Население Акадии в эпоху французского колониального господства (1604–1713): социально-демографические процессы на периферии заморской империи

Ю.Г. Акимов

Акимов Юрий Германович — доктор исторических наук, профессор. Санкт-Петербургский государственный университет.

История небольшой французской колонии Акадия, существовавшей на территории современных Атлантических провинций Канады в XVII — начале XVIII вв., представляет большой интерес для исследователей по нескольким причинам. Во-первых, она позволяет увидеть особенности колониальной политики абсолютистской Франции, в частности — отношение к заморским предприятиям со стороны официальных властей и различных слоев общества. Во-вторых, она является ярким примером переплетения закономерностей и случайностей в историческом процессе, поскольку в истории крошечной колонии весьма заметную роль сыграл “человеческий фактор”. В-третьих, она дает уникальную возможность увидеть процесс зарождения и начала формирования этно-культурного сообщества акадийцев, которое ныне насчитывает до полумиллиона человек, волею судеб рассеянных по разным странам, но, тем не менее, сохраняющих свою идентичность.

В настоящей статье мы проследим процесс формирования населения Акадии в эпоху французского колониального господства (т.е. от основания первых поселений до Утрехтского мира (1713), по условиям которого эта колония была уступлена англичанам), определим специфику социально-демографических процессов, происходивших на протяжении первого столетия акадийской истории, рассмотрим особенности хозяйственного развития акадийского общества того времени.

Формальной датой основания колонии Акадия можно считать 1604 г., когда к побережью современного Атлантического региона Канады прибыла французская экспедиция, возглавлявшаяся Самюэлем де Шампленом и Пьером дю Га де Моном. После некоторых колебаний они остановились на зимовку на небольшом островке Сент-Круа (на границе современного штата Мэн и провинции Нью-Брансуик), где был возведен одноименный форт. Однако место, выбранное для поселения, оказалось неудачным, и после очень тяжелой зимовки 1604–1605 гг.[1] де Мон и Шамплен решили перенести центр колонии на побережье залива Фанди, где ими было основано поселение, получившее название Пор-Руайяль (у входа в бухту Аннаполис, примерно в 10 км от современного г. Аннаполис-Ройял, провинция Новая Шотландия). Именно эти места в дальнейшем стали ядром зарождающейся колонии.

Однако и в Пор-Руайяле постоянное население появилось отнюдь не сразу. В первые десятилетия XVII в. освоение Акадии шло прерывисто: по разным причинам французы несколько раз оставляли колонию (хотя потом неизменно появлялись там снова). Также следует учитывать такой фактор, как отсутствие во Франции того времени сколько-нибудь значительного числа желающих (и могущих) переселяться в заморские земли. Наконец первоначально сами основатели Акадии считали своей главной задачей создание торгового поста, а отнюдь не переселенческой колонии. На первых порах в Акадии находились лишь сезонные работники, нанятые на определенный срок, по окончании которого они рассчитывали вернуться в Европу. Практически все рядовые участники первых зимовок (1604–1605, 1605–1606, 1606–1607 гг.) пробыли в колонии не более 12–14 месяцев.

В 1607 г. в освоении Акадии наступила пауза, продолжавшаяся три года. В 1610 г. колония была восстановлена Ж. де Путренкуром, который привез туда несколько десятков человек, часть которых, возможно, была готова обосноваться в Новом Свете насовсем. Однако в 1613 г. Акадия в первый (но далеко не в последний раз) за свою историю подверглась нападению англичан, разрушивших Пор-Руайяль и уничтоживших посевы и скот поселенцев. После этого оставшиеся в колонии французы забросили сельское хозяйство и занимались только пушным промыслом и меновой торговлей с индейцами, ведя полукочевой образ жизни (их основным опорным пунктом была небольшая фактория на мысе Нэгр – южной оконечности полуострова Новая Шотландия). Очевидно, что все они рассматривали свое пребывание в Акадии как временное. Правда, в 1623 г. в колонию было направлено четыре законтрактованных работника (engagé), которые по окончании срока своей службы должны были получить там землю и, соответственно, остаться навсегда; однако об их судьбе у нас нет никаких сведений (в первой переписи населения Акадии, проведенной в 1671 г. их фамилии не фигурируют).

В 1620-е гг. имела место попытка англичан (точнее, шотландцев) создать поселение в Акадии, которую они назвали Новой Шотландией. В 1627 г. организатор этого предприятия сэр Уильям Александер перевез около 70 шотландцев в район заброшенного к тому времени Пор-Руайяля, где было основано поселение Скотс-форт (непосредственно на месте современного Аннаполиса). Однако в 1632 г. по условиям договора в Сен-Жермен-ан-Лэ, завершившего “Гугенотскую” войну между Англией и Францией (1627–1629), последней были возвращены все ее владения в Новом Свете, включая Акадию[2]. Шотландская колония была эвакуирована, однако несколько ее обитателей решили остаться — очевидно, не в последнюю очередь потому, что они были католиками. Именно эти шотландские поселенцы и стали первыми постоянными жителями Акадии. Они довольно быстро офранцузились и переиначили свои фамилии на французский лад. Так, например, Пэйсли превратилась в Пезеле, Кэсси в Кэзи, Петер в Питр и т.п. (носители этих фамилий встречаются среди акадийцев и в наши дни).

В 1632 г. в Акадию прибыл командор Изаг де Разийи, официально носивший титул Верховного наместника и правителя всех французских владений в Америке. Активный сторонник развития заморской экспансии Франции, Разийи стремился превратить Акадию в процветающую колонию, сделать из нее “Новую Гиэнь”[3]. Вместе с ним в бухту Ля-Эв (на востоке полуострова Новая Шотландия, сейчас графство Луненбург), выбранную им для создания поселения, прибыло 300 “отборных людей” (hommes d’élite) — самая крупная партия колонистов за всю историю Акадии. В последующие несколько лет приток поселенцев продолжался, однако, как и раньше, значительную часть его составляли рабочие, ремесленники и солдаты — т.е. люди, не рассчитывавшие бесповоротно связывать свою судьбу с Новым Светом. Есть сведения, что по указанию Разийи поселенцам было роздано 40 земельных участков[4], но эти хозяйства просуществовали очень недолго. Сопоставление сведений о пассажирах кораблей, курсировавших между Ля-Рошелью и Акадией в 1632–1636 гг., и данных переписи 1671 г. позволяет утверждать, что только три человека из тех, кто прибыл в колонию при Разийи (Пьер Мартен, Гийом Траан и Изаг Пасслен) обзавелись потомством и дожили там до года проведения переписи.

После внезапной кончины Разийи в 1635 г. в истории Акадии начался длительный период усобиц, главными героями которых стали соратник командора Шарль д’Онэ (или д’Ольнэ) и один из старожилов колонии авантюрист Шарль де Ля Тур. Естественно, их конфликт отнюдь не лучшим образом сказался на развитии Акадии, однако крошечная колония продолжала существовать. Д’Онэ восстановил Пор-Руайяль (правда, теперь французы обосновались на месте заброшенного шотландского форта, а не там, где в 1605 г. был основан “первый” Пор-Руайяль), который он решил сделать “столицей” Акадии. Так, наконец, было создано действительно постоянное французское поселение в Атлантическом регионе. Д’Онэ перевел в Пор-Руайяль из Ля-Эв оставшихся людей Разийи, к которым вскоре добавилось некоторое количество колонистов, привезенных им самим. Как выяснилось в дальнейшем, наиболее глубокие корни в колонии пустили двадцать семей, доставленные д’Онэ в начале 1640-х гг. из деревни Ля Шоссе (располагавшейся в окрестностях Лудюна, сейчас департамент Вьен), где находилась сеньория, полученная им в наследство от матери. Все 20 фамилий этих поселенцев фигурируют в переписи 1671 г., и все они широко распространены в Акадии и сегодня[5].

Следует отметить, что район Пор-Руайяля, где в конце 1630-х — начале 1640-х гг. стало формироваться “ядро” французской переселенческой колонии в Атлантическом регионе, был местом весьма благоприятным для развития сельского хозяйства. Однако по сравнению с другими местами, где французы пытались создавать свои опорные пункты (Ля-Эв, мыс Нэгр и др.), он был более удален от морских коммуникаций и, соответственно, менее удобен для развития торговли. Это стало одним из факторов, способствовавших поддержанию известной замкнутости и изолированности формирующегося акадийского сообщества.

После гибели д’Онэ в 1645 г. в освоении Атлантического региона Францией опять наступила пауза. Заморские владения занимали крайне скромное место в политике правившего в то время страной кардинала Мазарини, а дела крошечной Акадии были вообще практически пущены на самотек. Во второй половине 1640-х — первой половине 1650-х гг. в колонии опять шла борьба нескольких претендентов на губернаторство, причем на сей раз никто из них не задумывался о ее заселении. В 1654 г. Акадия вторично была оккупирована англичанами, которые под разными предлогами удерживали ее 16 лет. В это время многие французы покинули колонию, о которой, казалось, совершенно забыли в Париже. Лишь небольшая группа поселенцев упорно держалась за свои земли.

В 1670 г. французскому правительству, наконец, удалось восстановить свой контроль над Акадией. В 1671 г. по указанию властей метрополии в колонии была проведена перепись населения, которая показала, что в Акадии постоянно проживало 63 французские семьи — всего 392 человека. На первый взгляд это была ничтожная кучка поселенцев, однако по данным демографов в значительной степени именно она оказалась “зародышем” будущего акадийского сообщества. Исследования, проведенные А. Бернаром в конце 1930-х — начале 1940-х гг., показали, что ⅔ акадийцев носят фамилии, встречающиеся в этой переписи![6]

Начало 1670-х гг. было периодом относительно стабильного развития Акадии. В то время руководство французской колониальной политикой находилось в руках Кольбера, стараниями которого в этой сфере Францией был сделан, пожалуй, наиболее значительный рывок за всю дореволюционную эпоху[7]. Впрочем, Акадия все равно оставалась на периферии интересов Версаля, основное внимание которого в заморских делах в Новом Свете было направлено, прежде всего, на “сахарные” острова Вест-Индии, затем на Канаду (т.е. колонию в долине р. Св. Лаврентия) и только потом на Акадию. Из всех (и без того не слишком многочисленных) партий колонистов, отправлявшихся в то время из Франции за океан, Акадия получила только 60 человек, которые прибыли двумя группами — одна в конце 1671 г., другая — в 1672 г.

Однако при этом в 1686 г. население колонии уже составляло 885 человек (постоянных поселенцев), а в 1693 г. — 1086 человек. Из этого можно сделать вывод, что прирост населения, который составлял в среднем 6,4% ежегодно, происходил никак не за счет притока новых колонистов, а благодаря высочайшему уровню рождаемости. Наглядным свидетельством этого может служить возрастная пирамида, построенная французским исследователем Ж.-К. Верне, на основании данных переписи 1693 г. Тогда 62% жителей колонии составляли люди моложе 20 лет, причем 39% — дети до 10 лет[8].

Французский путешественник Николя де Дьеревиль, посетивший Акадию в самом начале 1700-х гг., составил очень интересное описание жизни этой колонии на заключительном этапе французского колониального господства. Первое, на что он обратил внимание по прибытии в колонию, — многодетные акадийские семьи. “Две живущие по соседству супружеские пары, крепко связанные любовью и узами Гименея, наперегонки произвели на свет каждая по 18 детей, из которых никто не умер в младенчестве <...> однако еще в одной семье имеется 22 ребенка и, скорее всего, будет еще больше”[9]. Далее Дьеревиль отмечал, что во всех семьях, которые он видел, было минимум по пять-шесть детей, а во многих гораздо больше[10].

Исходя из вышеизложенного, неудивительно, что среди акадийцев получило распространение очень ограниченное количество фамилий. Ведь, к примеру, потомство (только по мужской линии) одного Даниэля Леблана (Leblanc), приехавшего в колонию в начале 1640-х гг., составило шестеро сыновей, 52 внука и более 200 правнуков, среди которых был и упоминающийся в знаменитой поэме Г.У. Лонгфелло “Эванжелина” нотариус Рене Леблан (такой человек на самом деле существовал)[11]. У прибывшего в Акадию в 1636 г. Пьера Комму (Commeau) было пять дочерей и “всего” четыре сына. Тем не менее, фамилию Комму носило 46 его внуков и 68 правнуков[12]. На основании данных, приводимых Ж. Массиньоном[13], можно подсчитать, что в 1938 г. 86% акадийских семей носили всего 76 фамилий, 62 из которых восходят к XVII в.

Высочайший уровень рождаемости в Акадии обеспечивался, прежде всего, за счет очень ранних браков, которые были чрезвычайно распространены [девушек часто выдавали замуж в 10 (!) лет]. Дополнительным стимулом служила также постоянная нехватка рабочих рук в крестьянских хозяйствах при обилии свободных земель; свое влияние оказывала церковь, а также традиционные обычаи и устои. В колонии практически не было холостяков — по данным переписи 1693 г. в Акадии было всего два (!) неженатых (совершеннолетних) поселенца-мирянина.

Однако очевидно, что все эти факторы имели смысл и могли “работать” только при двух непременных условиях — низкой детской смертности и относительно сносном уровне жизни основной массы населения. В Акадии все это было. Современники свидетельствовали, а историки подтвердили, что в североамериканских колониях Франции дети рождались существенно более здоровыми, а процент умерших в колыбели был гораздо меньше, чем в самой метрополии[14].

Французские путешественники, которые посетили Акадию в конце XVII — начале XVIII вв., когда хозяйство Франции, истощенной разорительными войнами Людовика XIV, переживало глубокий кризис, единодушно отмечали, что уровень жизни основной массы населения в колониях выше, чем у крестьян в метрополии. Тонкий и в целом весьма критически настроенный наблюдатель барон де Ля Онтан писал: “Крестьяне здесь воистину живут лучше, чем многие благородные люди во Франции <...> они не платят ни налога на соль, ни тальи, они свободно охотятся и ловят рыбу <...> их сытая жизнь ставит их вровень со знатью”[15]. Уже упоминавшийся выше Н. де Дьеревиль сразу по прибытии в Пор-Руайяль воскликнул было “Какая бедность!”, поразившись неказистому виду акадийских домов и маленькой часовне. Однако, поближе познакомившись с жизнью колонистов, он резко изменил свое мнение. Путешественник отмечал, что “каждая семья здесь хорошо обустроена и имеет все необходимое <...> достаточно хлеба, достаточно овощей и фруктов, мяса, рыбы, птицы и дичи”[16]. Жители Пор-Руайяля, по его словам, “обильно и хорошо едят и не работают слишком много”[17].

Благодаря такому благоприятному сочетанию факторов население колонии продолжало увеличиваться и в последние десятилетия французского колониального господства, несмотря на участившиеся в конце XVII — начале XVIII вв. нападения англичан (в это время владения Лондона и Парижа в Северной Америке стали одним из театров боевых действий больших общеевропейских войн[18]) и пассивность властей, не занимавшихся вопросами колонизации. Из всех французов, прибывших в Акадию в это время, в колонии остались лишь около двух десятков отставных солдат и несколько моряков с корабля, потерпевшего крушение у ее берегов. Кроме того, в 1678—1682 гг. комендант (губернатор) колонии Ля Вальер переселил в Акадию несколько крестьянских семей из Канады. Однако в 1703 г. в колонии насчитывалось уже 1300 жителей, а в 1713 г., по разным оценкам (в этом году перепись не проводилась и ученые ориентируются на подсчеты английских и французских чиновников), — около 2500 человек (2528 по данным, которые приводит известный канадский историк Г. Ланкто[19]).

Говоря о росте численности населения Акадии, нельзя обойти вниманием вопрос о браках между французами и индеанками. Как и в любой заморской колонии того времени, мужчин в Акадии было, конечно, гораздо больше, чем женщин. Последние начали прибывать туда только в середине 1630-х гг. и то в крайне ограниченном количестве. Кроме того, практически все женщины приезжали в колонию вместе со своими мужьями. Специальных партий “дочерей короля” (т.е. государственных “невест” для поселенцев), подобных тем, которые направлялись в Канаду, Акадия не получала. Только один раз в 1672 г. в Пор-Руайяль прибыло пять незамужних девушек. Отсюда можно сделать вывод о том, что смешанные браки, в особенности на ранней стадии колонизации, имели достаточно широкое распространение. Заявление известного французского историка-“колониалиста” Эмиля Ловриера о том, что весь акадийский народ “вышел” из 100 мужчин и 50 женщин[20], руководствуясь элементарной логикой, следует дополнить упоминанием о по крайней мере 50 индеанках. При этом не следует придавать большого значения тому обстоятельству, что из документов известно только о пяти смешанных браках, имевших место до 1685 г. Во-первых, далеко не в каждом акадийском поселении имелся кюре, а, на начальном этапе истории колонии бывали довольно длительные периоды, когда там вообще не было ни одного священнослужителя, — соответственно, браки могли не фиксироваться церковью, но заключаться по индейским обычаям (что вовсе не значит, что они были менее прочными, чем церковные). Во-вторых, многие состоятельные поселенцы держали в своих домах индейских служанок, которые нередко становились их сожительницами.

Смешанные браки рассматривались в колонии как вполне допустимое и нормальное явление и получали одобрение со стороны церкви и администрации. Например, барон Жан-Венсан Аббади де Сен-Кастен (Старший) — отставной офицер, поселившийся среди индейцев на границе Акадии и английских колоний и занимавшийся торговлей пушниной, — около 1678 г. женился на Пидианске (в крещении Мари-Матильда) — дочери великого вождя индейцев абенаки Мадокавандо согласно обычаю этого племени. А шесть лет спустя Сен-Кастен обвенчался с Пидианске-Мари-Матильдой по католическому обряду у иезуита отца Жака Биго (Bigot)[21].

Говоря о расселении французов в Акадии, следует иметь в виду, что практически на всем протяжении рассматриваемой эпохи основная масса колонистов была сосредоточена в Пор-Руайяле и поселках, расположенных на берегах залива Фанди. На всей остальной обширной территории Атлантического региона имелось лишь несколько небольших фортов, торговых факторий и рыболовных станций, располагавшихся, как правило, на побережье. В них практически не было постоянных поселенцев, хотя в отдельные моменты там могло находиться достаточно большое (конечно, по акадийским меркам) количество французов. Например, в рыбачьем поселке Нипизиги, который в начале 1650-х гг. был построен предпринимателем Николя Дёни (фактически управлявшим северной частью Акадии на протяжении нескольких десятилетий), единовременно находилось более 100 работников. В первой половине 1640-х гг. в укрепленной фактории Шарля Ля Тура на р. Сен-Жан находилось до 300 человек. Однако все эти люди впоследствии покинули колонию.

Официально Пор-Руайяль не всегда был резиденцией французской колониальной администрации. После 1670 г. коменданты Акадии поменяли несколько штаб-квартир (они предпочитали находиться в фортах на территории современного Нью-Брансуика), что было связано, главным образом, с необходимостью поддерживать контакты с индейскими союзниками Франции. Однако Пор-Руайяль все равно оставался главным населенным пунктом колонии. Именно его называл “столицей Акадии” барон де Ля Онтан[22], хотя во время его пребывания в Америке акадийский комендант находился в форте Наксуа (Нашваак). Впрочем, эта “столица” представляла собой лишь небольшое поселение, в котором насчитывалось не более сотни строений. Тот же Ля Онтан отметил, что Пор-Руайяль “в конечном счете, не более чем очень маленький городишко”[23]. По свидетельству Дьеревиля, Пор-Руайяль занимал довольно большую площадь; жилые дома и хозяйственные постройки были разбросаны по берегу бухты на участке длиной около двух километров. Все строения были покрыты соломой; их главным отличительным признаком были большие глинобитные камины. Путешественник утверждал, что, прибыв в Пор-Руайяль, он не мог понять, где же находится церковь, так как все здания выглядели почти одинаково. “Церковью, — писал Дьеревиль, — оказался дом, который я скорее бы принял за ригу, чем за Храм Истинного Бога”[24]. Из общественных зданий в Пор-Руайяле находились также небольшой госпиталь, казарма для солдат немногочисленного гарнизона и начальная школа.

Что касается колонистов-земледельцев, сосредоточенных в районе Пор-Руайяля, то до начала 1670-х гг. они использовали в основном земли на берегах одноименной бухты и плодородную долину, впадающей в нее р. Дофэн (сейчас р. Аннаполис). Когда же эти площади были освоены, а число поселенцев продолжало расти в геометрической прогрессии, встал вопрос — как сельскохозяйственная колонизация будет развиваться дальше? У акадийцев было две возможности: первая — осваивать внутренние районы полуострова, уходя все дальше от берега, что потребовало бы огромных усилий на раскорчевку и расчистку новых полей посреди леса; вторая — распространяться по побережью залива Фанди (который они называли Французской бухтой). Акадийцы предпочли второй вариант и не прогадали. Дело в том, что берега залива Фанди изобилуют так называемыми маршами (приморскими болотами), отличающимися очень высоким естественным плодородием, прежде всего за счет ила, которые приносят приливы, кстати, самые высокие в мире [приливная волна может достигать высоты 18 (!) метров][25].

Надо сказать, что в первой трети XVII в. интенсивные работы по осушению болот проводились на западе Франции (в частности в Пуату). Выдающиеся французские государственные деятели того времени — сначала канцлер Сюлли, а затем кардинал Ришелье — даже привлекали к ним специалистов из Голландии. Поэтому неудивительно, что на заболоченные берега Акадии обратили внимание еще руководители и участники первых колониальных предприятий Лекарбо, Путренкур и Шамплен (последний сам был уроженцем Сентонжа). Однако отсутствие необходимого количества рабочих рук не позволило тогда начать их освоение. Позже перспективами осушения и использования маршей заинтересовался д’Онэ. Он даже выписал из Ля-Рошели мастеров, знакомых с соответствующими технологиями, однако успел организовать только мелиоративные работы в окрестностях Пор-Руайяля.

Интенсивное использование приморских болот началось в 1660–1670-е гг., когда один за другим стали возникать поселения “в глубине” залива Фанди: в Шиподи (на перешейке Шиньекто) и на берегу бухты Мин. Именно туда уходила молодежь из Пор-Руайяля, и вскоре за счет этой внутренней колонизации или “роения”, как назвал этот процесс Э. Ловриер, население этих новых центров акадийского земледелия превысило число обитателей “столицы” колонии. Так, на перешейке Шиньекто первая ферма была основана в 1672 г. Жакобом Буржуа, а в 1676 г. рядом с ним обосновался Мишель Ле Нёф де Ля Вальер, получивший там фьеф Бобасен. На месте этих двух владений быстро выросло поселение Бобасен, где в 1686 г. уже проживало 157 человек. Несколько позднее — около 1680 г. — Пьер Мелансон по прозвищу Ля-Вердюр обосновался со своей семьей на берегу бухты Мин. В последующие несколько десятилетий вокруг этой бухты возникла целая цепочка поселений, самым крупным из которых была деревня Гран-Прэ, прославившаяся благодаря вышеупомянутой поэме Лонгфелло “Эванжелина”. Если в 1686 г. в этих местах проживало всего 57 человек, то в последующие два десятка лет число жителей возросло более чем в 11 раз и в 1707 г. составило 654 человека (в деревнях Гран-Пре, Гаспаро, Лез’Абитан, Канар, Ле-Вьё-Ложи, Пизики и Кобеги). Для сравнения, в районе Пор-Руайяля в это время насчитывалось 554 человека. В последние годы французского колониального господства район бухты Мин стал крупнейшим аграрным районом Акадии. В 1714 г. (т.е. когда колония уже официально перешла под власть англичан) там проживало 1040 человек (в Пор-Руайяле – 637). Для того чтобы превратить заболоченные берега в тучные нивы, акадийцам надо было не просто осушить их, но и создать надежные преграды для морской воды, проникавшей туда во время приливов. С этой целью они строили особые сооружения типа дамб со специальными створками, которые пропускали воду только в одном направлении. Такие сооружения в Акадии получили название “абуату” (aboiteau); они, несомненно, были результатом адаптации вышеупомянутого опыта осушения западно-французских земель.

Дьеревиль так описал устройство “абуату”:

[акадийцы] <...> помещают пять-шесть рядов больших стволов деревьев в месте, через которое морская вода поднимается в болото. Между рядами они также укладывают бревна, одно на другое, и так хорошо заполняют все пустоты горшечной глиной, что вода не может там больше проходить. Посередине этого сооружения они укладывают дранку и делают это так, что она позволяет болотной воде вытекать под своим собственным давлением, но не пропускает морскую воду в обратном направлении. Такая работа может выполняться только в определенное время, когда нет прилива. Она требует большого труда в течение многих дней. Но обильная жатва, которую можно снимать уже через год, когда дожди вымоют соль, окупает все затраты[26].

Действительно, несмотря на то, что строительство абуату требовало больших усилий, результат был налицо. Созданные таким образом поля отличались исключительным плодородием. В то время как в Европе урожай сам-20 считался нормой, на этих, как их называли акадийцы, “низких землях”, по свидетельству современников, в первые годы их использования собирали урожай сам-50[27]. И если “верхние земли” (т.е. участки, расположенные в некотором отдалении от берега) достаточно быстро оскудевали, то “низкие земли” были практически неистощимы. Достаточно было раз в несколько лет убрать створки на абуато, чтобы прилив принес ил, являющийся прекрасным удобрением. Не случайно берега бухты Мин уже в конце XVII в. стали называть “Благословенными землями”, “Земным раем”.

“Низкие земли” давали богатые урожаи. И если в начальный период своей истории Акадия находилась в жесткой зависимости от поставок продовольствия из Франции, то начиная с 1680-х гг. в колонии появились значительные излишки продовольствия. В целом аграрный сектор Акадии развивался весьма успешно, и именно в нем было занято большинство населения. Другие отрасли — ремесло, рыболовство, охота, пушной промысел — имели, скорее, вспомогательное значение. Этим Акадия отличалась и от ориентированной на мехоторговлю остальной части Новой Франции (Канады) и от “трескового” Ньюфаундленда.

Хозяйство акадийцев отличалось очень высокой степенью “натуральности”. Леса давали поселенцам прекрасный строительный материал. Жители колонии были искусными плотниками. Они возводили дома, мельницы, хозяйственные постройки, делали мебель и сельскохозяйственные орудия. Дьеревиль писал: “Чтобы показать их талант, я расскажу только об одном случае. Они никогда в жизни не видели, как строят барки и баркасы, но когда они узнали, что я собираюсь отправиться ловить треску, они построили очень хорошее судно и успешно вывели его в море”[28]. Правда, в данном случае Дьеревиль не совсем прав, утверждая, что акадийцы были совершенно незнакомы с техникой судостроения. Последняя была неплохо известна многим из них, благодаря французским корсарам, которые в последние десятилетия XVII в. активно использовали многочисленные акадийские бухты для стоянки и ремонта своих судов, и нередко молодые колонисты пополняли их команды. Кроме того, жители колонии поддерживали торговые контакты с французскими рыбаками из береговых рыболовных станций.

В свою очередь, акадийские женщины преуспели в изготовлении пряжи и ткани. В колонию привозили мало готовой одежды, и женам французских поселенцев приходилось самим обшивать свои семьи. В Акадии был распространен обычай, согласно которому каждая невеста должна была собственноручно соткать пару простыней, а каждый жених — изготовить два колеса[29].

В последние десятилетия XVII – начале XVIII вв. в Пор-Руайяле трудилось несколько ремесленников, однако в своем большинстве они рассматривали свое пребывание в колонии как временное. В 1671 г. в Акадии насчитывалось всего 13 семей, главы которых занимались каким-нибудь ремеслом. Среди них было 4 бочара, 2 оружейника, 2 плотника, а также кузнец, каменщик, слесарь, ткач и портной. За последующие четыре десятилетия число ремесленников в колонии увеличилось незначительно, и они были не в состоянии обеспечить французских поселенцев хотя бы самыми необходимыми изделиями. В такой ситуации жителям Акадии приходилось либо изготавливать необходимые предметы самим, либо налаживать торговые связи с соседними колониями.

Вся коммерция делилась на две категории — официальную и контрабандную. Первая, т.е. торговля с метрополией, шла достаточно вяло и не удовлетворяла всех потребностей жителей Акадии, которым в такой ситуации приходилось поддерживать нелегальные и полулегальные торговые контакты с англичанами. И в том и в другом случае основными статьями акадийского экспорта были лес, пушнина, рыба, тюлений жир. Однако в целом торговля не играла большой роли в экономике колонии. По сути, она сводилась к примитивному обмену мехов на самые необходимые европейские товары, которые было невозможно изготовить в домашних условиях. Товарно-денежные отношения в Акадии были не развиты. Крестьяне не были заинтересованы в увеличении производства сельскохозяйственной продукции, поскольку ее все равно было некуда сбывать (за исключением солонины, которую скупали англичане). Губернатор Ж. Робино де Вильбон в одном из своих писем упрекал жителей Пор-Руайяля в лености, поскольку они выращивали на своих участках только такое количество зерна и овощей, которое было необходимо для пропитания их семей[30]. Дьеревиль с сожалением писал о неразвитости торговли в Акадии, обвиняя (скорее всего не совсем обоснованно) колониальную администрацию в том, что она препятствует ей. Однако далее он совершенно справедливо замечал, что “Двор никогда не был хорошо информирован о том, что здесь происходит”[31].

На всем протяжении эпохи французского колониального господства формирующееся акадийское сообщество существовало в рамках сеньориальной системы, носившей, впрочем, скорее формальный характер и заметно отличавшейся от порядков, существовавших в метрополии. На бумаге она была введена на территории Атлантического региона еще в 1598 г. (в нереализованном патенте маркиза де Ля Роша), однако на практике первая сеньория в Акадии возникла только в 1650—1651 гг. Большая же часть сеньорий была создана только после 1670 г. Как правило, они создавались на окраинах колонии, чтобы стимулировать их освоение, чего на самом деле не происходило — у новоиспеченных сеньоров (небогатых и, тем более, незнатных) не было для этого ни сил, ни средств.

В основных земледельческих районах Акадии – Пор-Руайяле, бухте Мин и перешейке Шиньекто – сеньорий практически не было. Большая часть акадийцев получила свои участки непосредственно от короны (через посредство губернаторов). Феодальные повинности носили символический характер. Ценз и рента не превышали одного су с арпана; казуальный платеж lods et ventes, вносившийся при переходе цензивы к непрямым наследникам и, кстати, взимавшийся в Канаде (т.е. в долине р. Св. Лаврентия), вообще отсутствовал; не существовало баналитетов. Правда, колониальная администрация могла потребовать от поселенцев безвозмездного участия в каких-либо общественных работах (например, в строительстве и ремонте укреплений) в качестве corvée (барщины).

Такая ситуация придавала сеньориальной системе Акадии весьма поверхностный характер. У немногочисленных сеньоров не было цензитариев, а цензитарии фактически не имели сеньора, находясь на коронных землях. Все это отличало данную колонию не только от Франции, но и от Канады, где сеньориальная система пустила существенно более глубокие корни (хотя также существовала в несколько модифицированном варианте)[32].

Итак, в рассматриваемый нами период большинство акадийцев составляли крестьяне — держатели коронных земель, за пользование которыми они вносили чисто символические повинности. К этому необходимо добавить, что акадийцы, впрочем, как и канадцы, не платили никаких налогов государству (неудивительно, что история Французской Акадии не знала никаких социальных конфликтов). Верхний слой общества составляли торговцы, представители духовенства, чиновники, немногочисленные акадийские сеньоры. Никакого четкого сословного деления в колонии не было, что на первый взгляд представляется совершенно невероятным, если вспомнить о ситуации во Франции того времени. Сеньории в Акадии получали люди недворянского происхождения — купцы, чиновники, лица свободных профессий и даже крестьяне и солдаты. В то же время все акадийцы независимо от социального статуса в той или иной форме были втянуты в пушной бизнес. Губернаторами небольшой периферийной колонии часто становились выходцы из третьего сословия, представители купечества, а то и выходцы из городских низов (Ле Борнь, Дёни, Ля Тур). Канадский историк К. Ниш, воспользовавшись словами Мольера, назвал представителей верхушки канадского общества XVII — первой половины XVIII в. “мещанами во дворянстве” («bourgeois-gentilshommes”)[33]. На наш взгляд, избранный им термин очень хорошо подходит и к акадийской верхушке. Безусловно, главным фактором, способствовавшим такой унификации, были специфические условия колонии, стиравшие различия, казавшиеся столь значительными в Старом Свете, а также социальный статус французов, приезжавших в Акадию.

Говоря о местной верхушке, необходимо также отметить ее вопиющую немногочисленность и слабость. Ярким свидетельством этого может служить тот факт, что если канадские мехоторговцы уже с середины XVII в. начали активно конкурировать с французскими и в 1645 г. создали особую Компанию поселенцев, контролировавшую экспорт пушнины из долины р. Св. Лаврентия, то в Акадии (и в пушном бизнесе, и рыбном промысле) безраздельно господствовали купцы метрополии, если, конечно, не говорить об англичанах, контрабандную торговлю с которыми, кстати, можно считать формой конкурентной борьбы или протестом против диктата французских торговцев.

Однако главной отличительной чертой социальной структуры акадийского общества в период французского колониального господства была чрезвычайно высокая степень замкнутости основной массы французских поселенцев, их обособленность, оторванность от колониальной администрации и колониальной верхушки. Существовало как бы две Акадии: Акадия губернаторов, военных, чиновников, торговцев-сеньоров и Акадия поселенцев. У каждой из этих двух Акадий была своя сфера деятельности. Одна торговала, добывала пушнину, договаривалась с индейцами, организовывала нападения на англичан, другая — мирно занималась земледелием и скотоводством, возводила дамбы, осваивала новые территории. Эти две Акадии даже географически были отделены друг от друга. Первая базировалась на атлантическом побережье, либо на территории Нью-Брансуика, где поблизости от стоянок дружественных французам индейцев (главных поставщиков пушнины и основной ударной силы в конфликтах с англичанами) долгое время располагалась резиденция французских губернаторов, а также основная часть миссий и торговых факторий. Другая располагалась на побережье залива Фанди — в районе Пор-Руайяля, бухты Мин и перешейка Шиньекто и в гораздо меньшей степени, чем первая, была втянута в англо-французскую борьбу и только страдала от нее. Судьба этих двух Акадий оказалась совершенно различной. Первая практически бесследно исчезла сразу же после 1713 г. (ее остатки были ликвидированы в 1756 г.), вторая, несмотря на все выпавшие на ее долю испытания, жива до сих пор. Именно эта вторая Акадия и стала колыбелью нового народа, возникшего из горстки иммигрантов, перевезенных в колонию по личной инициативе Разийи и д’Оне.

Независимость и самостоятельность акадийцев была замечена уже в конце XVII — начале XVIII вв. Так, губернатор Новой Франции маркиз Денонвиль с раздражением писал о “несчастных акадийских либертэнах”[34]; а член Высшего совета Новой Франции и один из заправил канадского пушного бизнеса Дёни Риверен, обращаясь к морскому министру Сеньеле, утверждал, что жители Акадии пребывают “без дисциплины и без узды и живут в распутстве, думая лишь о сегодняшнем дне”[35]. Независимость акадийцев отмечал Ж.-Ф. Момбетон де Бруйян — губернатор колонии в 1701–1705 гг. Правда, у него это обстоятельство не вызывало отрицательных эмоций. В письме к главе морского ведомства Поншартрену (6 октября 1702 г.) он отметил: “Мне кажется, что эти люди [акадийцы. – Ю.А.] живут как истинные республиканцы, не признавая ни королевской власти, ни официальных законов”[36].

В том, что в колонии сложилась подобная ситуация, нет ничего удивительного. Администрация была слаба и занималась другими проблемами, позиции духовенства и сеньоров также были очень непрочными. В 1681 г. губернатор Новой Франции граф Фронтенак в одном из своих донесений Кольберу заметил, что территория Акадии столь велика, а возможности администрации столь ограничены, что губернатор просто не в состоянии держать ее жителей под своим контролем[37]. Гораздо более примечательно другое — колоссальные жизненные силы французских поселенцев, позволившие им столь динамично развиваться. Оказавшись в чрезвычайно сложной ситуации, практически без какого-либо контроля со стороны властей, колонисты не превратились в шайку лесных бродяг, но стали небольшим, однако полноценным народом. Акадийцев с самого начала отличала очень высокая степень внутренней монолитности, что, естественно, повышало резистентность этой конвиксии. Подавляющее большинство современников (цитировавшегося выше Дёни Риверена здесь следует признать исключением) обращали внимание на патриархальный уклад жизни французских поселенцев в Акадии, их приверженность высоким моральным принципам, их честность и консерватизм. Весьма строгий в своих оценках епископ Квебека Сен-Валье считал акадийцев “кроткими и склонными к набожности”[38].

Э. Ловриер отмечал, что “среди акадийцев утвердилось примерное равенство, у них не было ни зависти, ни честолюбия, ни амбиций, ни злобы, они жили просто, честно и радостно, как одна большая семья, как общество братьев, и представляли собой нечто вроде спонтанной коммуны, благосостояние которой основывалось на щедрости их земли и прочности ее добродетелей”.[39] Прибывший в колонию французский священник поразился отсутствию на дверях запоров и с удивлением отметил, что среди акадийцев нет ни пьяниц, ни клятвопреступников. Французские исследователи с гордостью отмечают, что за весь период французского колониального господства акадийцами не было совершено ни одного серьезного преступления.

Отличительными чертами формирующегося национального характера акадийцев стали упорство и упрямство, которые вошли в поговорку. “Упрямый как акадиец” (“entêté comme un Acadien”) — говорят в Северной Америке до сих пор.

Безусловно, не следует чрезмерно идеализировать жизнь французских поселенцев в Акадии. Это было достаточно грубое и примитивное общество, по сути, группа сельских общин с очень сильными родственными связями. Факторами, способствовавшими их консолидации, превращению в самобытную этническую группу, были, конечно, не только высокие моральные качества первых французских поселенцев, но и те условия, в которых они оказались. Свою роль сыграла слабость и отстраненность духовных и светских властей, особенности экономического развития колонии и ситуация в колониальной торговле, способствовавшая натурализации хозяйства акадийцев, благоприятные природно-климатические условия этой части североамериканского континента, наконец, та, несомненно, способствовавшая гармонизации общества ситуация, когда каждый недовольный своим положением мог уйти в “первую Акадию” — заняться пушным промыслом, поступить на военную службу или стать корсаром.

Но все познается в сравнении. Акадийцы действительно имели мало общего с замученными непосильным бременем налогов и феодальных повинностей французскими крестьянами. Их жизнь казалась современникам радостной и счастливой. Дьеревиль с удивлением отмечал, что акадийцы не работают все время и, поскольку им не надо платить налоги, они трудятся только, чтобы обеспечить себя. “Им нравится праздность, они любят отдыхать”, — писал французский путешественник[40]. Последний французский губернатор колонии Сюберказ называл акадийцев “счастливейшими людьми в мире”[41].

Это выглядело действительно так, по крайней мере, если судить по испытаниям, которыми акадийцам было суждено расплачиваться за свое процветание несколько десятилетий спустя.