн, Г. Видал, но также и те, как, например, консерватор-традиционалист П. Бьюкенен, которые жестко критикуют внутреннюю и внешнюю политику США[10]. Показательно, что российские книжные издательства, публикующие эти книги за счет “патриотических” отечественных спонсоров (а в 1990-е гг. американские авторы издавались по преимуществу при финансовой поддержке Информационного агентства США), публикуют их нередко в рубрике “Америка против Америки”. То есть читателю хотят сказать: пороки и недостатки Америки реальны, ведь они признаются и бичуются самими американцами, а не отечественным агитпропом.

Впрочем, и отечественный агитпроп в 2000-е гг. резко усилил антиамериканскую пропаганду. Главные пропагандисты ведущих телевизионных каналов России, такие как М. Шевченко, М. Леонтьев, А. Пушков, активно привлекают для разоблачения американских пороков ученых-американистов. В связи с этим хочу поделиться с современными учеными-американистами, предлагающими свои услуги антиамериканскому агитпропу, такой мыслью: лавров нового Валентина Зорина (ученый-американист советского периода, активно развенчивавший США в собственной программе на ведущем телевизионном канале. — В.С.) вам не снискать, а вот потерять авторитет в профессиональной отечественной американистике, обретшей полнокровную научную объективность в 1980–1990-е, легко.

Антиамериканизм присутствует и в работах профессиональных историков. Вот два примера. А.Н. Сахаров, маститый историк, выступил с той концепцией, что Россия в 1905 г. реально могла рассчитывать на победу в войне с Японией, а ее проигрыш был результатом происков США, вынудивших Россию уступить Японии Курилы и Южный Сахалин[11]. Роль США в российско-японском конфликте А.Н. Сахаровым демонизирована. В действительности, как это давно показано и в американской, и в российской исторической литературе, США и их президент Т. Рузвельт исповедовали концепцию баланса сил и поэтому на переговорном процессе 1905 г., требуя уступок от потерпевшей поражение России, вместе с тем сдерживали чрезмерные притязания Японии. За свою роль в переговорном процессе между Россией и США Т. Рузвельт был удостоен Нобелевской премии мира. Главный тезис А.Н. Сахарова о том, что Соединенные Штаты в 1905 г. показали “еще раз, кто является истинным дирижером событий на Дальнем Востоке”, антиисторичен. Дело в том, что в тот период, а тем более ранее США по своему влиянию в мире и на Дальнем Востоке уступали всем ведущим европейским державам — Англии, Германии, Франции — и из-за позиции последних не сумели воплотить в жизнь свои стратегические установки, в первую очередь доктрину “открытых дверей”. Того влияния, которым А.Н. Сахаров наделяет США применительно к 1905 г., эта страна смогла добиться только после Второй мировой войны.

Начинающий историк И.Б. Миронов в кандидатской диссертации 2011 г. категорически отверг традиционные выводы отечественных историков[12] о том, что продажа в 1867 г. Аляски была обусловлена объективными экономическими и политическими интересами России. Восприняв конспирологическую и откровенно антиамериканскую идеологему (о ней сам И.Б. Миронов скромно умалчивает, включая формально в теоретический перечень диссертации вполне традиционные подходы и приемы, которые реально им не используются), он приписывает продажу Аляски заговору американских агентов влияния в России: “Продаже Аляски предшествовала многолетняя деятельность узкой группы высших государственных сановников в правительстве Российской империи, целью которых было создание искусственных предпосылок уступки российских заокеанских территорий Соединенным Штатам Америки…”[13] Фактически по велению конспирологической идеологемы в ряды врагов России и американских агентов попадают сам император Александр II и знаменитый министр иностранных дел А.М. Горчаков.

Итак, и для американской, и для российской историографий смена противоборства на диалог остается актуальной задачей. Не будет лишним кратко сформулировать различие между двумя категориями. Противоборство означает стремление к научной монополии, к дискредитации и устранению оппонента — соперника, а диалог означает взаимообмен научными результатами и дискуссию в целях совместного приближения к научной истине, что предполагает восприятие у оппонента рациональных аргументов, выводов, достоверных фактов. Противоборство — это “игра с нулевой суммой”, а диалог — это научное обогащение каждой стороны за счет убедительных аргументов и неопровержимых фактов оппонента, это приращение общего знания в интересах исторической науки в целом.

Необходимо признать, что культура диалога в российской историографии еще далеко не сформирована, у многих историков она отсутствует, но в ее развитии в постсоветский период достигнуты позитивные результаты. На мой взгляд, в развитии отечественной американистики принципиально важным новым явлением является именно изменение ее взаимоотношения с зарубежной исторической наукой в целом и американской в частности. В советский период, как уже было отмечено, эти взаимоотношения включали в качестве основополагающей составляющей борьбу с буржуазной историографией. Возможность творческого восприятия тех или иных положений зарубежной историографии практически касалась только тех школ, которые были близки к марксизму, а в отношении выводов, подходов, концепций иных школ предполагалась оппозиционная, зачастую непримиримая позиция. В постсоветский период эта установка утрачивала значение, борьба с буржуазными школами уступала место диалогу и дискуссии со всеми без исключения направлениями и течениями мировой исторической науки, а главным критерием отношения к выводам и концепциям той или иной школы становится их соответствие исторической реальности, а не ценностно-мировоззренческие предпочтения представителей данной школы. Отечественная американистика, как и вся отечественная историческая наука, сохраняя национальные черты, вместе с тем стала все более тесно интегрироваться в мировую историческую науку, что влечет за собой признание и максимальный учет научных достижений самых разных, в том числе противостоящих, жестко конфликтующих исследовательских школ.

Такой подход к зарубежным научным школам, конечно, порождает ряд проблем, прежде неизвестных, а главная проистекает из того, что зарубежные научные школы часто находятся между собою не просто в соперничающих, а в антагонистических отношениях, и механическое, непрофессиональное восприятие их научных результатов может привести к чудовищной эклектике или принятию в изложении той или иной проблемы беспринципной позиции “с одной стороны, но с другой стороны”. Серьезность этой проблемы я уже иллюстрировал при помощи переведенных на русский язык на современном этапе двух классических фундаментальных работ по истории США, принадлежащих признанным лидерам соперничающих и даже непримиримых научных школ[14]. Сделаю это кратко и сейчас. Первая работа — это трехтомный труд Д. Бурстина, посвященный историческим этапам и в первую очередь материальным достижениям североамериканской цивилизации[15]. Вторая работа — объемная монография Г. Зинна “Народная история США”[16], изданная в Соединенных Штатах впервые в начале 1980-х гг. и выдержавшая в течение последующего периода около 10 изданий. Оба труда получили самую широкую известность в США, а имена их авторов вошли в золотой фонд американской исторической науки. Но эти работы разительно отличаются и по подходам к американской истории, и по привлеченному материалу, и по выводам.

Труд Бурстина — это история предприимчивого американского народа и индивидуумов из самых разных социальных слоев, добивающихся успехов в самых разных сферах, в первую очередь материально-экономической на всех этапах истории. Это история тех, кого в Америке называют “победителями” (winners), и именно они, как явствует из труда Бурстина, составляют большинство нации, именно они являются типичными американцами. Работа же Зинна — по преимуществу история тех, кто на разных этапах американской истории оказывался в рядах “проигравших” (losers) — это индейцы, чернокожие, испаноязычные, белые бедняки и подавляющее большинство женщин всех рас. Согласно Зинну, именно эти “проигравшие”, а отнюдь не “победители” составляли большинство нации, они и есть американский народ.

Позиции Бурстина и Зинна отражают не их индивидуальные особенности, а важнейшую черту американской исторической науки в целом. Во все времена она была разделена на соперничающие школы. Объективная оценка разных школ американской историографии крайне важна для определения российскими американистами самостоятельной исследовательской позиции в изучении истории США. Я привлек внимание к важной особенности историографии США, которая ярко свидетельствует, что изучение собственной истории любой национальной историографией неизменно испытывает сильнейшее влияние со стороны политики, соперничающих идеологий, различающихся общественных сил. Наличие данной особенности у американской профессиональной историографии, помимо всего прочего, убеждает, что у специалистов из других стран, в том числе у российских американистов, рассматривающих историю США “со стороны”, есть определенные преимущества для занятия непредвзятой научной позиции. Подчеркну также, имея в виду тех американских историков, которые полагают, что российские американисты могут только следовать в фарватере американской исторической науки, что уже в силу отмеченного обстоятельства российская американистика будет иметь собственное лицо и будет интерпретировать и оценивать факты и явления американского прошлого так, как американские авторы в силу присущих им национальных черт сделать не смогут. Российские американисты, безусловно, не могут обойтись без достижений американской историографии в собственном постижении истории США, но и американские историки в случае заинтересованности в более глубоком и всестороннем осмыслении исторического опыта США могут почерпнуть полезные оценки, заключения, интерпретации из исследований российских ученых.

Примером современной национальной особенности, влияющей на историческую науку США, но чуждой российской американистике, является политкорректность — набор мировоззренческих установок, оформившихся в американском обществе, в первую очередь в либеральных кругах (но ее не в состоянии проигнорировать и консерваторы) под воздействием общественно-политических процессов и изменений последней трети XX в.

В историографии США укоренились “женские” и “афроамериканские” исследования, в университетах появились соответствующие кафедры и учебные курсы. В результате научная картина американской истории серьезно разнообразилась и пополнилась. Но в изучении новой проблематики обнаружились и серьезные перекосы, находящиеся в явном противоречии с принципами историзма. Многие историки в своем исследовательском видении подчинились либеральной политкорректности, которая фактически наложила табу на критические суждения в отношении афроамериканского, равно как и женского движений. Важнейшие события прошлого, такие как Война США за независимость, Гражданская война, “Прогрессивная эра” начала ХХ в. и Новый курс 1930-х гг. стали оцениваться не столько в связи с их позитивными нововведениями в сравнении с предшествующими эпохами, сколько в связи с неспособностью обеспечить равные права афроамериканцам, женщинам, как и другим “угнетенным” социальным группам.

Все вышесказанное свидетельствует, что у российских американистов есть основания вырабатывать собственную исследовательскую позицию в постижении исторического опыта США. Для самого себя я формулирую эту позицию так: раскрывать и исследовать максимально полно самые разнообразные явления и стороны американской истории, все ее “плюсы” и “минусы” и стремиться к нахождению их объективного соотношения, точной меры. Конечно, понятия “плюсы” и “минусы” американской истории не могут не отразить присутствия у историка определенной мировоззренческой позиции. Если попытаться обозначить мою собственную позицию, то я бы предпочел определение гуманистический подход. Улучшение материального положения, условий и качества жизни, свободы не одного или даже нескольких социальных классов и групп, а всех их, равно как и всех членов общества и всего народа — этот критерий присутствует в моем сознании при оценке эволюции любого общества, в том числе и американского. Но, конечно, данный подход в профессиональной исторической работе не может абсолютизироваться, приобретать характер императива, ибо это создает опасность перехода на позицию, схожую с политкорректностью. Наиболее надежным противоядием от этой опасности опять-таки является историзм — оценка исторических изменений в контексте исторических возможностей и условий страны, как и в связи с тем, как, в каком направлении они обновили общество в сравнении с предшествующими этапами истории.

Другие историки могут придерживаться иных мировоззренческих позиций. И эти мировоззренческие различия также являются важной причиной того, что между историками всегда сохранятся различия, а российская историография не станет копией американской, и наоборот. Важно только, чтобы эти различия не возводились в абсолют, не вели к замене диалога историографий противоборством. Эта опасность может нейтрализоваться теми профессиональными чертами исторической науки, которые имеют универсальный характер.

Важным инструментом развития режима диалога во взаимоотношениях двух национальных историографий являются регулярные научные контакты, в частности конференции. Замечу, что конференции, устанавливающие прямые контакты и развивающие диалог между российскими и американскими историками на определенном этапе оказались под угрозой. В 1990-е гг. они были практически свернуты по причине крайних финансовых затруднений российской науки. Прекратились научные обмены между российской и американской академиями наук, пресеклись коллоквиумы российских и американских историков. Ситуация стала меняться в лучшую сторону в 2000-е гг. в результате самостоятельных инициатив отдельных российских научно-образовательных центров и американских учреждений и ученых, сохранивших интерес к России.

Важную роль в этом сыграли Институт всеобщей истории РАН и Российский государственный гуманитарный университет. В результате проведена серия российско-американских конференций, способствовавших утверждению именно диалоговой формы взаимоотношений ученых двух стран. Отмечу некоторые среди этих конференций.

В РГГУ конференция была проведена в феврале 2007 г. и посвящена 200-летию установления дипломатических отношений между Россией и США. В ходе ее американисты двух стран обсудили самые разные аспекты истории российско-американских отношений, как и другие актуальные темы. Материалы конференции были опубликованы, что называется, на “паритетных началах” — все выступления напечатаны на языке докладчиков и в полном объеме[17]. В том же году осенью конференция, посвященная двум столетиям дипломатических отношений России и США, была проведена в Институте всеобщей истории РАН. В ее работе участвовали многие послы СССР—России в США, как и США в СССР—России, а также “звезды” американской исторической науки, среди них Р. Пайпс. Материалы конференции были опубликованы тематически в нескольких книгах, при этом, так же как и издания РГГУ, в “паритетном” формате[18].

Среди последних конференций отмечу научные форумы, посвященные двум выдающимся американским президентам – А. Линкольну и Т. Джефферсону. Конференция, посвященная А. Линкольну была проведена в 2009 г. в РГГУ. Любопытно, что доклады американских участников были в отношении Линкольна более критичны, что, на мой взгляд, объясняется влиянием политкорректности. Ознакомление с материалами конференции обнаруживает: по совокупности доклады российских и американских историков создают более полную и разностороннюю панораму наследия А. Линкольна, нежели доклады каждой из сторон по отдельности[19].

Институт всеобщей истории РАН совместно с американским фондом Т. Джефферсона провел в конце 2011 г. конференцию российских и американских историков по теме “США при Томасе Джефферсоне и Россия при Александре І. Идеализм, государственное правление, внешняя политика”. Она качественно отличалась от коллоквиумов советских и американских историков 70–80-х гг. прошлого века. Противоборства на ней не было заметно вообще, доминировал научный диалог, целью которого было приблизиться, на основе взаимообмена фактов и аргументов, к объективной исторической истине. Хочется надеяться, что плодотворная тенденция развития диалога российской и американской историографий в последующем только упрочится.