Лейтенант Ф.В. Грин, первый военный атташе США в С.-Петербурге

В.В. Носков

Носков Владимир Витальевич — доктор исторических наук, заведующий Отделом всеобщей истории. С.-Петербургский институт истории РАН.

Середина XIX в. ознаменовалась в истории европейской дипломатии становлением института военных атташе. Державы Европы издавна обменивались военными представителями, но только после Крымской войны (1853–1856) в штатах дипломатических миссий появилась особая должность атташе для офицеров, занимавшихся преимущественно сбором военной информации и представлявших свои армии в стране пребывания. Первого военного атташе в столицу Российской империи назначил в 1860 г. император французов Наполеон III. В 1865 г. его примеру последовала британская королева Виктория. В 1865–1866 г. атташе в чине полковника числился при турецкой миссии в С.-Петербурге, а затем должности военного атташе появились в штатах австрийской (1868) и прусской (1869) миссий. Помимо того, король Прусский назначил своего личного военного представителя при персоне российского самодержца, который состоял в императорской свите, но первоначально не имел дипломатического ранга. В 1868 г. полковник Х.-Л. Швейниц подвергся судебному преследованию со стороны своего кредитора, в связи с чем Александр II распорядился: “Прусского Военного агента при Высочайшем Дворе, кроме состояния его при Особе Его Императорского Величества считать принадлежащим также и к Дипломатическому Корпусу и пользующимся по этому всеми правами и преимуществами, предоставленными лицам сего последнего по международным обычаям и по нашим законам”[1].

В январе 1870 г. в списках дипломатического корпуса в С.-Петербурге впервые появилась отдельная рубрика “Военные агенты”, к числу которых были отнесены военные атташе Австрии, Великобритании, Франции и новый личный представитель прусского короля полковник Б.-Ф.-В. Вердер[2]. Вслед за тем должность военного атташе при прусской миссии была упразднена, а со следующего года генерал-майор Вердер представлял при российском императоре уже армию объединенной Германии. Некоторое время только он числился по разряду “военных агентов”, а имена военных атташе вернулись в общие списки дипломатических миссий. В 1872 г., после визита в С.-Петербург австрийского императора, военный атташе Австро-Венгрии, облеченный рангом его личного представителя при особе Александра II, тоже получил статус “военного агента”. В 1871 г. в С.-Петербург был назначен первый военный атташе Швеции и Норвегии, однако два года спустя эта должность была упразднена. С 1874 г. ранг военного атташе имел один из турецких дипломатов, работавших в С.-Петербурге. В 1876 г. должность военного атташе появилась в штате германского посольства, а в 1878 г. — австро-венгерского[3].

До окончательного утверждения института военных атташе при российском дворе существовало также понятие “военные чины дипломатического корпуса”, в число которых входили все дипломаты, имевшие воинские звания. Помимо своих основных обязанностей, они исполняли представительные функции на различных воинских церемониях и присутствовали на военных маневрах. Воинские звания имели, в частности, посланник США в 1860-е гг. К.М. Клей и консул США в С.-Петербурге в 1866—1878 г. Г. Помэц. С 1871 до 1876 г. бригадный генерал Помэц исполнял также обязанности атташе при дипломатической миссии США. До конца 1870-х г. Соединенные Штаты ограничивались посылкой в Россию специальных военных миссий или отдельных офицеров, имевших конкретные задания. В частности, во время Крымской войны Россию посетили три военных наблюдателя, одним из которых был кавалерийский капитан Дж.Б. МакКлеллан, будущий командующий федеральной армией в годы Гражданской войны в США[4]. В конце 1860-х гг. в России побывали отставные генералы Б.С. Робертс, Х. Бердан и У.Б. Франклин, но не как представители правительства США, а по делам своего оружейного бизнеса. Бердан надолго задержался в России, сумев заинтересовать ее правительство винтовкой собственного изобретения.

Осенью 1870 г. шеф корпуса военных инженеров американской армии полковник Дж.Дж. Барнард изучал опыт применения броневых плит при устройстве обороны морских подступов к российской столице[5]. Весной 1871 г. в С.-Петербург прибыли специалисты в области морской артиллерии капитан Э. Симпсон и лейтенант Дж. Марвин “с поручением своего правительства собрать возможно подробные сведения об артиллерийских орудиях, в особенности морских”[6]. Управляющий морским министерством распорядился “показать им все сделанное у нас по этой части, не исключая и Обуховского завода”. Американские офицеры будут ознакомлены “во всей подробности с современным состоянием нашей морской артиллерии”, — заверял он А.М. Горчакова[7]. Год спустя Россию посетил с неофициальным визитом командующий армией США генерал У.Т. Шерман, которого сопровождали полковник Дж.К. Оденрид и сын президента лейтенант Ф.Д. Грант[8]. Четвертого июля 1875 г. на смотре войск в Красном Селе присутствовали три американских офицера – лейтенант У.С. Скайлер, майор М.А. Рено, имевший почетное звание бригадного генерала, и такой же почетный генерал-майор Дж. Кроуфорд[9]. Однако все трое находились в России с частными визитами и не представляли военное ведомство США.

По инициативе Шермана летом 1876 г. в России побывала армейская делегация во главе с крупнейшим американским военным теоретиком того времени подполковником Э. Аптоном. Его сопровождали майор кавалерии Дж.А. Форсайт и капитан артиллерии Дж.П. Сэнджер[10]. Аптон и Форсайт со времен Гражданской войны имели почетные генеральские звания с правом ношения соответствующего мундира, а Сэнджеру по случаю столь важной миссии было присвоено временное звание майора. Как докладывал поверенный в делах США в С.-Петербурге Х. Аткинсон, американским офицерам предоставили всю информацию, “какую они стремились получить от русских военных учреждений”[11]. Вместе с другими иностранными офицерами они присутствовали на ежегодных маневрах русской армии, а по их завершении побывали на парадном спектакле в Китайском театре Царского Села. “Все места в театре были распределены Придворною Конторою по списку. По случаю маневр приглашались кроме Особ Военной Свиты Его Величества, расположенных в Царском Селе, Иностранные военные депутации: Французская, Американская, Австрийская и Прусская”[12]. В середине XIX в. российские офицеры тоже неоднократно бывали за океаном, а в 1868 г. один из них, полковник (с 1870 г. — генерал-майор) А.П. Горлов был назначен “военным агентом при правительстве” США. Эта миссия была временной и завершилась в 1873 г.[13]

Идея направить в Россию военного атташе США родилась после начала русско-турецкой войны 1877–1878 г. По мнению Аткинсона, это дало бы возможность “без дополнительных материальных затрат иметь ценную информацию как из личных наблюдений, так и путем ведения хроники войны, составленной с американской точки зрения”. Посланный с этой целью офицер, полагал он, “должен быть определен в качестве военного атташе миссии, что даст ему возможность пользоваться определенными привилегиями, предоставляемыми военным атташе Франции, Англии и Германии”[14]. Выбор Шермана пал на лейтенанта Фрэнсиса Винтона Грина, который 20 июня 1877 г. был назначен военным наблюдателем при русской армии. Грин родился в 1850 г. в г. Провиденс (Род-Айленд) в семье с давними военными традициями, окончил Военную академию США, службу начинал в артиллерии. В 1872 г. он перевелся в корпус военных инженеров и до 1876 г. работал в составе международной комиссии по определению американо-канадской границы. Вслед за назначением от Шермана Грин получил также дипломатический ранг атташе. “В качестве такового, вы будете собирать военные и научные сведения, которые могут быть полезными или ценными для правительства Соединенных Штатов”, говорилось в инструкции госсекретаря У.М. Эвартса от 23 июня[15]. Временные военные атташе США были направлены также в Стамбул и Вену. Грин прибыл в С.-Петербург 6 (18) июля 1877 г.[16] Уже на следующий день посланник США Дж.Г. Бокер сообщал, что новый атташе был без промедления и “с открытой добросердечностью” принят как в военном министерстве, так и в МИДе[17].

Формальности, связанные с получением разрешения на отправку в действующую армию, не заняли много времени и 24 июля (5 августа) “американский военный агент, поручик Грин”, вместе с другими иностранными офицерами, прибыл в императорскую Главную квартиру в Беле[18]. “По приезде мы все были представлены императору и оставались в его главной квартире несколько дней, в течение которых мы были постоянными гостями за его столом”, — вспоминал Грин[19]. Формально иностранные наблюдатели были аккредитованы при штабе главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, но основное время они проводили в войсках, лишь изредка наведываясь в его ставку. Четырнадцатого августа, вспоминал адъютант главнокомандующего, приехали в Горный Студень прусский военный агент и “американец лейтенант Грин, которые оба оставались на Шипке, как и Форбс [британский журналист. — В.Н.], до вечера 12 числа, и восторженно отзываются о геройстве войск”. “Все трое особенно хвалили носильщиков раненых, исполняющих свою обязанность под огнем”[20]. Грин стал непосредственным очевидцем боев на Шипке и под Плевной, вместе с русскими войсками перевалил через Балканы и дошел до Константинополя. К концу войны он даже научился объясняться по-русски[21]. Военные успехи России породили угрозу возникновения англо-русской войны, в связи с чем Грин докладывал госсекретарю, что русская “армия вступит в войну с Англией с чуть меньшим энтузиазмом по сравнению с тем, с каким была начата война с Турцией”[22].

В начале 1878 г. произошла смена посланников США в С.-Петербурге. В день вступления в должность, 2(14) января, новый посланник Э.У. Стотон направил обер-церемониймейстеру императорского двора список персонала дипломатической миссии, в котором лейтенант Грин числился в качестве военного атташе, находящегося в отсутствии[23]. В феврале 1878 г. Грин докладывал с места событий: “Кампания привела к тому, что Россия стала абсолютным хозяином на поле брани в Турции и обладает такой огромной военной силой, что могла бы легко двигаться дальше”[24]. В такой ситуации был подписан предварительный мирный договор в Сан-Стефано, а после этого началась упорная дипломатическая борьба по итогам войны, во время которой русская армия бесцельно стояла под стенами Константинополя, теряя свой наступательный порыв. Касаясь в мае 1878 г. проблем мирного урегулирования, Грин замечал, что “русские воздержались от занятия высот к западу и северу от Константинополя и вдоль Босфора, что было в то время вполне в их возможностях”. Причина заключалась в том, что у петербургских канцелярий “не было никаких сомнений, что захват Дарданелл или Босфора означал бы немедленную войну с Англией”[25]. “Русские добровольно взяли на себя обязательство через своего посла в Лондоне не оккупировать Галлиполи при условии, что Англия возьмет на себя такое же обязательство”, — докладывал военный атташе США. Тем временем турки успешно укрепляли оборону столицы. “Теперь Константинополь и Галлиполи находятся под надежной защитой”. “Оба пункта уже не находятся более на милости у русских войск, как это было три месяца назад. Вся военная обстановка полностью изменилась”, — заключал Грин[26].

Во время пребывания в турецкой столице Грин принимал участие во встрече экс-президента У.С. Гранта, посетившего Стамбул в ходе своего мирового турне. Грант мало считался со светскими условностями, и Грину стоило большого труда объяснить русским, почему экс-президент не счел нужным нанести визит их главнокомандующему[27]. В Стамбуле американский офицер заболел тифом. Ухаживать за соотечественником взялся его друг, известный военный корреспондент Дж.А. МакГахан, но вскоре он сам заразился и 9 июня 1878 г. умер[28]. После подписания Берлинского трактата Грин вернулся в С.-Петербург, где вместе с посланником 18(30) июля он встречал Гранта, продолжавшего свое кругосветное путешествие. В последующие две недели именно ему пришлось сопровождать экс-президента по достопримечательным местам обеих российских столиц. По свидетельству Грина, “генералу, похоже, очень нравилось сбегать инког.[нито] со мной, бродить по улицам, смотреть на народ или сделать остановку в саду, чтобы выпить бокал пива”[29]. 27 июля (8 августа) американские гости выехали из С.-Петербурга в Москву, а оттуда направились в Европу. По всей видимости, Грин уехал вместе с Грантом и потом на некоторое время задержался за границей. Во всяком случае, в начале сентября 1878 г. посланник США извещал церемониальную часть, что все американские дипломаты вернулись на свои посты в С.-Петербурге, за исключением военного атташе[30]. Сам Грин писал, что в июле 1878 г. он “вернулся в С.-Петербург, вновь занял свой пост в миссии и оставался там до января 1879 г., занимаясь сбором и обработкой официальных отчетов о войне, а также данных, необходимых для изучения военной системы России”[31]. Грин добавлял, что высшие чины военного ведомства проявляли по отношению к нему полную предупредительность, особенно офицеры Главного штаба, артиллерийского и инженерного управлений. Военному атташе США были представлены необходимые карты, планы, схемы и “информация всякого рода”[32].

Американский офицер оказался в С.-Петербурге в поворотный момент российской истории. Эйфория, порожденная началом Освободительной войны, давно прошла, а военные неудачи и итоги Берлинского конгресса, лишившего Россию многих плодов ее победы, спровоцировали резкую перемену в общественных настроениях. “Петербург в каком-то чрезвычайно грустном настроении. По городу рассылаются печатные прокламации и угрозы. Все жалуются, все недовольны…” — записывал 30 октября 1878 г. сенатор А.А. Половцев. “Общественный, умственный, художественный уровень псевдостоличной петербургской жизни, под влиянием разных сил и, прежде всего, зимнедворцовской посредственности, постоянно понижается. Грустные истории слышатся со всех сторон, прибавьте к этому серое небо, густосырой воздух, грязь повсюду…”[33] То “глубоко деморализованное и разочарованное состояние умов”, которое “овладело всеми слоями общества с самого конца военного периода 1877 и 1878 годов”, отмечали едва ли не все русские мемуаристы. “В этом смысле исход войны, с его неудовлетворенными стремлениями и чувствами, имел роковое значение в истории русской внутренней государственной жизни за последние годы царствования Александра II”, — писал, в частности, князь В.П. Мещерский. После всеобщего подъема духа в начале войны, “тем сильнее уныние и деморализация в конце войны и в эпоху дипломатического действия привели к ужасной реакции в 1878 году, выражавшейся не только в общем упадке духа, но и в состоянии какого-то всеобщего глухого недовольства и недомогания”. “Это угнетенное состояние у общества было потому роковым, что оно дало силу анархическому движению в России перейти из хронического состояния в острое и при этом воспользоваться для своего успешного развития всеми благоприятными для него условиями”[34].

Анализируя ту идейно-политическую атмосферу, в которой ему пришлось жить на завершающем этапе своей дипломатической карьеры, Грин писал, что русские “очень любят заниматься критикой и абстрактными дискуссиями, но их критицизм часто носит в высшей степени алогичный, если не сказать истерический характер”. Подобный настрой умов ярко проявился во время войны. Ее начало было встречено с энтузиазмом, хотя “публика в целом очень слабо понимала, что война означает”. Последовавшие затем неудачи развернули “общественное мнение” в прямо противоположную сторону. Газетные обвинения по адресу армии, отмечал американский офицер, по своей злобности превосходили даже то, что публиковалось в английской прессе. “Пессимистический дух”, укрепившийся и получивший широкое распространение в период осады Плевны, сохранился даже после успехов, достигнутых русскими войсками на завершающем этапе войны. А на протяжении нескольких месяцев после Берлинского конгресса “общество в целом совершенно потеряло голову и в обстановке всеобщего смешения идей и бессмысленной критики всего хода войны агрессивная революционная партия или нигилисты, которые стремятся разрушить все существующие формы социального порядка, нашли шанс для себя” и с успехом использовали его в последующем. Причина такого поворота в умах, заключал Грин, — “безответственный и непрактичный характер русского критицизма и общественного мнения, склонность к обсуждению скорее абстрактных идеалов, чем конкретных идей, и лихорадочные смены моментов радости и уныния, в которые они впадают по мере развертывания событий”[35]. Образцом такого подхода Грин считал выступления И.С. Аксакова военного времени, явно не взяв на себя труд ознакомиться с иными сочинениями последнего русского славянофила.

Обращаясь к характеристике российской столицы, Грин подчеркивал, что в ее облике очень мало специфически русского, а в своих определяющих чертах — это город “космополитического современного типа”, имеющий много общего с другими столицами Европы. “Общий вид города в основном военный и бюрократический, а значительная часть людей, которых вы встречаете на улицах, одеты в униформу”, — отмечал он. Такое обилие разноцветных мундиров вносило яркие краски в общую мрачную палитру улиц, “придавленных неизменно пасмурным серым небом”[36]. По наблюдению Грина, “военный аспект преобладает на улицах” и “пропитывает всю жизнь правящих классов”. Поэтому “весь ход официальной жизни носит по существу военный характер, и император, как подлинный глава армии, посвящает немалую часть своего времени обязанностям главнокомандующего; это задает тон двору, обществу и правящим классам”. Не будет преувеличением сказать, заключал американский офицер, что “скорее страна управляется ради пользы армии, чем армия содержится на пользу стране”[37].

Грин мало пишет о летнем С.-Петербурге, уделяя основное внимание зиме 1878–1879 г., очевидцем которой он стал. С наступлением зимы, свидетельствовал он, вид города полностью изменился. Первый снег выпал уже в октябре, а к началу ноября установился прочный санный путь. Зимой “солнце порой не видно целыми неделями, а снег падает красивыми хлопьями на протяжении большей или меньшей части почти каждого дня”, и это выглядит так, “будто он сыплется с редкими перерывами почти все время”. Оттепелей при нем не было, резкие похолодания происходили крайне редко, средняя температура держалась на уровне 10° по Фаренгейту (примерно -12°С)[38]. Зимний сезон в том году начинался довольно поздно в связи с поздним возвращением императорской семьи из Крыма. Первый осенний список дипломатического корпуса был напечатан в ноябре 1878 г., именно в нем впервые появилось имя военного атташе США[39].

Александр II возвратился в С.-Петербург 22 ноября 1878 г. в 10 часов утра и “изволил проехать в Зимний Дворец, при общих радостных приветствиях народа и войска расставленных шпалерами с воспитанниками военно-учебных заведений, от вокзала до Зимнего Дворца”[40]. В тот же день император распорядился отправить столичному градоначальнику копию Высочайшего манифеста по случаю рождения великого князя Михаила Александровича “для объявления жителям С. Петербурга, будучи вполне уверен, что столица примет искреннее участие в столь радостном для сердца Моего событии”[41]. Коменданту Петропавловской крепости было передано Высочайшее повеление “произвести с С.Петербургской крепости салютационную пальбу”[42]. Вечером “Город был иллюминован”, а в “12 ч. ночи в Петропавловской крепости был произведен 301 пушечный выстрел”[43]. На следующий день император произвел “смотр всем войскам петербургского гарнизона” на Марсовом поле[44]. Двадцать шестого ноября, в воскресенье, с особым размахом отмечался военный праздник Св. Георгия. “Вечером город был иллюминован”[45].

Два дня спустя праздновалась первая годовщина взятия Плевны. “В 6 часов Его Величество выезд имел к Великому Князю Николаю Николаевичу (Старшему) и кушал у Его Высочества Главнокомандующего за обеденным столом с Особами бывшими при осаде и здаче Плевны”[46]. Грин стал одним из участников этого почетного собрания. В качестве главной достопримечательности Николаевского дворца он отмечал “прекрасную широкую мраморную лестницу”, ведущую прямо на третий этаж. Обеденный зал, как, впрочем, и сервировка стола, не произвели впечатления на американского офицера. “Обед был чисто русским, устроенным в соответствии с русскими вкусами и конечно неприемлемым для любых других”, — вспоминал он. Вместе с тем Грин отдал должное “рыбе, которая была произведением искусства: это был гигантский осетр”, которого несли шесть человек, а также сигаретам, которыми угощали гостей. Обед завершился к восьми часам вечера, затем многие присутствовавшие на нем офицеры разъехались либо в оперу, либо в цирк. Вместе с компанией молодых кавалерийских офицеров Грин выбрал цирк, а затем принял приглашение своих русских друзей посетить их полковой клуб[47].

В пятницу 1 декабря 1878 г. из Ливадии возвратилась императрица. По этому случаю “Дома столицы были украшены флагами, вечером город был иллюминован”[48]. Десятого декабря Грин присутствовал на церемонии крещения великого князя Михаила Александровича, сына наследника престола. Согласно специально разработанному церемониалу, в назначенный день дипломаты должны были съезжаться в Зимний дворец к 10 1/2 часам утра, собираться им надлежало “в Гербовом зале и из оного введены будут в Собор Церемониймейстерами, до прибытия Императорской фамилии”. «По совершении таинства воспето будет: “Тебе Бога хвалим”, при 101 выстреле из пушек с Петропавловской крепости и при колокольном звоне у всех церквей». “Вечером город будет иллюминован”[49]. Распоряжением обер-гофмаршала Высочайшего двора “для съезда в Зимний Дворец <...> Особ Дипломатического Корпуса назначен подъезд Государственного Совета, что с невы”[50]. В связи с организацией торжества обер-церемонимейстер запрашивал министра императорского двора: “могут ли быть приглашены, 10 Декабря, в Собор Зимнего дворца, для присутствования при Святом Крещении Высоконоворожденного Великого Князя Михаила Александровича, лица Турецкого посольства и Персидской миссии, на том основании, что они с Высочайшего соизволения, в 1875 году присутствовали при Святом Крещении Великой Княжны Ксении Александровны”[51]. На документе имеется резолюция императора: “Можно, но только в таком случае, если и те и другие согласятся войти в церковь без фесок и без шапок”. Обряд крещения был проведен в полном соответствии с утвержденным церемониалом[52].

Наряду с другими американскими дипломатами, в числе приглашенных находился и лейтенант Грин[53]. Вспоминая этот день, он писал, что большая толпа собралась на Невском, чтобы видеть переезд новорожденного из дворца его отца (Аничкова) во дворец деда (Зимний). Церемония происходила в Большом соборе Зимнего дворца. Грин отметил “почти непревзойденные голоса” церковного хора. Это была, заключал он, “милая семейная сцена, когда младенец постоянно кричал и брыкался, все присутствовавшие смеялись над этим, а император добродушно улыбался, как и любой другой дед в таких случаях”[54]. Всякого рода празднества продолжались до конца года, а военный атташе США являлся либо сторонним наблюдателем, либо непосредственным участником этих событий. Грин особо выделял воскресные разводы разных полков в присутствии императора, которые составляли “одно из главных событий недели”. Иностранные военные атташе, в конном строю, присутствовали на таких разводах в составе императорской свиты. Помимо этого, едва ли не каждую неделю на протяжении зимы отмечались полковые праздники и годовщины военных побед, проводились всевозможные смотры и церковные парады в частях. “Эти формы религиозного церемониала, которые имеют сильный военный привкус и посещаются в полной униформе с военной точностью, составляют часть повседневной жизни, — свидетельствовал американский наблюдатель. – Они поглощают такое количество времени, которое нам кажется невероятным; лучшая часть дня, с 1 до 3 пополудни, уходит на ту или другую из них на протяжении примерно четырех дней каждую неделю”[55].

В разгар этих событий Грин докладывал госсекретарю, что в ближайшее время он намерен покинуть российскую столицу, а потому уже нанес серию прощальных визитов. Тринадцатого декабря он попрощался с великим князем Николаем Николаевичем и высшими чинами военного ведомства. Императору Грин собирался официально откланяться на очередном утреннем разводе, но вместо этого был приглашен на специальную аудиенцию в Зимний дворец, которая состоялась 14 декабря 1878 г. Александр II, сообщал Грин, принял его очень сердечно, заявил, что сожалеет об его отъезде и что американский офицер оставил о себе в России самые добрые воспоминания (un tres-bon souvenir). В заключение он подарил Грину свою фотографию с автографом. В течение дня военный атташе США наносил визиты другим членам императорской фамилии, включая великого князя Константина Николаевича, которые тоже удостоили его добрыми словами на прощание[56].

Как вспоминал британский посол лорд Лофтус, зима 1878–1879 г. была в С.-Петербурге “очень тихой. Потери, вызванные войной, породили унылое настроение в обществе. Помимо этого, плохое состояние здоровья императрицы не позволяло устраивать обычно блестящие праздники при императорском дворе”[57]. Грин так и не был представлен Марии Александровне, хотя его имя уже числилось в списке на представление[58]. Несмотря на намерение уехать до наступления Нового года, он задержался в С.-Петербурге еще на несколько недель, поэтому его имя числится в списках дипломатического корпуса на январь 1879 г.[59] Впервые в новом году “Особы Дипломатического Корпуса”, включая Грина, были приглашены в Зимний дворец на день Богоявления Господня[60]. В субботу, 6 января, 1879 г. “Дипломатический Корпус приглашался для обозрения Духовной Церемонии (кто пожелает), съезжались на подъезд Государственного Совета, собирались в Павильоне Императорского Эрмитажа и своевременно были введены в Николаевский зал где помещались у 4-х окон”. “Его Величество процессию проводил до Иорданской лестницы. При водоосвящении же присутствовать не изволил”. По завершении церемонии дипломатов ждал традиционный “фрыштик” в Концертном зале из расчета по 1 руб. 50 коп. на персону. “Кроме того, разрешено было сверх положения, для Особ Дипломатического Корпуса 80 рублей”[61].

Последние торжества, на которых довелось присутствовать военному атташе США в С.-Петербурге, были посвящены бракосочетанию великой княжны Анастасии Михайловны с наследным великим герцогом Ф.-Ф. Мекленбург-Шверинским. Наряду с другими американскими дипломатами, он был приглашен на главную церемонию, которая состоялась 12 января 1879 г.[62] “Особы Дипломатического Корпуса” приглашались в Зимний дворец в половине первого дня, собираться им надлежало в Георгиевском зале, “из оного введены будут в Собор Церемониймейстерами до прибытия Императорской Фамилии”. Затем, перед окончанием венчания по православному обряду, дипломаты “заблаговременно” переходили в Александровский зал, где была организована лютеранская служба, и занимали “в оном места, по указанию Церемониймейстеров”[63]. Вечером того же дня состоялся праздничный бал в Георгиевском зале. При начале бала дипломатам отводилось почетное место справа от трона. “В сей день было по всем Церквам благодарственное молебствие и как в оный, так и в следующие два дня, колокольный звон; а вечером сего числа и в следующие два дня, город был иллюминован”[64].

В воскресенье, 14 января, в честь молодоженов устраивался парадный спектакль в Большом театре. В распоряжение трех американских дипломатов и членов семьи посланника выделялась одна из лож бельэтажа, расположенных с правой стороны от Императорской[65]. В программу спектакля входило 3-е действие итальянской оперы “Фауст” и 4-е действие балета “Роксана — краса Черногории”[66]. Три дня спустя в Николаевском зале Зимнего дворца состоялся первый придворный бал сезона с приглашением “находящихся здесь в столице Особ Дипломатического Корпуса с их супругами и дочерьми и знатных путешественников”[67]. Перед началом бала Его Величество “20 мин. 10 часа, проходил в Концертный зал и принимал всех Особ Дипломатического корпуса с Их Супругами, которые приносили поздравление по случаю совершившегося брака”[68]. Следующий бал был назначен на 25 января, но из списка приглашенных туда дипломатов фамилия Грина уже вычеркнута[69]. Вместе с ним как отсутствующий отмечен и секретарь миссии полковник У. Хоффман, что может служить объяснением задержки Грина в С.-Петербурге. До назначения в Россию Хоффман несколько лет прослужил в Париже, хорошо знал Европу, поэтому вполне вероятно, что два американских офицера решили поехать туда вместе. По возвращении из отпуска Хоффман обнаружил, что имя Грина по-прежнему числилось в списках дипломатического корпуса[70]. Двадцать шестого марта 1879 г. он официально уведомил церемониальную часть, что Грин уже не является военным атташе[71]. Первый постоянный военный атташе США при российском императорском дворе был назначен одиннадцать лет спустя, в 1890 г.

В завершение своей миссии Грин подготовил “Меморандум относительно положения и обязанностей военных атташе”. В С.-Петербурге, докладывал он, аккредитованы военные атташе Англии, Франции, Германии и Австрии. Сама Россия имела военных и военно-морских атташе в пяти странах Европы. Соединенным Штатам, по мнению Грина, достаточно было иметь военных атташе в Берлине и Париже и военно-морского атташе в Лондоне. Он не видел реальной необходимости иметь постоянного военного атташе в России, помимо соображений “вежливости, ввиду того дружественного отношения, которое Россия всегда демонстрировала к нашей стране. Военные представляют преобладающий класс в России”, — продолжал Грин, — наш офицер встретит там самый сердечный прием и сможет собрать немало полезной информации, хотя в значительной степени она будет дублировать то, что можно узнать в Берлине. Для успешной работы в России требовалось хорошее знание французского языка и некоторое знакомство с немецким, добавлял он[72].

По возвращении в США Ф.В. Грин опубликовал отчет о действиях русской армии в войне 1877–1878 г., а затем книгу очерков о жизни русской армии, которые представляют собой важные, но еще недостаточно оцененные источники сведений о ее состоянии в тот период. В первой из них автор ставил целью “дать предельно точное описание военных действий, посредством которых Россия сокрушила Турцию как военную державу”[73]. В своем докладе военному министру генерал Шерман указывал: «недавняя публикация “Армий Азии и Европы” подполковника Аптона и “Русских кампаний в Турции, 1877—‘78” лейт. Ф.В. Грина показывает, что в нашей армии имеются молодые офицеры, которые занимаются исследованиями и находятся на передовых рубежах военного знания»[74]. В своей второй книге Грин воздал должное народу, чье “гостеприимство по отношению к отдельным американцам не менее очевидно, чем их неизменная дружба к Соединенным Штатам как к нации”[75].

За полтора года пребывания в России и на театре военных действий военный атташе США достаточно глубоко погрузился в русскую жизнь того времени и сумел представить немало интересных и оригинальных суждений на страницах своей книги, которая была закончена всего за несколько месяцев до трагических перемен на российском престоле. Уже тогда он обращал внимание на расхождения во мнениях между императором и наследником по “фундаментальным вопросам” внутренней и внешней политики. “Цесаревич чрезвычайно популярен во всех классах, — писал Грин, — он в высшей степени русский по чувствам; он проявил решительную волю и сильный характер при исполнении всех публичных обязанностей, которые возлагались на него; всегда придерживался и придерживается строгих правил в частной жизни (что не является правилом в его семье), а своим участием в основании Добровольного флота и другими подобными действиями дал повод думать, что он во многом симпатизирует стремлениям национальной партии”. В то время, когда относительно императора сложилось “смутное, неопределенное мнение, что в какой-то степени он пережил свое время, его сын воспринимается как воплощение сегодняшнего русского духа”, — указывал бывший атташе[76]. У него не было сомнений в том, что Россия вступила в один из глубочайших кризисов в своей истории. Грин не исключал, что там могла созреть “другая Французская революция”. “Это великая и во многих отношениях уникальная фаза национального развития, за дальнейшим ходом которого, можно быть уверенным, мир будет следить с самым напряженным интересом”, — заключал американский наблюдатель[77].

С 1879 по 1885 г. Ф.В. Грин служил помощником инженера, управлявшего общественным работами в Вашингтоне, год преподавал инженерное дело в Военной академии США, после чего вышел в отставку. Он вернулся на службу в начале испано-американской войны 1898 г., был назначен командующим военной экспедицией, посланной на Филиппины. По пути туда Грин вступил во владение о. Уэйк, затем участвовал в захвате Манилы, закончил войну в звании генерал-майора добровольческих сил. Несколько лет после этого он отдал политической деятельности в рядах Республиканской партии, в 1903–1904 гг. занимал пост полицейского комиссара г. Нью-Йорк. Ф.В. Грин известен также как автор одной из первых биографий Т. Рузвельта (1900), своего соратника по партии, и серии работ по военной истории США[78]. Он скончался в 1921 г., похоронен на Арлингтонском национальном кладбище.