Миссия Уильяма Буллита в Советскую Россию, 1919 г.

С.В. Листиков

Листиков Сергей Викторович — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Центра североамериканских исследований. Институт всеобщей истории РАН.

На этапе участия США в мировой войне президент США В. Вильсон позиционировал себя сторонником новых подходов к решению международных проблем, “открытой дипломатии” — в противовес дипломатии старой, “секретной”[1]. Но, прибыв в Париж для участия в конференции, решавшей практические вопросы подведения итогов войны и организации послевоенного миропорядка, сам глава Белого дома не раз вынужден был идти на компромисс с собственными принципами — постольку, поскольку оказался вовлеченным в обсуждение проблем сложных и конкретных, вызывавших острые дискуссии, собиравших богатую гамму мнений, нередко решительно противоположных друг другу. Сталкиваясь с европейскими политиками — прагматичными, приверженными школе силовой дипломатии и закулисных договоренностей, Вильсон вынужден был уступать их методам ведения дипломатических баталий.

“Русский вопрос” был в Версале для ведущих западных политиков, включая и президента США, одним из наиболее сложных. И первым из испытанных переговорщиками подходов к нему стали попытки диалога с большевиками. Причины обращения к такому варианту: В. Вильсон и Д. Ллойд Джордж были вынуждены признать живучесть большевистского режима, демонстрировавшего все большую устойчивость, и неспособность белых сил без поддержки извне свалить В.И. Ленина и его сподвижников. Поэтому в Париже сначала возникла публично высказанная идея созыва международной конференции на Принцевых островах (Принкипо) для прекращения Гражданской войны, с участием представителей всех сражавшихся в ней правительств, союзников и США — в духе вильсоновской открытой дипломатии. Самое решительное противодействие Принкипскому проекту оказали не принимавшие саму идею диалога с большевиками белые силы, по существу солидаризовавшаяся с ними французская дипломатия, значительная часть консервативной политической, военной, деловой элиты, а также влиятельный сегмент общественного мнения западных стран[2].

Опыт общения с советским правительством вызвал у Вильсона противоречивые чувства. С одной стороны, он испытывал глубокое разочарование, убедившись, что большевистские вожди, руководствуясь собственным стандартом оценки буржуазных политиков, его истинных намерений не оценили. Ответ правительства РСФСР от 4 февраля 1919 г. на предложения союзников и США о созыве конференции, предлагавший в качестве “компенсации” за вывод войск с территории России “плату” в виде концессий, выплаты долгов бывших правительств России, территориальных уступок,[3] мог убедить Вильсона только в том, что его ничем не выделяют в ряду других собравшихся в Версале “империалистов”, мысливших категориями аннексий, контрибуций, подчинения себе других народов. Президент США не мог не считать себя глубоко задетым, назвав большевистскую реакцию на предложение Принкипо “оскорбительной”[4].

С другой стороны, поступившее от Ленина положительное решение участвовать в конференции подтверждало, что в Москве сидели политики вполне вменяемые, не исключавшие продолжения диалога с Западом. Думается, болезненным для президента было то ощущение, что Москва переиграла парижских переговорщиков. И не в правилах Вильсона и его единомышленников из стана британских политиков было после первой неудачи ставить крест на идее, которую они в принципе считали правильной и плодотворной. Все говорило о том, что Вильсон повторит попытку диалога с Москвой. Четырнадцатого февраля на заседании Совета десяти он заявил, что был бы доволен, если бы “неофициальные американские представители встретились с представителями большевиков”[5]. При этом глава Белого дома после провала Принкипо, думается, едва ли рассчитывал на многое. Но знать о положении в “Совдепии”, сохранить нить контактов с большевиками (кто знал, как повернется ситуация в России?), чтобы в нужную минуту “размотать весь клубок”, — безусловно, хотел. И здесь его выручила, скорее, “старая”, “добрая” закулисная дипломатия. Историки обратили внимание на то обстоятельство, что идею направить в Советскую Россию миссию для сбора сведений о положении там еще 9 января 1919 г. высказал в разговоре с помощником Хауза Гордоном Окинклоссом британский политик крайне консервативных взглядов лорд Нортклифф[6].

Пятнадцатого февраля президент отбыл из Парижа в США — думается, в расстроенных чувствах. На родине ему предстояло разбираться с разношерстной, набиравшей силу изоляционистской оппозицией своему внешнеполитическому курсу, прежде всего в сенате. А в Париже столкновение Вильсона с британским военным министром У. Черчиллем накануне отъезда на заседании Совета десяти подтвердило, что сторонники интервенции в России будут стараться перехватить инициативу[7].

Между тем в Париже Хауз и Лансинг оперативно приступили к подготовке секретной миссии в Советскую Россию[8]. Видимо, первый еще до отъезда Вильсона получил от него некие более точные указания, поскольку позднее поделился с госсекретарем новостью: следовало бы направить Буллита в Россию “излечиться от большевизма”. Выбор этого молодого сотрудника госдепа, приданного Американской комиссии по заключению мирного договора (дипломату исполнилось лишь 28), случайным не был. Честолюбивый Буллит сам претендовал на роль эмиссара для поездки в “Совдепию” с февраля 1918 г. и по многим параметрам подходил для выполнения ответственного задания. Он не принадлежал к числу мировых политических знаменитостей, отсутствие которых было бы сразу замечено, дав повод для пересудов, но представлял солидную “контору”, с которой большевистским вождям не зазорно было вступить в диалог. Буллит не был отмечен враждебным отношением к Советам — наоборот, придерживался весьма либеральных взглядов; искренне верил вильсоновским намерениям добиться справедливого мира для всех народов, включая и русский; был исполнителен и инициативен[9].

В спутники Буллиту определили тех, кто у большевиков аллергии вызвать не мог. С ним согласился поехать известный левыми взглядами журналист Л. Стеффенс. Профессиональные качества представлявших Отдел военной разведки военного ведомства, участвовавшего в 1916–1917 гг. в осуществлении гуманитарных операций в России У.У. Петтита, а также стенографиста, морского офицера Р.Е. Линча, сомнению не подвергались[10].

По свидетельству Буллита, заинтересованность в успехе его визита при личной встрече выразили Р. Лансинг и секретарь американской делегации в Париже Дж. Грю. Однако оба они могли и не догадываться о тех новых задумках, которые возникли у Э. Хауза, ставшего ключевой фигурой предприятия. Скорее всего, именно ему пришла в голову мысль о качественном расширении задач миссии, наделении ее полномочиями переговорщика с советскими лидерами (что и зафиксировал в своей повести Буллит). К этому решению могла подтолкнуть активность сторонников интервенции, вроде Черчилля, и опасения утратить, в случае их успеха в Париже, любые контакты с Москвой. Логично, что последняя при таком раскладе вынуждена была бы искать сближения с побежденной Германией. В будущем это грозило державам-победительницам большими проблемами. Остается вопросом, давал ли Вильсон Хаузу санкцию на задуманную им комбинацию. О мотивах поведения вовлеченных в “буллитовскую историю” политиков, оставшихся без очевидных свидетельств, можно лишь догадываться, реконструируя их по известным фактам. А фактом остается то, что с Хаузом Буллит обсуждал подготовленный им список принципиальных вопросов, достижение взаимопонимания по которым с Москвой открывало путь к прекращению кровопролития в России. Большевики должны была остановить боевые действия на всех фронтах, отказаться от преследования граждан, сотрудничавших с союзными войсками. Со своей стороны, США постарались бы убедить западноевропейских партнеров и Японию прекратить боевые действия, начать вывод войск с территории России, добиваться восстановления экономических отношений с Советской республикой, оказания ее населению гуманитарной помощи (при согласии большевиков на справедливое, без классовой предвзятости, ее распределение)[11].

Хауз просил Буллита информировать о содержании разговора британских политиков, предварительные контакты с которыми имели место — в частности, с личным секретарем британского премьера Ф. Керром. Последний, на состоявшейся 21 февраля встрече с Буллитом, передал ему личное письмо, в приложении к которому содержался перечень условий достижения мира с большевиками. Буллит считал, что Керр не мог действовать без санкции Ллойд Джорджа и Бальфура. Предложенные британцами условия развивали линию Хауза, но были жестче выставленных им. Здесь тема сохранения белых правительств была прописана вполне определенно, как и требования сохранения портов и железных дорог России под международным контролем, зависимости вывода иностранных войск с территории страны от процесса демобилизации Красной Армии и сдачи ею “ненужного” оружия в условиях достигнутого мира[12]. Из Парижа с руководством Советской России все же пытались говорить скорее как с побежденной, а не как с равноправной стороной.

И все же Буллит отправлялся в Советскую Россию с задачами, весьма по-разному определенными политиками; в переданных ему 18 февраля Лансингом и Грю инструкциях говорилось лишь о “сборе информации”[13] (устные консультации “к делу пришить” было невозможно). А с другой стороны, в Москву ехал работник госдепа, наделенный полномочиями политиков самого высокого ранга, имевший все основания пользоваться поддержкой американских дипломатов в странах, через которые лежал его путь.

Двадцать второго февраля миссия выехала из Парижа и проследовала через Лондон, Копенгаген и Стокгольм, где воспользовалась, помимо помощи американского посла А. Морриса, контактами с эмиссарами Советского правительства (Стеффенс указал на “красного шведа” К. Баума) для ознакомления его лидеров со своими намерениями. Восьмого марта Буллит пересек границу Советской России и тогда же прибыл в Петроград[14]. Там обнаружили по отношению к американским посланцам предупредительность и практичность — вполне в духе ленинской дипломатии “второго Бреста”, поисков компромисса с западными державами[15].

Весь день 9 марта велись переговоры с членом Коллегии наркомата иностранных дел М.М. Литвиновым и наркомом Г.В. Чичериным, поставившими американскому дипломату ряд серьезных вопросов практического плана: как обеспечить разъединение войск — советских и их противников? Будет ли договоренность о прекращении огня и враждебных действий сторон распространяться и на центральное, и на советские правительства на Украине и в Прибалтике? Особую озабоченность большевиков в этом плане вызывала позиция Парижа, настроенного решительно враждебно. Наконец, как решать проблему выплаты Советским правительством своей части долга прежних правительств России, если его тяжелое положение до времени не позволит это сделать? О “петроградском” этапе переговоров Лансингу и Хаузу (конфиденциальность миссии сохранялась) поведала телеграмма № 4, отправленная из Гельсингфорса 11 марта[16].

Десятого марта напряженные переговоры продолжились в Москве, в них принял участие председатель СНК В.И. Ленин. Два принципиальных положения, на которых настаивала советская сторона, касались прекращения помощи небольшевистским правительствам западными державами, а также прощения ими поддерживавших большевиков граждан своих стран — в обмен на аналогичные действия Москвы в отношении собственных противников. Текст документа согласовывался в ходе длительных обсуждений между Литвиновым и Буллитом, был одобрен Чичериным и Лениным. Четырнадцатого марта Г.В. Чичерин вручил Буллиту заявление Советского правительства, ставшего ответом на англо-американские предложения. Ленин впоследствии подвел итог плодотворной работе: “Мы в течение нескольких часов заключили предварительный договор о мире”. Суть его была изложена Буллитом в телеграмме № 5, отправленной из Гельсингфорса 16 марта и полученной в Париже на следующий день. Отметим, что 14 марта Вильсон вернулся в столицу Франции. Но, возможно, не был с документом ознакомлен[17].

Согласно ему, достижение мира на территории бывшей Российской империи должно было стать результатом специальной международной конференции с участием представителей противоборствовавших правительств, стран Антанты и США (на языке документа — “союзных и присоединившихся правительств”), а также новообразованных и сопредельных стран: Финляндии, Польши, Галиции, Румынии, Армении, Азербайджана, Афганистана. Для подготовки встречи предполагалось объявить перемирие сроком на две недели, в течение которых эти правительства обязуются не предпринимать военных действий, отказаться от переброски войск и военного снаряжения на подконтрольных территориях и получения их извне. Перемирие должно было наступить через неделю после того, как союзные и присоединившиеся правительства сделали бы Москве предложение о созыве подобной конференции. Были названы и конкретные сроки: это предложение должно было последовать не позднее 16 апреля, в таком случае Советское правительство гарантировало выполнение условий соглашения.

В основу мира следовало положить следующие не подлежащие пересмотру принципы: все фактически существующие на территории бывшей Российской империи правительства сохраняли власть в границах контролируемых ими территорий; обеспечивались права свободного въезда граждан любой из участвующих в переговорах республики на территорию другой (кроме как с целью осуществления подрывной деятельности); а также беспрепятственного транзита на всех железных дорогах и пользования всеми портами, принадлежавшими бывшей Российской империи. Возобновлялся обмен официальными представителями, военнопленным предоставлялось право вернуться на родину, обеспечивалась амнистия политическим противникам, причем не только в образовавшихся на территории бывшей Российской империи республиках; страны Запада отказывались от преследования своих граждан, помогавших Советской России. И, что особенно важно, — удалялись войска союзных держав и США “и других нерусских правительств” с территории бывшей Российской империи и прекращалась военная помощь извне находящимся на этой территории правительствам. При этом армии Советского, а также антибольшевистских правительств и Финляндии подлежали сокращению “до мирного положения” немедленно по подписании соглашения. Также предусматривались отмена экономической блокады России, возобновлялись торговые отношения между Советской Россией и союзными и присоединившимися странами; ответственность за финансовые обязательства бывшей Российской империи по отношению к странам Антанты и США принималась правительствами, образовавшимися на ее территории.

Буллит полагал, что ему удалось добиться согласия Советов на “минимальные условия”, способные их удовлетворить. И при этом не преминул указать, что некоторые положения — в частности, о прощении западными странами “своих” большевиков — могут быть изменены, поскольку они, как казалось дипломату, “не являются принципиальными” и Москва, в случае настойчивости Запада, правку проглотит[18].

Текст договора свидетельствовал о том, что стороны вернулись к “идее Принкипо”, основательно доработав ее. Замысел западных политиков был понятен: “большевизм” пытались “запереть” на ограниченной территории Центральной России, любую пропаганду его идей за ее пределами можно было изобразить как нарушение Москвой своих обязательств. По существу, проходила апробацию идея “окружения” большевиков поясом враждебных им государств и правительств, которая развивалась парижскими переговорщиками на более поздних этапах работы мирной конференции[19]. За подобными конструкциями угадывалось и стремление лидеров союзных стран и США потом, в обстановке мирного времени, постепенно “удушить” большевизм в его собственной цитадели, используя блокаду, средства экономического, дипломатического, идеологического, морального давления и парализуя любые попытки выплеснуться за отведенные ему рамки.

Думается, Ленин и его сподвижники вполне адекватно оценивали замыслы оппонентов и, со своей стороны, стремились реализовать собственные. Отметим, однако, что Москва приняла львиную долю сверстанного в Париже договора, в ряде положений ее, безусловно, устроившего. Большевистскую верхушку не мог не удовлетворить пункт о взаимной амнистии политических противников. И все же, оценивая условия достигнутого с Буллитом соглашения как “необыкновенно выгодные для них и необыкновенно невыгодные для нас”, В.И. Ленин четко понимал, что оно носит временный характер, поскольку без поддержки западных партнеров “белогвардейскому правительству никогда не удержаться”[20]. В Москве хорошо представляли себе силу и притягательность идей большевиков для социальных “низов” по всему свету в условиях послевоенных общественно-политических неустроенности и брожения. А потому готовы были заменить требовавшее огромных человеческих и материальных жертв военное состязание идейно-политическим и пропагандистским. Напомним, что всего за несколько дней до приезда Буллита, 2–6 марта 1919 г., в Москве работал Первый (Учредительный) конгресс Коммунистического Интернационала. Он менее всего походил на собрание людей, готовых отказаться от той деятельности, которую западные политики именовали бы “подрывной”. Сам Ленин с гордостью говорил, что “большевизм приобрел мировое значение” и преодолеет на пути к сердцам трудящихся других стран любую “китайскую стену”, которую противники попытаются возвести[21]. Налаживание экономического взаимодействия с Западом сулило новые возможности на пути укрепления режима, гуманитарные поставки помогли бы снять остроту недовольства широких слоев населения. Точный анализ плюсов договоренности с державами сочетался в Кремле с предчувствием дипломатической победы, которая позволила бы на весь мир объявить: “мы были готовы к договоренности с капиталистами”.

И в Париже политикам просчитать эти последствия заключения мирного договора с большевиками труда не составляло. На деле стороны преследовали цели столь разнородные, если не противоположные, что найти компромисс между ними было крайне сложно — если не невозможно; реалистичность осуществления ряда принципиальных положений договора, допускавших к тому же разные толкования, не могла не вызвать сомнений. Попытка остановить распространение большевизма кордонами, армиями при наличии у Ленина сторонников по всему миру, которых к тому же ожидала и политическая амнистия; возможность проведения ее в Советской России в условиях большевистской диктатуры не могли не казаться фантастичными. Как и то, что гражданин Советской России, получивший доступ на территорию иного государства, “вдруг” откажется заняться там пропагандой большевистских идей. Еще более неосуществимой казалась идея “сосуществования” правительств “белых” и “красного” в России, охваченной кровавой междоусобицей в крайней стадии ожесточения. “Развести” войска противоборствующих сторон было невозможно. Особенно учитывая, что белые вожди ставили целью своей восстановить “единую и неделимую”, а лидеры большевиков — осуществить “мечту всех трудящихся” о мировой революции. Причем западным государственным мужам, сопоставлявшим слова и дела непредсказуемых кремлевских лидеров, оставалось лишь гадать, где проходит грань между этой вселенской фантасмагорией и деловым подходом к взаимоотношениям с окружающим большевиков миром. К тому же многие политики и военные в союзных странах не расставались с надеждами на торжество “белого дела”, сохраняя моральные обязательства перед той частью русского общества, которая, во многом поощряемая призывами из-за рубежа, взялась за оружие и сражалась ради свержения “новых хозяев России”[22].

Со своей стороны, Буллит был уверен, что с “Советами” надо идти на мировую. Для подтверждения этой мысли он отправил через американского консула в Гельсингфорсе (для президента, Хауза и Лансинга) телеграмму № 6, представив собственное видение положения в России, говорившее об укреплении власти большевиков[23]. Буллит полагал, что русская революция миновала наиболее разрушительный этап, пик террора прошел и на очереди — возвращение к порядку[24]. А учитывая настроения населения, Буллит считал невозможным создание в России иного правительства, кроме социалистического. По мнению Буллита, В.И. Ленин, как и многие люди из его окружения, готовы были искать компромиссы, искренне стремились к миру, чтобы заняться решением конструктивных задач, восстановлением страны. Буллит негативно оценивал проводившуюся союзниками и США политику интервенции и блокады. В утверждении большевиков у власти он увидел один из этапов поисков русскими — пусть полных больших, трагических ошибок, но искренних, — своего пути к лучшей жизни. Дипломат делал вывод, что через соглашение с большевиками лежит путь к миру не только в России, но и к миру между народами всех стран.

Результаты миссии Буллита превосходили самые смелые ожидания тех, кто ее отправлял. Нарисованная дипломатом картина правления Советов вызывала скорее сочувствие и симпатии. В ней отсутствовал тот негатив в изображении пролетарской диктатуры, к которому привыкла западная публика: описание попрания демократических прав граждан, репрессий против политических противников и широких слоев русского общества. Все это давало основания обвинить Буллита в отсутствии объективности в оценках большевиков. К столь смелому шагу, как заключение соглашения с ними, к тому же открывавшему реальные возможности укрепления их режима, оказались не готовы даже либеральные лидеры западных демократий. Им на ум не могла не приходить и та очевидная мысль, что по возвращении Буллита придется информировать непосвященных о его вояже, а затем и столкнуться с решительным сопротивлением влиятельной консервативной части истеблишмента держав-победительниц, для которой сам факт контактов с большевиками за ее спиной и без ее санкции был чем-то вроде преступления, и которая не преминула бы использовать “успех” миссии для нанесения либералам серьезного политического урона.

Между тем, симптомы “нездорового” интереса к любым попыткам возобновить контакты с большевиками со стороны их решительных противников проявились еще до возвращения Буллита из России.

Пятнадцатого марта Р. Лансинг кратко информировал о миссии Буллита министра иностранных дел Франции С. Пишона, изобразив ее как вояж единственно с целью получения достоверной информации о положении дел в Москве и Петрограде. Вскоре, видимо не без подачи французов, один из руководителей Русского политического совещания (неформального представительства белых сил в Париже) С.Д. Сазонов попытался узнать у Г. Уайта о миссии более подробно. Последний, посоветовавшись с коллегами, 18 марта дал уклончивый ответ, что двум американцам действительно было позволено отправиться в Советскую Россию для неформального сбора сведений о положении дел[25].

Во время обсуждения результатов вояжа Буллита 19 марта, еще до его возвращения в Париж, членами американской делегации проявились сомнения ряда ее участников — Лансинга, Уайта (последний, как и генерал Т. Блисс, впоследствии утверждал, что ему о миссии, ее задачах было ничего не известно). Оптимизм излучал разве что Хауз; с ним вернувшийся в Париж 25 марта Буллит, распираемый желанием поделиться успехом, проговорил всю ночь. Услышав рассказ, Хауз записал в дневнике: “Я предупредил Буллита, чтобы он не рассказывал всего того, что сообщил мне”. Причина — учет жесткой политики союзников, у которых урегулирование в России вызовет “скорее страх, а не сожаление”. На следующий день полковник испросил у президента аудиенцию; Вильсон вроде бы согласился. Но потом от встречи он уклонился, сославшись на простуду (остается лишь гадать, не была ли болезнь “дипломатической”, вызванной нежеланием обсуждать буллитовский вояж). Двадцать шестого марта случилась — не без участия Д.Х. Миллера, эксперта американской делегации по юридическим вопросам, “утечка” информации о миссии Буллита британскому издателю принадлежавшей лорду Нортклиффу газеты “Дейли мейл” В. Стиду. Последний разразился на ее страницах статьей “Интрига, которая может возродиться”, опубликованной на следующее утро. Статья прозвучала предупреждением тем политикам, которые задумали бы договориться с большевиками, возродив “идею Принкипо”. Это, по мнению автора, не могло не нанести непоправимого ущерба институтам западной демократии[26].

Э. Хауз, об “утечке” не ведая, не снижал напора. Двадцать шестого марта он поведал о результатах поездки Буллита итальянскому премьеру В. Орландо, упирая на оценку американским дипломатом возросшей силы Красной Армии и возможности, в случае отказа от диалога с Москвой, ее сближения с Германией. Видимо, советник президента был убедителен, поскольку Орландо не возражал против договоренности с “Совдепией” на условиях союзников. Вдохновленный этим обстоятельством, Хауз вновь попытался встретиться с президентом, но Вильсон и на этот раз не был расположен обсуждать “буллитовскую” тему[27].

Обстоятельства этому немало способствовали. Проблемы, которые Вильсон считал приоритетными — мирный договор с Германией, Лига Наций, — решались натужно, в ходе жарких дискуссий с неуступчивыми партнерами, прежде всего с французами, поглощая силы президента. В США нарастала кампания травли левых сил и инакомыслия (“Красная угроза”), серьезно ударившая и по либералам, президенту и его сторонникам. Информация о миссии Буллита, просочившаяся на страницы американской прессы, подлила масла в огонь. “Нью-Йорк Таймс”, “Нью-Йорк Ивнинг Пост” и ряд иных влиятельных газет в опубликованных в конце марта статьях усмотрели в вояже американского дипломата не только факт попустительства президента большевикам, но и шаг по пути к признанию Советской России, чего Москва настойчиво добивалась. Об этих выступлениях в прессе Вильсону не без тревоги сообщил, в частности, его секретарь Дж. Тэмелти[28]. В конце марта переговорщикам в Париже пришлось озаботиться проблемами вывода союзных войск с Юга России, будущего американских и британских частей на Севере нашей страны. И в то же время не унимавшийся маршал Ф. Фош предлагал широкую интервенцию в Россию, против идеи которой, как показала дискуссия 27 марта на Совете четырех, Вильсон был настроен весьма решительно[29].

Двадцать первого марта 1919 г. в Венгрии была провозглашена Советская республика. Это, казалось, подтвердило худшие предположения скептиков из числа противников мирного диалога с Москвой, что она ведет его для сокрытия подлинных намерений, а сама по-прежнему раздувает пожар “мировой революции”. Из России в 20-х числах марта — начале апреля стали приходить сообщения об успехах наступления Колчака, оживившие надежды западных политиков на конечный успех белого движения. Видимо, Вильсон был осведомлен о расхождениях в оценках находившихся в Париже американских дипломатов относительно результатов вояжа Буллита, возможно, знал и о статье Стида[30].

Так или иначе, но на состоявшейся 27 марта встрече с Хаузом (согласно дневниковым записям последнего) идея диалога с большевиками в той форме, в которую вылились договоренности Буллита, была отставлена. В качестве альтернативы Вильсон предложил куда более скромный вариант организации гуманитарной помощи населению Советской России, намереваясь действовать через главу Американской администрации помощи Г. Гувера (впоследствии эта идея вылилась в “план Нансена”). Что же касается стратегической линии поведения западных держав в отношении Советов, то президент накануне, 25 марта, на Совете четырех высказался вполне определенно: следует оставить русских “вариться в собственном соку” без иноземного вмешательства, но не допуская экспансии большевизма на сопредельные территории и внимательно наблюдая за развитием процессов[31]. Так что Вильсон скорее дрейфовал в сторону поддержки идеи окружения Советской России поясом пограничных с ней республик, находившихся под влиянием ведущих западных государств. Хауз уловил настроение шефа, градус его поддержки Буллита начал решительно падать.

Между тем у самого Буллита, представившего членам делегации США доклад о поездке, по итогам его обсуждения сложилось впечатление, что их мнение о возможности диалога с Москвой было в целом позитивным[32]. Двадцать седьмого марта за завтраком Буллит поведал о поездке Д. Ллойд Джорджу и, как показалось американцу, не встретил непонимания. И все же в размышлениях премьера пессимистические нотки, которые должны были вызвать настороженность Буллита, прозвучали вполне определенно. Политик сомневался, примет ли результаты вояжа Буллита британское общественное мнение[33]. Помимо трезвого учета непростых реалий политической жизни туманного Альбиона, раздражение премьера имело причиной и личный момент. Ллойд Джордж считал источником той утечки информации, которая могла его скомпрометировать, американскую делегацию[34]. В британской прессе нарастала шумиха по поводу возможных договоренностей с большевиками: громко прозвучали новая статья Стида в “Дейли Мейл” (28 апреля) и “Таймс” (3 марта), за выступлениями маячили фигуры политических тяжеловесов — Нортклиффа и Черчилля[35].

Волна в прессе была дополнена нападками на действия Ллойд Джорджа в парламенте, где представители оппозиции Хор, Верджвуд и Клайнс 2, 7, 16 апреля пытались прояснить появившиеся неясные сообщения о поездке Буллита и роли в ее организации ряда ведущих британских политиков. 16 апреля в речи в парламенте Ллойд Джордж от этой чести решительно открестился, ограничив выданную оппонентам информацию следующим: мы слышали, что один молодой американец посетил Советскую Россию и привез оттуда некую информацию. Будь она действительно ценной, президент США ознакомил бы с ней участников конференции. А он от этого воздержался. Подобные наскоки не могли не отбить у премьера желание говорить с Советской Россией “буллитовским” языком. В той же речи 16 апреля Ллойд Джордж фактически поддержал идею окружения Советской России враждебными государствами[36].

Говоря сегодняшним языком, Буллита просто “сдавали”. Взбешенный пренебрежительным отношением к себе, 18 апреля он обратился к Вильсону с просьбой высказать мнение: были ли слова Ллойд Джорджа правдой или ложью? Президент промолчал, фактически отказав Буллиту в поддержке – видимо, и из соображений большой политики, да и не желая бередить больную тему. Сам Вильсон повел себя едва ли более благородно, чем англичанин, отказавшись опубликовать доклад Буллита и встретиться с ним. Добавим, что Вильсон, несмотря на настоятельную просьбу, не согласился принять и Л. Стеффенса, что лишь подтвердило намеренность его действий[37].

Семнадцатого мая Буллит подал прошение об отставке с поста члена Американской комиссии по мирному урегулированию, выразив всю силу охватившего его разочарования. Буллит писал Вильсону: он отправился в Париж с искренней надеждой работать ради достижения справедливого мира. А в результате были приняты бесконечно далекие от этого идеала решения по Шаньдуню, Тиролю, Восточной Пруссии, Данцигу и ряду иных. США по существу стали соучастниками действий западноевропейских партнеров, готовивших человечеству новый этап страданий, подчинения малых государств сильным. Но главным ударом для Буллита все же стали нежелание и неспособность лидеров ведущих мировых держав адекватно оценить изменения в России, их неумение найти разумные подходы к архисложному “русскому вопросу”[38]. В дальнейшем Буллит и его история стали той политической “бомбой”, которая взорвалась в самый неудачный для Вильсона момент — на этапе острой борьбы в сенате Конгресса США и обществе вокруг ратификации Версальского мирного договора и участия США в Лиге Наций. Двенадцатого сентября Буллит предстал перед сенатским комитетом по иностранным делам, где откровенно рассказал о своей миссии.

Так, в силу учета различных негативных обстоятельств, ведущие западные политики и не захотели, и не смогли воспользоваться результатами секретной миссии У. Буллита в Советскую Россию, которую сами же и инициировали. Дипломат с его амбициями ехал в командировку с казавшейся ему очевидной задачей-максимум, в то время как о ней в полной мере “догадывались” разве что Хауз и Керр. Вильсон и Ллойд Джордж рассчитывали изначально, думается, на результаты более скромные, а потому от привезенных Буллитом договоренностей отказались без особых колебаний. Составленный, по существу, в Париже и возвращенный дипломатом из Москвы документ с немногими, но знаковыми правками, при внимательном прочтении не мог не показаться ведущим западным политикам содержащим принципиальные уступки “ленинцам” и в ряде пунктов не годным для реализации. События на Парижской мирной конференции, развивавшиеся с калейдоскопической быстротой, не оставляли переговорщикам времени для глубокого осмысления “русского вопроса” вообще и миссии Буллита в частности. Сама личность вильсоновского эмиссара с его честолюбием, неопытностью в делах дипломатических оказалась спорной, позволившей пренебречь результатами его вояжа.

Но главная причина неудачи буллитовского проекта крылась, по справедливому замечанию известного американского ученого У.А. Уильямса, в неспособности самих либералов, Вильсона и Ллойд Джорджа преодолеть антибольшевистскую составляющую своей “русской политики”[39]. Со своей стороны, Ленин и его сподвижники оказались на высоте положения, еще раз после Принкипо доказав свою “профпригодность” и готовность к диалогу с Западом. А между тем вояж миссии Буллита вылился в наиболее продвинутый, смелый проект диалога с большевиками, привезенный документ мог стать серьезной основой для дальнейших переговоров с ними. Ведь, как справедливо признал историк Ф. Шуман, полученные от Советского правительства предложения были “удивительно похожи” на те, которые сделали Москве Хауз и Керр[40].