Доминго Фаустино Сармьенто и США: Американский опыт в модернизации Аргентины

В.П. Казаков

Казаков Владимир Петрович — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник. Институт всеобщей истории РАН.

Доминго Фаустино Сармьенто (1811–1888) — выдающийся аргентинский просветитель, педагог, государственный деятель — его по праву называют “строителем новой Аргентины”. Строить ее он предлагал, максимально используя опыт США.

Ни у одного из аргентинских деятелей пример США не отложился так глубоко в сознании, как у Сармьенто. В то же время ни одна из латиноамериканских стран так не напоминала Соединенных Штатов по сходству исходного положения, как Аргентина. И там и здесь отсутствовали индейские цивилизации, шло истребление и оттеснение туземцев на окраины, существовали фронтир, пустынные земли, европейская иммиграция.

Почему же столь различные результаты были на Севере и на Юге? Бурное развитие на Севере и стагнация, анархия и диктатура на Юге?

Сармьенто искал ответ в изучении природных, расово-этнических и общественно-экономических условий двух стран. В основу своей концепции исторического развития Аргентины он положил антиномию “варварство — цивилизация”, изложенную им в книге “Факундо. Цивилизация и варварство” (1845). По Сармьенто, Аргентина в первой половине XIX в. стала ареной двух одновременных войн: одна — война, которую вели города — носители и проводники европейской культуры (“цивилизации”) против испанских колонизаторов и их наследия, вторая — война отсталой деревни (“варварства”) против городов. В 1810 г. в ходе Майской революции города одержали победу над испанцами, а в 1829 г. с приходом к власти диктатора Х.М. Росаса, деревня восторжествовала над городом. Варварство победило цивилизацию.

Одним из источников, повлиявшим на разработку Сармьенто антиномии “варварство — цивилизация”, стало творчество американского писателя Ф. Купера, действие романов которого происходит на американском фронтире, “где, по словам Сармьенто, идет борьба между жизнью варварской и цивилизованной… где туземцы и саксонская раса сошлись в битве за землю”[1].

Где же выход? Как обеспечить торжество цивилизации над варварством? Первоначально Сармьенто хотел, по его собственным словам, “внести европейский дух в американскую действительность”. Путешествие по Европе, Африке и Америке в 1845–1848 гг. заставило его отказаться от этого.

Знакомство с Европой разочаровало Сармьенто. Здесь он увидел “печальное смешение величия и низости”, “мудрости и отупения”, “вместилище всего возвышающего человека и всего, что ведет его к одичанию”. Европейские монархии породили упадок, революции, бедность, невежество.

Он не нашел цивилизацию ни в одной из европейских стран, где побывал, ни в Испании “с его жестоким, оборванным и погрязшим в невежестве и безделье народом”; ни во Франции с “ее жалкими жителями, лживыми институтами и коррумпированной политикой; ни в Италии, обитатели которой демонстрировали “последнюю степень, до которой может опуститься человеческое достоинство”; ни в Швейцарии, которая ни по своим размерам, ни обычаям, где “переплетались часто феодальные и демократические элементы”, не могла претендовать быть республикой[2].

Разительный контраст с Европой представляли Соединенные Штаты, “где нет господ, аристократии, нет народа в римском понимании этого слова, а есть нация и у всех равные права”[3]. После Европы, в которой царило социальное неравенство, США предстали перед Сармьенто как пример наивысшей человеческой цивилизации. Даже в символе прогресса того времени — в железных дорогах, была огромная разница. Во Франции имелись три класса вагонов, как и в Англии. Удобства были только в вагонах первого класса. Напротив, в США комфортабельными были все вагоны.

Наблюдая гигантский прогресс в США, Сармьенто задавался вопросом: почему южноамериканские страны не способны создать столь же могущественные нации. В Южной Америке в течение многих лет не было никаких изменений, тем более изобретений. В США же американцы постоянно создавали и улучшали орудия труда, которые немедленно распространялись по всей стране и сразу же использовались. В Бостоне он посетил промышленную выставку и был поражен машинами и изобретениями “с каждым днем все более изумительными”[4]. Он был в восторге и от небольших городков, которые в миниатюре воспроизводили США. Каждый из них был центром политической жизни, с муниципалитетами, школами, банками, маленькой часовней, почтой и ежедневной прессой. К своему удивлению Сармьенто обнаружил, что большинство американцев читают. Цивилизующее воздействие прессы позволило им быть в курсе событий в мире и постоянно обсуждать проблемы своей страны.

Сармьенто восхищался американским образованием. В Бостоне он познакомился с четой Манн — реформаторами в области педагогики. В беседах с ними он уяснил важность совместного обучения и необходимости создания педагогических школ. Он посетил университеты в Гарварде и Йеле. Позже, в 1867 г., когда Сармьенто был послом Аргентины в США, университет в Мичигане присудил ему степень доктора права за заслуги в развитии образования в Америке.

Аргентинец наблюдал и изучал всё: железные дороги и фабрики, школы и университеты, народные обычаи и традиции, функционирование государственных институтов и деятельность политических партий, аграрное законодательство и колонизацию, развитие образования, науки и культуры.

В США он узнал хорошее и плохое, достоинства и недостатки, свершения и проблемы. Он видел прекрасные авеню и грязные улочки; чудесный район Бродвея и ужасные трущобы Гарлема; мораль в частной жизни и аморальность многих руководителей в общественной; прогресс демократических институтов и пороки политических партий, коррупцию на выборах, где господствовали партийные боссы; могучий дух инициативы, энергию поселенцев и жестокий эгоизм, рожденный погоней за богатством; общее благополучие и нищету и невежество части иммигрантов; религиозную веротерпимость и рабство негров. Последнее он называл “паразитическим наростом на густом дереве американских свобод” и объяснял особенностями английской колонизации. Религиозная веротерпимость заставила его обратиться к проблеме отношений религии и государства, в особенности в области народного образования.

И все же общий баланс впечатлений был благоприятен США. Сармьенто пришел к выводу, что будущее находится здесь, а не в Европе. И если какая страна и походила на Аргентину по своей протяженности, редкому населению и срочной необходимости иммиграции, так это Соединенные Штаты.

Вывод Сармьенто в целом совпадал с мнением А. де Токвиля, который полагал, что не европейские страны, прежде всего Англия, а США сыграют главную роль в приобщении южноамериканских стран к цивилизации. Однако, в отличие от французского мыслителя, книгу которого “Демократия в Америке” он хорошо знал, но редко цитировал, Сармьенто не придавал значения недостаткам американской цивилизации. Его не интересовали возможные в будущем новые опасности для человеческой цивилизации, которые Токвиль стремился увидеть за оптимистической картиной американской демократии. Сармьенто был идеологом и политиком ближайшей перспективы, а с этой точки зрения опыт США являлся последним словом человеческой цивилизации, и его необходимо было срочно перенять.

В решении всех проблем Сармьенто руководствовался своей концепцией, изложенной в “Факундо”: исторический прогресс определяется борьбой между цивилизацией и варварством, между тем, что идет вперед, и тем, что мешает этому. Цивилизация — это труд, который приносит благосостояние; это образование, которое улучшает человека; это свобода, которая позволяет ему полностью себя реализовать. Варварство — это бесплодное безделье, которое приводит к нищете; невежество, которое позорит и унижает человека; деспотизм и фанатизм, которые держат человека в угнетении и умственном мраке. “Цивилизацию народа, — писал Сармьенто, — могут характеризовать лишь наиболее полное присвоение всех продуктов земли, использование всех интеллектуальных и материальных сил для удобства, радости и морального подъема наибольшего количества людей»[5]. Под такое определение прогресса, по его мнению, полностью подходили США.

Сарменто не мог не задаваться вопросом о причинах столь бурного процветания США. Он не был согласен с традиционным объяснением этого феномена: наличием в США огромного фонда свободных земель. Ведь в Южной Америке ее было не меньше, однако там не наблюдались ни земледельческая колонизация, ни рост населения, ни возникновение новых городов, а в старых и “в десять лет не строилось сто новых домов”. Между тем как в Северную Америку ежегодно приезжали сотни тысяч новых иммигрантов, и возникал новый штат.

Причины лежали глубже и затрагивали саму сущность американца как человеческого типа, отличного и от европейца, и от латиноамериканца. “Янки, — отмечал Сармьенто, — рождается законченным собственником. Если даже он никогда ничем не владел, он никогда не скажет, что он бедняк, а только, что он находится в бедном положении, так как дела идут плохо, в стране кризис”[6].

Он понял главное в американском опыте: чтобы иммиграция была успешной, нужна колонизация и раздел общественной земли. Сармьенто отмечал, что основой успешной колонизации являлась собственность колониста на обрабатываемый участок земли. При отчуждении земли государство не прибегало к услугам посредников-спекулянтов и не определяло ее стоимость в зависимости от рыночных колебаний, а назначало невысокую твердую цену за гектар, что облегчало доступ к земле мелким собственникам. В то же время ограничивался максимальный размер предоставляемого участка. В качестве примера Сармьенто приводил “аграрный закон Орегона”, по которому максимальный размер земельного участка не мог превышать 80 га на одну семью, что обеспечивало рентабельное ведение хозяйства и одновременно препятствовало образованию крупных землевладений. Если колонисты не обрабатывали полученную землю, то она возвращалась государству. В Соединенных Штатах Сармьенто видел, как цивилизация распространялась на Запад, как в считанные годы возникали новые поселки и города, созданные трудом уроженцев страны и иммигрантов, объединенных в стремлении владеть землей и извлекать из нее богатства.

Оптимальной формой сельскохозяйственного производства была ферма, где удачно сочетались земледелие, разведение домашних животных, садовых и огородных культур. Здесь применялись передовые методы обработки земли, сбора урожая и переработки сельскохозяйственных продуктов с использованием машин.

Секрет прогресса крылся в использовании достижений науки, в наличии сельскохозяйственных школ, где дети и молодежь получали специальные знания. Впоследствии Сармьенто напишет книгу: “Школы, основа процветания и республики в Соединенных Штатах”. В США он увидел наиболее оптимальный способ строительства железных дорог на новых землях, при котором интересы частных компаний согласовывались с потребностями развития страны. Железнодорожным компаниям не платили процент на вложенный капитал, а расплачивались землей вдоль строящихся линий. Земля распределялась в форме чередующихся участков: один для компании, следующий за ним оставался у государства и так далее. Такая система препятствовала концентрации всей земли в руках компаний и оставляла у государства достаточно участков для продажи колонистам.

Сармьенто занимал вопрос: что нужно сделать, чтобы иммигранты, не знакомые у себя на родине с республиканской практикой, с механизмом действия демократических институтов, сразу же вошли в общественно-политическую жизнь страны? Как превратить массу разноплеменных людей в граждан? Опыт США давал ответ: необходима их натурализация. Предоставление политических прав и доступа к земельной собственности превратят иммигранта в гражданина.

Став гражданином, он начинает принимать участие в деятельности местного муниципалитета, а собственность позволяет ему утвердиться на новой земле. По мере же продвижения колонизации на Запад, происходит смешение уроженцев страны с выходцами из Европы. Согласно Сармьенто, демократическая организация общества способствует тому, что “через несколько лет из этих разбросанных эмбрионов возникает территория, а из территории штат, чтобы дать новую звезду в созвездие североамериканских штатов…”[7].

Изучение американского опыта заставило Сармьенто обратить первостепенное внимание на аграрный вопрос, связывая его решение с успешной модернизацией Аргентины. При этом он исходил из своей концепции “варварство — цивилизация”, где варварство олицетворял архаичный аграрный строй.

Он негативно оценивал социально-экономическую роль монополии крупной земельной собственности, рассматривая латифундизм как главную причину отсталости Аргентины и других испаноамериканских стран. Сравнивая английскую и испанскую колонизацию Америк, Сармьенто резко критиковал вторую, подчеркивал, что Испания отнимала землю у индейцев, раздавая в огромных размерах конкистадорам, которые использовали ее для выращивания скота на открытых пастбищах. Так родилась латифундия и тем самым была уничтожена всякая возможность для развития земледелия. Подытоживая свои размышления по этому вопросу, Сармьенто писал: “Половина несчастий наших республик подготовлена испанской колонизацией. Она была миной, которая должна была взорваться огнем независимости”[8].

Завоевание независимости мало что изменило в аграрном строе страны. В независимой Аргентине продолжали действовать “колониальные принципы” в распределении земли, которые получили наивысшее развитие в период диктатуры Х.М. Росаса (1829–1852). Сармьенто предупреждал о губительных последствиях для страны продолжения прежней аграрной политики, которая лишала будущие поколения всякой надежды получить землю.

Решение аграрной проблемы облегчалось наличием в стране огромного фонда общественной земли. Весь вопрос заключался в том, как наиболее эффективно распорядиться ею. Сармьенто считал, что ее необходимо заселить колонистами — собственниками земли. По его мнению, такой тип колонизации являлся одной из главных основ национального богатства; а развитие земледелия принесет в Аргентину цивилизацию. “Необходимо владеть землей, эксплуатировать ее, проживать на ней, заселить ее, чтобы на ней рождались и развивались ремесла и искусства”[9].

Сармьенто был решительным противником аренды, поскольку при ней “земледелие не даст тех результатов, которые по праву ожидают от него, но не его вина в этом”[10]. Аренда приводит к пагубным социально-экономическим последствиям, так как арендатор не заинтересован в правильном ведении хозяйства, да и не имеет возможности для этого. “Арендатор, если он случайный, разрушает землю и сохраняет, насколько может, пустыню. Если арендатор постоянный, он превращается в крепостного и передает по наследству своим детям неволю вместе с долгом”[11].

При распределении земли Сармьенто предлагал взять за образец США, где “аграрные законы дают каждой семье законное место на земле и еще сохраняют ее для будущих поколений”. В то же время он выступал против бесплатного наделения землей иммигранта. Он должен заплатить за нее из урожая, придав ценность работе на ней. Одновременно ипотека облегчит покупку земли и обогатит государство, которое таким образом возместит расходы по размещению колонистов. Если у государства нет средств, оно должно заключить займы в Европе для финансирования колонизации. Колонисты погасят долг из произведенной продукции. Таким образом, при распределении земли государство исключало частные компании, преследовавшие сугубо материальные интересы.

В представлении Сармьенто земля предназначалась колонисту со скромными средствами. Он утверждал, что “земля не должна иметь иную стоимость, как только такую, которая соответствует результатам ее возделывания”. Государство обязано иметь в своих руках общественную землю, чтобы ежегодно выбрасывать ее на рынок по сниженным ценам, препятствуя, таким образом, ее подорожанию и способствуя развитию земледелия. “Мудрой и благоразумной мерой является сделать так, чтобы государство могло очень дешево продавать землю. <...> Государство не является торговцем земли, наоборот, оно должно сдерживать цену на землю”[12].

Проблема раздела земли поставила перед Сармьенто вопрос: каким должен быть размер хозяйства для наиболее интенсивного использования земли. Рассматривал этот вопрос, он решительно выступал против минифундий, которые в не меньшей степени являлись тормозом для развития страны, чем латифундии. Сторонников последней он называл людьми с пустым карманом, а первых — скупцами.

Сармьенто понимал, что сама по себе собственность на землю была недостаточным условием для успешного ведения хозяйства. Если земледелие являлось источником безграничного богатства, то для его реализации нужны были рынки и соответствующие пути сообщения. В представлении Сармьенто развитие земледелия и строительство железных дорог неразрывно связаны. Они не только условие преодоления прошлого, но и залог успешного развития в будущем. Без железных дорог невозможен рост земледелия, а последнее невозможно без развития фермерских хозяйств.

Сармьенто задавался вопросом: “Что нам не хватает, чтобы превратить Пампу в нацию?” И отвечает: “Закон о земле и железные дороги <...> произведут, на наш взгляд, наибольшие чудеса из тех, что мы видим там, где этот закон и эти железные дороги существуют”[13]. Железные дороги представляют прогресс, а прогресс — это машинизация: машины для пахоты, для молотьбы, для косьбы и жатвы. Перед глазами Сармьенто стоял пример США.

Наиболее серьезным препятствием на пути строительства железных дорог он считал латифундии. Ведь железнодорожные пути должны были пересечь эстансии. Для устранения этого препятствия он предлагал разделить земельную собственность эстансьеро, экспроприировав ее на пути следования железной дороги. Экспроприируемая земля должна быть разделена на участки и продаваться по себестоимости колонистам для устройства ферм. Владельцы эстансий сохранят половину земли “в чередующихся участках по той или иной стороне дороги или по обеим вместе”[14]. Сармьенто подчеркивал, что такой системе следуют США, и “это будет благом для самой железной дороги и залогом успеха”[15]. Аргентинца беспокоили условия, на которых иммигранты селились в стране. Если в США они быстро получали гражданство, то в Аргентине они продолжали оставаться иностранцами. “Их не обязывают к военной службе, их не беспокоит защита своей собственности”[16].

Он считал необходимым укоренить иммигранта в стране и облегчить получение гражданства, которое позволит ему участвовать не только в экономической, но и политической жизни, способствуя тем самым консолидации аргентинской нации. Привилегии иностранцев должны исчезнуть, а они сами должны стать аргентинскими гражданами.

Вот мнение Сармьенто по этому вопросу:

Наш долг противиться вторжению в наше общество и объединить элементы, которые его составляют. Если мы хотим создать нацию, то из того, что он иностранец, мы не дадим ему привилегию. Иммигрант является аргентинским гражданином через собственность, которой владеет, через дела, которыми занимается, через законы, которые защищают. Если он не является активным гражданином, то только потому, что находит выгодным для себя эти обязанности не исполнять. Всемерная защита иммигранта, если он обосновался и укоренился в стране. Всяческая невыгода, если он хочет использовать лишь выгоды временного пребывания в стране. Такова практика в США. Отсюда следует, что иммигрант не сохраняет статус иностранца, так как это не оказывает ему ни чести, ни выгоды. Если мы не будем действовать подобным образом, то наступит день, когда мы сами себя убьем; исчезнет местное население, чтобы уступить место другому, которое не будет признавать иных законов, как только Англии, Франции, Сардинии, Испании и т.д.[17]

Отсюда и неприятие Сармьенто создания иммигрантами колоний, где они продолжали говорить на родном языке и сохранять свои обычаи.

Для превращения Аргентины в цивилизованную страну Сармьенто, наряду с натурализацией иммигрантов и наделением их землей, считал необходимым всемерное развитие образования. Он придавал ему огромную цивилизующую роль, поскольку образование непосредственно способствует интеллектуальному и моральному формированию цивилизованного человека. Поэтому, чтобы привести народ к цивилизации, утверждал Сармьенто, необходимо дать ему образование.

Но образование, пояснял Сармьенто, может сыграть свою прогрессивную роль, если охватит весь народ. Образованное меньшинство, существующее среди варварского народа, это еще не цивилизация. Результатом такого положения будет режим просвещенного деспотизма, господство эгоистической олигархии. Идеалом Сармьенто была республика-школа, где весь народ, а не только меньшинство, мог учиться, поскольку подлинная демократия, добавлял он, имеет своей основой образованный народ.

Для облегчения обучения чтению и письму детей и иммигрантов Сармьенто предлагал провести реформу испанского языка: изменить правила орфографии. Он критиковал Испанию, которая отказывалась это сделать. По мнению Сармьенто, орфографическая реформа означала бы настоящую революцию в образовании, имела огромное политическое и культурное значение, поскольку позволяла обучать чтению и письму миллионы детей, осуществляя на практике демократическую идею обучить весь народ.

Из своей концепции образования Сармьенто делал далеко идущие выводы. Если начальное образование должно охватить весь народ без исключения, чтобы стать основой и опорой цивилизации, проблема образования не может носить лишь технический характер, она не может быть решена преподавателями, а является большим политическим вопросом, который должен рассматриваться и решаться государством. Только оно способно обеспечить всеобщее начальное образование и дать ему соответствующее содержание; быть основой цивилизации. Государство обязано принять на себя эту социальную функцию.

Наряду со школами Сармьенто придавал большое значение организации публичных библиотек. Если школа обучает, дает общее знание, то библиотека является ее продолжением и дополнением. Здесь совершенствуются и расширяются знания, полученные в школе. По убеждению Сармьенто, публичные библиотеки являлись наиболее могущественными агентами по распространению полезных знаний, сеяли в народе семена просвещения и морали.

Свержение диктатуры Росаса в 1852 г. сделало Сармьенто государственным деятелем. В 1868–1874 гг. он был президентом Аргентины. Через все его сочинения после 1852 г. проходит одна главная мысль, а именно: как преодолеть варварство и построить цивилизованную Аргентину. В них автор оставался горячим поборником развития Аргентины по североамериканскому пути.

Помимо Сармьенто, со своим проектом национального строительства выступил другой выдающийся аргентинский мыслитель Х.Б. Альберди (1810–1884). Его проект основного закона стал базовым для принятой в 1853 г. Конституции страны. Как и Сармьенто, Альберди беспокоило отставание Аргентины от передовых стран. В исторической перспективе это грозило ей утратой недавно обретенной независимости.

Как и Сармьенто, Альберди видел корень аргентинских бед, бедности, деспотизма в социально-экономической и культурной отсталости креольского населения и его неспособности обеспечить прогресс и развитие страны. Как и Сармьенто, будущее Аргентины он связывал с созданием новой нации на основе массовой европейской иммиграции.

Вместе с тем, для Альберди утверждение в Аргентине либеральной демократии представлялось долгим процессом. Положение страны кардинально отличалось от США и западноевропейских государств. Поэтому “было бы большим сумасбродством, — отмечал Альберди, — если аргентинская конституция копировала конституции свободных и цивилизованных стран, если бы маленьким населением, плохо подготовленным к конституционному правлению, руководили Конституции США и Англии”[18].

Для Альберди беды Аргентины и других южноамериканских стран проистекали из их стремления сразу же, непосредственно перейти от абсолютной монархии к “настоящей” республике. Альберди полагал, что между ними должен быть промежуточный этап — республика “возможная”. “Республика не может иметь другой формы, когда следует за монархией; нужно поэтому, — внушал Альберди, — чтобы новой режим содержал кое-что от старого”[19].

Республика “возможная” должна была покончить с анархией и существовать до тех пор, пока гражданские свободы не вызовут появление новых обычаев и привычек, которые позволяли бы перейти к республике “действительной”. Предложенное Альберди решение воплотилось в Конституции 1853 г., учредившей сильную исполнительную власть в лице президента. Альберди не скупился на похвалу следующему высказыванию С. Боливара: “Новые государства Америки, прежде испанской, нуждаются в королях под именем президентов”[20].

Альберди считал, что республика “возможная” должна иметь форму “смешанной федерации”. В отличие от классической федерации, у него речь шла не о союзе равных территорий, которые передают часть своего суверенитета центральному правительству, а о том, что федеральная власть предоставляет провинциям. Муниципальная система, права провинций — эти элементы демократии должны прийти позже. Три главных элемента составляют республику “возможную”: сильная, практически абсолютная власть президента и ограничение народного суверенитета посредством ограничения избирательного права. Политическими правами пользовались немногие — богатое, просвещенное меньшинство. Народ правом выбора не обладал. Гражданские права признавались за всеми жителями страны.

Для Альберди это не было отрицанием демократических принципов, а являлось неизбежным компромиссом со старым порядком. Разрыв с ним, создание “действительной” республики должны наступить позже, когда новое население, промышленность и богатство покончат со старой культурой. На весь переходный период учреждалась республика “возможная”. Ее задачей было создание гражданского общества, из которого в будущем появится республика “действительная”.

Полемизируя с Сармьенто и прямо обращаясь к нему, Альберди писал:

Вы скажете, что с плохими невозможна совершенная свобода <...> Этот принцип логически приведет Вас к ликвидации всей аргентинской испано-колониальной нации, неспособной к республике и ее замене на аргентинскую англо-республиканскую, единственную свободную от каудильизма. Это было бы единственным средством дать совершенную свободу. Но если вы хотите организовать бывшую испано-аргентинскую колонию, т.е., родину, которая у вас есть, а не другую, вы должны предложить принцип несовершенной свободы. Стремиться же к свободе североамериканской республики только тогда, когда наш народ будет пользоваться богатством, культурой, прогрессом, каким пользуется население Нью-Йорка, Бостона, Филадельфии и т.д.[21]

Альберди скептически относился к общему образованию, которое вкупе с неизжитым колониальным прошлым могло породить лишь гибрид — коррумпированную демократию. Он ратовал за обучение в процессе труда, призывая сосредоточиться на практических вещах, на знаниях, которые приносили бы непосредственную материальную пользу.

Признавая сельское хозяйство основой и главной отраслью аргентинской экономики, Альберди в отличие от Сармьенто не придавал аграрному вопросу первостепенного значения. Он не призывал к ограничению, тем более к разделу латифундий. Его позиция не выходила за рамки ортодоксального либерализма: позволить действовать, не мешать частной инициативе. “Организовать сельское хозяйство в соответствии с современной конституцией значит организовать его свободу”[22]. Задача правительственной политики заключалась в устранении всех препятствий для свободного приложения капитала к земле, под чем Альберди понимал отмену еще действовавших испанских законов.

Для заселения страны, облегчения доступа иммигрантов к земле он предлагал реформировать систему аренды: сделать ее бессрочной, обеспечить право арендатора на возмещение произведенных улучшений. Вместе с тем Альберди был против государственного вмешательства в перераспределение земли в пользу земледельцев, считал необходимым оставить свободным “выбор пути, ведущего к богатству”.

Доводы Альберди не убедили Сармьенто. Как и прежде, он оставался верен своей концепции “американизации” Аргентины, которая в последующие годы получила свое законченное выражение и применение в период президентства Сармьенто.

В отличие от Альберди последний не допускал компромисса со старым порядком. Для него варварство носило, прежде всего, социальный характер: безлюдная пастушеская деревня, одиночество, неграмотность. Альберди проектировал варварство на политический порядок: сопротивление власти, отрицание закона. Для него символом цивилизации был порядок, неукоснительное соблюдение принципа власти. А все, что этому мешало, являлось варварством. У Сармьенто республика создает гражданина, который формирует общество. У Альберди, наоборот, — пока трансплантация европейской цивилизации не приведет к социальным изменениям, нужно опираться на традиционные социальные силы. Сармьенто считал достаточным при активном участии правительства перенести в Аргентину материальную часть цивилизации. Иммигрант должен быстро натурализоваться, и старая Аргентина исчезнет. В понимании Сармьенто, республика “возможная” по Альберди, означала аристократическую власть, являлась реакционной идей.

Сармьенто указывал, что монархизация исполнительской власти будет иметь непредсказуемые для страны последствия, ее концентрация в руках федерального правительства сделает призрачными права провинций. Отсутствие сдержек и противовесов, гарантий прав меньшинства приведут к образованию провинциальных олигархий. Разрушению федеральной системы будет способствовать также конституционная фигура губернатора как агента федерального правительства. Верховенство провинций над местными органами, а национального правительства над провинциальными он не без оснований рассматривал как наихудшее из зол[23].

Сармьенто предлагал перенести в Аргентину конституционную модель США. Он — сторонник реальной федерации. Сармьенто выступал за такое федеральное правительство, в котором принимала бы участие каждая провинция и, таким образом, путем взаимного контроля гарантировалась свобода. Без политических свобод в провинциях федеральная система не располагала бы “резервами свободы, чтобы противостоять национальному правительству”. Но чтобы в провинциях восторжествовала демократия, необходима коренная реорганизация провинциальных легислатур, превращение их через свободные выборы в центры народного представительства. По примеру США нужно учредить трехуровневую систему власти: муниципалитеты, провинциальные легислатуры и национальный конгресс. Каждый из этих органов имел бы разную власть и функции. Легислатура становилась “муниципалитетом муниципалитетов”. Конгресс — представителем населения каждой провинции[24].

Сармьенто выступал против разграничения гражданских и политических прав. Для Альберди это — основополагающая идея, наиболее эффективная формула для решения проблемы установления политических свобод, надежная преграда на пути “неограниченной демократии”. Такой путь не устраивал Сармьенто. Вместо трансплантации гражданского общества он предлагал скопировать североамериканскую политическую систему — конституция и законы должны немедленно превратить иммигранта в гражданина, обязать принять его гражданство, как в США. “Различие между аргентинцами и иммигрантами необходимо устранить. Вместо двух наций должна быть одна Аргентинская нация; вместо двух прав — одно общее право. Иностранцы, говорит сеньор Альберди, пользуются гражданскими правами <...> Зачем проводить различие”[25]. По мысли Сармьенто, неучастие в политической жизни формирует у иммигранта эгоизм, превращает его лишь в агента материального благополучия, исключая из демократического процесса, тогда как он должен быть “элементом порядка и свободы, стеной против варварства”.

Сармьенто развил свою идею о роли всеобщего просвещения народа в преобразовании страны. В нем он видел ключ к решению всех стоящих перед страной проблем. Школа формирует национальное единство. Народное образование — отправной пункт для создания республики. “В школе закладываются основы республики и нации, которую мы должны создать”[26]. Цель образовательной системы — формирование граждан. Поэтому образование должно стать доступным для всех, его необходимо распространить на все классы общества. В отсутствии образования Сармьенто усматривал причины классовых различий. “У нас общество разделено на богатую аристократию, у которой земля и власть, и бедных белых, у которых нет состояния”. “Это результат плохого образования”[27].

По убеждению Сармьенто, равные права, предоставленные конституцией всем жителям страны, станут основой демократической организации лишь при условии, что они ими смогут сознательно пользоваться. Отсюда вытекала обязанность любого правительства дать образование подрастающему поколению. Бедный отец не мог быть ответственным за образование своих детей. Но общество заинтересовано дать образование всем детям, чтобы они со временем составили нацию на основе полученного в детстве образования и были в достаточной степени подготовлены к исполнению общественных обязанностей.

Для Сармьенто выход из классового неравенства лежал в создании единой для всех аргентинцев школы. При этом условии образование представляло бы реальное равенство, так как, учась в одной школе, дети богатых и бедных родителей получат одинаковое образование, будут разделять одинаковые привычки и культурные ценности. В такой школе образование создает настоящую демократию, уравняв расы и классы. Отсюда вытекала формула Сармьенто: “Школы — это демократия”. “Для него, чтобы в Аргентинской Республике был мир, чтобы монтонерос не восставали, чтобы не было бродяг, нужно обучать настоящей демократии, дать всем одинаковое образование, чтобы все были равными”[28].

В отличие от Альберди, который выступал за практическое образование, Сармьенто придавал школе роль важного агента социальных изменений и учителя, обучающего детей грамматике и арифметике, ставил на первое место. При этом он не был противником профессионально-технического образования, но считал, что ему требуется школьный фундамент.

Две силы, согласно Сармьенто, способны возродить страну: народное образование и иммиграция. Успешная иммиграция неразрывно связана с решением аграрного вопроса. Чтобы укорениться в стране, иммигранты должны получить в собственность землю. Одновременно землевладельцам должен стать и гаучо. “Сегодня, — констатировал Сармьенто, уже будучи президентом, — гаучо не имеет клочка земли, где преклонить голову”[29]. Превращение скотовода в мирного земледельца навсегда покончит с монтонерой и каудильизмом, а получение образования разовьет его интеллект и позволит с большей производительностью трудиться на земле.

Моделью будущего аграрного строя должны стать земледельческие колонии, наподобие созданной по инициативе Сармьенто в Чивилькое, “с землей для каждого главы семьи и школой для его детей”[30]. В колониях на собственной земле трудились бы вчерашний гаучо и иммигрант; здесь же они и их дети учились бы. По убеждению Сармьенто, образование и аграрная демократия нераздельны, являясь эффективным средством борьбы с варварством и основой цивилизации.

Возвращаясь к проблеме “варварство — цивилизация”, уже будучи государственным деятелем, Сармьенто связывал варварство с архаичным способом ведения скотоводства. Распределение земли соответствовало варварскому обществу. Здесь корень зла. “Занять, владеть и не заселять” было неписаным принципом колонизации. В течение трех веков земля являлась объектом присвоения, а не работы. “Собственностью был скот, земля не обрабатывалсь”[31]. “Каудильизм — результат выращивания скота без земледелия. Росас был губернатором скота”. “Вашингтон и Росас представляют собой две системы колонизации”[32]. Как и прежде, в решении аграрного вопроса Сармьенто вдохновлялся примером Соединенных Штатов. “В США общественная земля распределяется маленькими участками, по сравнению с Аргентиной, и это породило общество равных”. “В США нет пролетариата как среди нас, и как следствие — нищеты, зависимости, деградации”[33]. “Секрет величия США в том аграрном законодательстве, который принял конгресс”[34].

Став президентом, Сармьенто выдвинул программу превращения Аргентины в страну с развитым сельским хозяйством, промышленностью и торговлей. Главными препятствиями на этом пути продолжали оставаться отсталые латифундии со стадами полудикого скота и почти поголовная неграмотность населения. Для преодоления этого президент Сармьенто стремился проводить политику массовой иммиграции и колонизации общественных земель путем создания земледельческих колоний, развития образования и культуры, строительства железных дорог, создания многоотраслевого сельского хозяйства как основы для последующего промышленного развития страны. В то же время он не выступал против существовавшей крупной земельной собственности, ратуя лишь за модернизацию эстансий. Такой смысл имел его призыв к эстансьеро: “Огораживайте поля, не будьте варварами”.

В то же время он пытался осуществить свою аграрную программу. В посланиях конгрессу он постоянно говорил о необходимости принятия закона о земле. Так он отмечал: “США поняли, что распределение земли в установленных размерах есть единственное эффективное средство для привлечения и размещения населения в условиях, которые обеспечили бы настоящее и будущее процветание страны. Мы не имеем закона о земле, который обеспечил бы постоянное поселение иммигрантов”[35].

Президента беспокоил продолжавшийся рост латифундизма. Его причину он видел в непродуманной системе колонизации, в результате которой в плохо заселенной стране большая часть земли уже находится в частной собственности. Закон об общественной земле должен был положить конец ее отчуждению в размерах, “достаточных в Европе для размещения королевства”.

Представленный Сармьенто конгрессу законопроект о колонизации общественной земли вдоль железнодорожных и водных путей после предварительного обмера и классификации, с установлением максимального размера приобретаемого участка по низкой цене и в рассрочку даже не рассматривался законодателями и был отправлен в архив.

Такая же участь постигла законопроект об избирательной реформе. Для борьбы с подлогами и фальсификациями на выборах Сармьенто предложил создать избирательные округа с последующим введением в стране всеобщего избирательного права при тайном голосовании.

Больше повезло его образовательной программе. Принятые правительством Сармьенто меры по развитию культуры и образования позволили приступить к созданию системы начального, среднего и специального образования, сети публичных библиотек. В университетах Буэнос-Айреса и Кордовы открылись факультеты естественных наук. В Кордове начали работать Академия наук и астрономическая обсерватория. В стране была введена метрическая система мер и весов, принят Гражданский кодекс.

Неудачная попытка Сармьенто перевести развитие Аргентины на североамериканский путь заставила его уже в преклонном возрасте вернуться к рассмотрению особенностей исторического развития Аргентины и всей Южной Америки. Плодом этих размышлений стала книга “Конфликт и гармония рас в Америке” (1883), в которой дальнейшее развитие получила его социологическая концепция. Если “Факундо” был описанием конфликта с прошлым, то новая работа претендовала объяснить этот конфликт. Сам автор следующим образом разъяснял цель своей книги: “Раскрыть истинное значение исторической реальности путем объяснения странных явлений, которые возникают в результате применения в Южной Америке свободных институтов цивилизованных народов”[36].

В письме Мэри Манн, своей давней приятельнице и единомышленнице в области педагогики, помещенном в прологе к “Конфликту…”, Сармьенто признавался, что книга претендует быть “Факундо, дожившим до старости”[37]. Концепция географической среды как первопричины экономического и культурного развития, изложенная в “Факундо”, дополнялась расовой. В конфликте рас Сармьенто усматривал глубинную причину отсталости южноамериканких стран. Размышляя о пути, пройденном ими после завоевания независимости, автор отмечал, что провозглашение конституционного строя не привело к установлению демократии. Отсюда он делал вывод, что продолжавшее существовать зло не являлось результатом чисто политических ошибок, не зависело от природных условий. Корень зла находился значительно глубже — в метизации (“гаучизации”) индейцев и испанцев[38].

Начало расового конфликта Сармьенто относил к эпохе Конкисты. Открытие Америки привело к встрече двух рас, находившихся на различных ступенях эволюции: высшей — европейской, и низшей — индейской. Это породило первый конфликт, результатом которого стало подчинение автохтонной расы белой. В колониальный период смешение белых и индейцев никогда не было полным. Конфликт рас проявлялся через различный уровень цивилизации, достигнутый двумя обществами, из которых одно, европейского типа, преобладало на Рио-де-Ла-Плате, а другое — индейское — на севере Аргентины.

В “Конфликте…” Сармьенто широко использовал сравнительно-исторический метод исследования: испанская колонизация Южной Америки сравнивается им с английской колонизацией Северной Америки, а Испания с Англией. Для Сармьенто существовало две Европы: одна — средневековая, другая — современная. Первая, во главе с Испанией, сопротивлялась Возрождению и Реформации. Другая, во главе с англосаксонскими народами, усвоила их идеи. В одной — теократия, инквизиция и феодализм; в другой — прогресс, свобода слова и демократия.

Различные пути эволюции метрополий нашли отражение в их американских колониях. Цивилизация янки была результатом “работы плуга и букваря”, южноамериканская – “креста и сабли”. Там учились “работать и читать”; здесь — “развлекаться и молиться”. Отличная от английской, испанская колонизация создала серьезную проблему метизации, неизвестную в Северной Америке, где белые не смешивались с индейцами. Поэтому на Севере англосаксонская раса породила европеизированное общество, в то время как на Юге испанская раса “приняла в свою кровь рабскую доисторическую расу”[39]. Этнические различия привели к созданию разных цивилизаций. Помимо этого огромное значение имел религиозный фактор. Сармьенто специально подчеркивал, что обычаи, идеи и мораль пуритан стали отправным пунктом политической и социальной организации Новой Англии.

Уже в колониальный период, отмечал Сармьенто, в менталитете креолов появился ряд черт, определивших их психологию. Во-первых, культ личной смелости, отваги. Об этом Сармьенто писал еще в “Факундо”, указывая, что привычка аргентинцев к преодолению опасности развила у них “чувство значимости и превосходства личности”. Лень была отмечена автором как еще одна характерная черта креолов, испаноиндейцев. Ее корни уходили в кастильскую беззаботность и презрение идальго к труду во всех его производительных формах.

Главный вывод, который сделал Сармьенто из сравнения двух колонизаций, это — неполноценность испаноамериканской расы. Она стала причиной всех южноамериканских зол. Война за независимость не только их не устранила, но еще больше обострила. Сармьенто развивает свое старое, еще в “Факундо” высказанное положение, что Война за независимость была порождена европейскими идеями. В “Конфликте…” он показывает, что эти идеи не имели корней в местной почве.

Южноамериканское освобождение, по мнению Сармьенто, носило характер импровизации. Независимость витала в воздухе как результат политической и административной неспособности испанского правительства управлять. Это была реакция креолов на безвластие в Испании. Идеи энциклопедистов и Французской революции использовались для замены испанской администрации местной, но без ясного представления, как организовать новые нации с таким неупорядоченным, неорганичным населением. Группа европеизированной молодежи хотела сделать французскую революцию в миниатюре, тогда как основная масса людей желала лишь воспользоваться моментом и заменить испанскую власть местной. В результате метисная раса поднялась на неорганизованное, беспорядочное восстание. Иной была картина в Северной Америке. Здесь великая нация возникла как естественный результат этнического и политического развития. Белая раса сознательно выступала в защиту своих прав. Североамериканцы вдохновлялись своей, уже выработанной идеологией, а не заимствованной французской.

Различными оказались и итоги национально-освободительной борьбы на Юге и Севере. Английские колонии, завоевав независимость, были способны управлять самостоятельно, поскольку уже два столетия практиковали представительную систему правления и созрели для демократии. Поэтому Война за независимость на Севере привела не только к независимости, но и созданию демократического государства.

Напротив, на Юге независимость вызвала анархию и хаос — результат других, не менее естественных предпосылок. Испанский феодализм нашел свое продолжение в южноамериканском каудильизме. Индейские и метисные массы были благодатным материалом для управления каудильо. Конфликт рас усугубляло участие индейцев в политической жизни, что только усилило “варварство” гаучо против городской “цивилизации”.

Таким образом, согласно Сармьенто, отсутствие моральной и политической связи в южноамериканских поселениях имело этнические и географические причины, вылившись в отсутствие экономических интересов. Политическая анархия сосуществовала с экономической анархией пастушеских общества. Это контрастировало с положением в Северной Америке, где белая раса организовала экономическую жизнь после завоевания независимости. Метисная же раса Южной Америки ограничилась эксплуатацией естественных богатств, сея антисоциальные обычаи, которые сохранились и после завоевания независимости. На Севере “раса-колонизатор” ввела “добродетель” — работу; на Юге — выращивание бюрократии и паразитизма.

Где же выход? В первом томе “Конфликта…”, единственном написанном и опубликованном Сармьенто, проблема поставлена, но не решена. От второй части остались лишь наброски. Сармьенто по-прежнему настаивал, что разная психология рас обусловила различные результаты двух колонизаций: английской и испанской. Пока существуют невежественные индейские массы и полуобразованные метисы, демократия и свобода, хотя и провозглашены на бумаге, будут оставаться фикцией из-за неспособности этих рас эффективно их осуществлять. В полном соответствии с теорией Спенсера, согласно которой деспотизм или свобода зависят от уровня интеллектуального развития народов, Сармьенто объяснял злосчастия Южной Америки двумя обстоятельствами: испанским наследием и смешением рас. Выход виделся в притоке в Аргентину белой расы и замене ею испано-американской.

Несмотря на неудачу своих главных начинаний, Сармьенто до конца своих дней оставался горячим поборником развития Аргентины по североамериканскому пути и им же провозглашенного лозунга: “Станем Соединенными Штатами Юга Америки”.