Русско-американские отношения на Дальнем Востоке в период от Русско-японской до Первой мировой войны

В.К. Шацилло

Шацилло Вячеслав Корнельевич — доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник. Институт всеобщей истории РАН.

Русско-японская война 1904–1905 гг. стала в определенной мере знаковым событием в развитии политико-дипломатических отношений между США и Российской империей в первое десятилетие XX в. Впервые американская администрация сыграла столь важную роль в делах, непосредственно касавшихся жизненно важных интересов нашей страны.

И лично американский президент, и значительная часть весьма влиятельных финансовых кругов американской общественности сначала весьма активно поддерживали Страну восходящего солнца в ее борьбе против усиления военно-политического влияния Российской империи на Дальнем Востоке. После же полного разгрома российского флота и поражений армии в Маньчжурии президент Т. Рузвельт, опасаясь усиления влияния в регионе Японии, решил несколько изменить свою позицию и выступил посредником на мирных переговорах между воюющими странами, за что получил Нобелевскую премию мира.

Политика США на Дальнем Востоке в начале XX в.[1], также как и история русско-японской войны[2], получила достаточно широкое освещение в отечественной историографии. Вместе с тем следует отметить, что работ, специально посвященных истории взаимоотношений в этом регионе США и России в период от русско-японской до Первой мировой войны, в отечественной и зарубежной историографии недостаточно, и эта тема требует дополнительного осмысления[3].

Несмотря на то, что на многие выводы авторов указанных научных исследований повлияли идеологические реалии “холодной войны”, лучшие из этих работ основаны на широком круге российских архивных источников и не утратили своей научной значимости и по сей день. Однако, по известным причинам, американские архивы были в те годы практически недоступны для советских историков, что уменьшает значение упомянутых трудов. Новые архивные документы, с которыми автор этих строк сумел ознакомиться не только в Москве и С.-Петербурге, но и в архивах Вашингтона, Нью-Йорка и Мэриленда и других стран, позволят восполнить этот пробел.

Русско-японская война серьезно изменила расклад сил крупнейших мировых держав на Дальнем Востоке. Российская империя после Портсмута была вынуждена умерить свои амбиции в Маньчжурии и залечивать свои раны, восстанавливая свою армию и флот и наводя порядок в собственной стране после революции 1905—1907 гг. Япония же, наоборот, значительно усилила свой авторитет и политический вес в дальневосточных делах.

Казалось бы, изменение расклада сил на Дальнем Востоке было настоящим триумфом рузвельтовской дипломатии: именно этого добивались американские политики и финансисты, которые щедро снабжали деньгами Страну восходящего солнца для войны против России, оказывали ей моральную и политическую поддержку. Однако всего через несколько недель после Портсмута Токио наглядно продемонстрировал, что, проводя политику вблизи собственных границ, Япония будет прислушиваться не к советам, звучащим из некоторых европейских столиц или из Вашингтона, а к собственным национальным интересам.

Первым наглядным свидетельством этого стала ситуация, сложившаяся с участием американского капитала в контроле над перешедшей от России к Японии по условиям Портсмутского мира южным ответвлением Китайской Восточной железной дороги (КВЖД) — Южной Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД). Эта линия была построена русскими рабочими и инженерами и имела протяженность около 700 км от порта Дальнего до станции Куанчензы.

Еще в марте 1905 г., когда война только близилась к концу, американцы предложили проект интернационализации ЮМЖД, по которому она была бы выкуплена у Китая, а затем передана под контроль участниками проекта. За спиной сделки стоял видный американский железнодорожный магнат Э. Гарриман[4]. Именно он решил реализовать амбициозную идею по созданию кругосветной железнодорожной магистрали. Этот план предполагал не только приобретение КВЖД и ЮМЖД, но и строительство второй колеи на Транссибе.

Гарриман лично выехал на переговоры в японскую столицу, как только вопрос об уступке Россией ЮМЖД был согласован в Портсмуте. Двенадцатого сентября он добился аудиенции у императора, а еще через месяц — 12 октября 1905 г. между ним и главой японского правительства Кацурой был подписан меморандум об образовании американского банковского синдиката для совместной с японцами эксплуатации ЮМЖД[5].

Не успел, однако, Гарриман вернуться к себе домой, как японцы в лице директора местного промышленного банка 20 октября поспешили отказаться от только что подписанного меморандума. Пятнадцатого января 1906 г. из Токио пришла телеграмма об окончательном аннулировании проекта японской стороной[6].

Американцы не сразу смирились с таким унизительным для них поражением, и, чтобы переубедить своих японских партнеров, Гарриман послал в Токио для переговоров о предоставлении нового займа личного друга Я. Шиффа, сыгравшего огромную роль в поддержке и финансировании Японии в годы войны с Россией. Шифф был встречен в Токио по всем правилам восточного гостеприимства, принят императором и ведущими политиками страны, но за свой кредит в 100 млн иен потребовал в заклад ЮМЖД. В этих условиях дальше подчеркнутого уважения в адрес главного спонсора войны с Россией японцы не пошли и от условий Шиффа отказались[7].

Явно недружественный демарш японцев стал первым ушатом холодной воды на голову американских политиков и “капитанов индустрии” и свидетельствовал о том, что Токио не собирается вечно благодарить американцев за их поддержку в войне против России и слепо следовать в фарватере их внешней политики.

Вторым ушатом стало упорное сопротивление японцев попыткам американского дипломатического ведомства открыть свое консульство в Дайрене в 1906 г. Когда же, в конце концов, это консульство было открыто, японцы сделали всё возможное, чтобы оно не могло успешно функционировать. Прибывшему в Дайрен американскому дипломату было даже отказано в предоставлении помещения, и он вынужден был организовать свой офис в гостиничном номере[8].

Всячески препятствовали японцы и проникновению в Маньчжурию американских товаров, ввели при транспортировке по ЮМЖД привилегированные тарифы для своей продукции. Об “открытых дверях” в Северный Китай американцам, как и прежде, приходилось только мечтать, а все их устные и письменные протесты игнорировались японской стороной. Это привело к резкому сокращению американского импорта в Китай после окончания русско-японской войны, что особенно заметно было по таким позициям, как хлопчатобумажные ткани и керосин[9].

Ухудшение американо-японских отношений развивалось на фоне продолжавших оставаться весьма напряженными русско-американских отношений. Американский президент Т. Рузвельт продолжал себе иногда позволять бестактные выпады в адрес России, американская пресса пестрела бездоказательными обвинениями наших солдат, временно остававшихся на территории Маньчжурии, в грабежах и насилиях[10].

Наглядным свидетельством сложных отношений между Вашингтоном и С.-Петербургом исследователи считают и историю с прекращением преподавания русского языка в Тяньцзинском университете, во главе которого стоял американский профессор Тэнни. Именно он уволил из университета всех русских преподавателей, а оставшихся на кафедре несколько десятков китайских студентов перевел для дальнейшего обучения в США. Этот факт неприятно удивил даже Николая II, который собственноручно поставил на соответствующем донесении резолюцию: “Обратить внимание”[11].

Еще одним свидетельством натянутых русско-американских отношений стало поведение американских моряков во время празднования японцами в иокогамском порту второй годовщины Цусимского сражения. В то время как все стоявшие в тот день на рейде Иокогамы английские, французские и немецкие суда получили указание покинуть бухту, уйти в открытое море и не принимать участия в мероприятии, американские корабли отметили разгром российского флота бок о бок с японцами, тем самым демонстративно напомнив, на чьей стороне были их симпатии два года назад[12].

Все эти жесты с американской стороны, однако, должной благодарности не получили. Более того, весной 1907 г. в Калифорнии разгорелись расовые конфликты, своим острием направленные, главным образом, против японских эмигрантов, что никак не способствовало сближению США с Японии. Со страниц местной печати, по сообщениям российских дипломатов, посыпались многочисленные проклятия в адрес Белого дома, японские газеты даже стали грозить Америке войной[13].

Не допустить дальнейшего похолодания в американо-японских отношениях, восстановить былое доверие, был призван визит в Токио американского министра и будущего президента У. Тафта, однако и он не оказал существенного влияния на характер двусторонних отношений. Японцы, любезно приняв заокеанского эмиссара, и на этот раз вполне однозначно продемонстрировали партнёрам, что не готовы идти на какие-либо уступки в Маньчжурии.

На обратном пути из Дальнего Востока Тафт посетил и Россию. Визит такого уровня в те годы был нечастым явлением в русско-американских отношениях. Посещение российской столицы для Тафта оказалось весьма продуктивным и полезным. Он прибыл на берега Невы утром 3 декабря 1907 г. и уже в тот же день был принят министром иностранных дел А.П. Извольским. Два министра обсудили немало общих проблем, в том числе и ситуацию, сложившуюся на Дальнем Востоке. “Вы помогали Японии, чтобы отхлестать нас?” — спросил Извольский, на что Тафт дал резко отрицательный ответ, хотя прояпонские симпатии военного министра в годы русско-японского противостояния были хорошо известны и ни для кого не составляли тайны[14].

Таким образом, приходится констатировать очевидный факт, что в 1907 г. царское правительство еще не забыло о поведении американской администрации в годы русско-японской войны и не проявляло желания пойти на сближение с Вашингтоном.

Очередным свидетельством этого стал отказ российской стороны от участия в торжествах по случаю трехсотлетия со дня основания в Джеймстауне первой английской колонии. Это приглашение было передано российской стороне от имени Т. Рузвельта в конце 1906 г. и предусматривало посылку к американским берегам русской военно-морской эскадры с дружеским визитом. Однако российский премьер-министр П.А. Столыпин посчитал необходимым “отказаться от принятия участия в означенном торжестве”.

Думается, что решение Столыпина не принимать приглашения американской стороны было вполне обоснованным. Фактически этот юбилей был использован Рузвельтом в качестве еще одного повода для проявления дружеских чувств к Японии. По словам российского посла в Вашингтоне, главе японской делегации генералу Куроки был оказан “демонстративно почетный приём”[15]. Российским дипломатам даже пришлось отказаться от участия в банкете, на котором присутствовал президент, в знак протеста против возвеличивания военных достижений Японии.

Однако к ожидаемому потеплению отношений между США и Японской империи визит Куроки так и не привел. Более того, к недоумению американцев, на Дальнем Востоке с каждым днем набирал силу процесс сближения между Японией и Россией. Этому содействовала не только давняя военно-политическая союзница России — Франция, но и Англия. Ввиду всё более явной неизбежности войны с Германией Лондон не только сделал ставку на урегулирование всех спорных проблем с Россией, но и решил активно поспособствовать подобному процессу и в русско-японских отношениях.

Одним из первых свидетельств потепления в русско-японских отношениях стали рыболовная конвенция и торговый договор, заключенный Россией и Японией 28 июля 1907 г., а 30 июля того же года в С.-Петербурге была подписана соответствующая общеполитическая конвенция, в которой обе стороны согласились на сохранение статус-кво на Дальнем Востоке[16].

Для усиления своего влияния на Дальнем Востоке и демонстрации морской мощи, по предложению президента Т. Рузвельта в 1908—1909 гг. была предпринята беспрецедентная по тем временам военно-морская акция — кругосветное плавание американской броненосной эскадры. И хотя, как считается, в ходе этого плавания “США не сумели добиться того, чтобы Япония поступилась чем-либо в угоду американским интересам на Дальнем Востоке”[17], главная задача — показать мощь и силу американского флота – была выполнена.

Впрочем, было бы неверно утверждать, что “дипломатия канонерок” в те годы была единственным и главным орудием внешней политики Соединенных Штатов на Дальнем Востоке. В отношениях с Японией Белый дом был готов и на далеко идущие компромиссы. Свидетельством этого стало американо-японское соглашение, заключенное в Вашингтоне в форме обмена нотами 30 ноября 1908 г., между государственным секретарем Э. Рутом и японским послом в США К. Такахирой. Соглашение Рута-Такахиры санкционировало под видом признания статус-кво все колониальные захваты обеих держав и полученные ими специальные привилегии в странах бассейна Тихого океана к этому моменту. Тем самым США признавали установление протектората Японии над Кореей в 1905 г., захват Японией Квантунской области в Маньчжурии и специальные привилегии Японии в этом и других районах Китая. Япония, со своей стороны, признавала американский захват Филиппин в 1898 г. и доктрину “открытых дверей” в Китае[18].

На берегах Невы очень внимательно следили за изменениями в американо-японских отношениях. “Из рассмотрения отдельных статей японо-американского соглашения видно, что оно вообще идет гораздо дальше предшествующих политических договоров Японии с Англией, Францией и Россией. Наиболее существенным является включение в новую политическую комбинацию всего пространства Тихого океана”, — с тревогой сообщал российский посол в Японии Н.А. Малевский-Малевич. Далее он отмечал, что “<...> при всех несовершенствах дипломатической формулировки новое соглашение между Японией и Соединенными Штатами имеет первостепенную политическую важность. До сих пор водные пространства Тихого океана стояли вне всяких политических комбинаций и считались под равной охраной всех государств, имеющих интересы на Дальнем Востоке; со дня нот Такахиры и Рута положение изменилось — две морские державы, обладающие флотом, в общей сложности равным соединенному флоту всех прочих великих держав (кроме Великобритании), объявили себя блюстителями тихоокеанского status quo и обязались в случае опасности его нарушения принять совместно те меры, которые признают нужными”[19].

Соглашение Рута-Такахиры напрямую задевало жизненные интересы России. Между тем в российском МИДе, понимая, что “для России, обладающей там [на Дальнем Востоке. — В.Ш.] громадными государственными интересами, совершенно невозможно остаться от него в стороне”[20], не знали, как на него следует адекватно отреагировать. Посол России в Японии вообще предложил присоединиться к американо-японскому договору, объяснив свою позицию следующим образом:

В настоящее время наша дальневосточная политика основывается главным образом на соглашении с Японией 1907 г., которое обеспечивает неприкосновенность наших владений от дальнейших посягательств соседней островной империи. Но гарантия эта имеет односторонний характер и может потерять всякое значение в зависимости от перемены обстоятельств. Новая политическая комбинация представляет ту существенную важность, что, касаясь не только Азиатского материка, но и тихоокеанских вод, привлекает к охране существующего status quo Америку, которая с недавнего времени объявилась крупной морской державой, обладающей одним из сильнейших броненосных флотов мира. Сделать при таких условиях федеральное правительство участником в том поручительстве, которое мы выговорили себе от Японии в 1907 г., значило бы приобрести двойную гарантию неприкосновенности наших владений на побережье и в водах Тихого океана. Такая двойная гарантия имела бы тем большую для нас цену, что оно поддерживалось бы державой, с которой мы всегда находились в самых дружеских отношениях[21].

Против этой идеи выступил российский посол в Вашингтоне Р.Р. Розен. Сам участник мирных переговоров в Портсмуте и дипломат, хорошо знавший особенности функционирования американской политической системы, он посчитал, во-первых, что “наше участие в этом соглашении в его полном объеме могло бы <...> произвести неблагоприятное для нас впечатление в Китае, который мог бы усмотреть в этом попытку установления над ним чего-то вроде оскорбительной для его достоинства тройственной опеки”.

Во-вторых, препятствием для американо-японо-российского соглашения Р.Р. Розен считал позицию законодателей, при которой “такой акт не имел бы никаких шансов быть ратифицированным Сенатом или подвергся бы таким правкам, в смысле ограничения принимаемых на себя Соединенными Штатами обязательств, которые показались бы остальным участникам неприемлемыми”. Действительно, в свете набиравших с каждым днем силу антироссийских настроений, особенно среди законодателей, трудно себе представить, чтобы на Капитолийском холме пошли на подписание какого-либо соглашения с Российской империей. Впрочем, Розен в качестве альтернативы тройственному договору выступил с идеей предложить Китаю, США и России обменяться нотами о поддержании статус-кво на Дальнем Востоке[22]. Но дальнейшего развития эта идея не получила.

Соглашение Рута-Такахиры было последней крупной дипломатической и политической акцией США на Дальнем Востоке времен администрации Рузвельта. Американский президент в какой-то степени сам подвел итог своей политики в этом регионе, когда, покидая свой пост, на балу в Белом доме заявил российскому послу: “Вот видите, дорогой барон, как много неприятностей я сотворил своими собственными руками в отношениях с японцами, вы сейчас должны сардонически посмеиваться”[23].

В январе 1909 г. в Белый дом въехал новый президент — У. Тафт. В своей инаугурационной речи новый глава государства провозгласил переход к политике “дипломатии доллара” — “замены пуль долларами”. Он исходил из того, что коль скоро в чисто военном плане США продолжают уступать не только многим европейским странам, но и даже Японии, упор во внешней политике надо сделать на финансово-экономическую сферу — ту область соперничества, где американцы уже в начале XX в. имели преимущество над своими конкурентами. Демонстративный отказ от применения излишней силы сулил американцам немало и политических дивидендов, особенно в странах, недовольных чересчур прямолинейной политикой ряда европейских держав и Японии.

Особое место в рамках политики “долларовой дипломатии” занял Дальний Восток, в частности Китай. Это не смогло самым непосредственным образом не сказаться и на характере русско-американских отношений тех лет и не сулило им безоблачного будущего.

Первым свидетельством этого стало русско-китайское соглашение о КВЖД. К 1909 г. в правительственных и общественных кругах России сложилось единое мнение о необходимости дальнейшего удержания КВЖД в своих руках и использования ее как основного орудия в борьбе за сохранение экономического и политического влияния в Северной Маньчжурии. До этого периода оппозиция часто выступала против активной внешней политики на Дальнем Востоке, ибо, например, для кадетов приоритетными во внешней политике считались европейское и ближневосточное направления. Характерно в этом плане содержание инструкции, данной посланнику в Пекине И.Я. Коростовцу: “Центр тяжести наших интересов теперь в Маньчжурии, в частности в Китайской дороге”[24].

В связи с новой ролью КВЖД, а также началом строительства второй колеи Транссиба и Амурской железной дороги российским правительством был принят ряд постановлений, регулирующих особенности управления в полосе КВЖД. Важнейшим из них стало решение о введении российского гражданского управления на территории КВЖД. Это соглашение было подписано российской и китайской стороной в апреле 1909 г. после длительных переговоров и касалось порядка управления в поселениях в железнодорожной полосе. Согласно ему, подтверждалось верховное право Китая на земли, занятые КВЖД, и подтверждались все достигнутые ранее двумя сторонами соглашения по этому поводу. Во всех городах и поселках в зоне КВЖД вводилось местное самоуправление, а управляющий железной дорогой получал право контроля над их деятельностью. Одновременно с этим признавалось, что и китайские, и иностранные граждане, проживающие и работающие в упомянутой зоне, должны пользоваться одинаковыми правами и нести одинаковые повинности. При этом иностранные граждане лишались права на экстерриториальность и обязаны были подчиняться российским властям[25].

Это русско-китайское соглашение не могло не вызвать протестов со стороны других заинтересованных держав. “Соглашение наше с Китаем 27 апреля / 10 мая с.г., имеющее целью упорядочение гражданской жизни в Харбине, дало повод Америке, Англии, Германии, Франции, и Австро-Венгрии заявить протест против применения оного к их подданным на том основании, что оно было заключено без участия их представителей и что будто бы оно нарушает права экстерриториальности, обеспеченные за их подданными договорами с Китаем”, — сообщал в Пекин С.Д. Сазонов[26].

Наиболее решительной была позиция США. Американцы по этому поводу даже отправили в адрес российского посольства вербальную ноту, в которой указывалось:

В сжатом виде позиция Соединённых Штатов Америки сводится к следующему: претензии российского правительства в отношении Китайской Восточной железной дороги вступают в противоречие не только с подлинным смыслом текста договора, на который оно ссылается, но и договорными правами резидентов и с юрисдикцией, гарантированной Китаем другим державам. Для американского правительства недопустимо признание муниципальных полномочий частной корпорации на основе толкования текста железнодорожного контракта в смысле передачи этих полномочий иностранному правительству.

Кроме того, по мнению американской администрации, признание Китаем муниципальных полномочий, на обладание которыми претендует администрация КВЖД, означало бы ее право на контроль над всяким промышленным предприятием в городах и посёлках вдоль железнодорожной линии, что привело бы к нарушению Китаем закреплённых им в различных договорах обязательств не вводить монополий, которые могли бы стать препятствием для свободной коммерческой деятельности[27].

Однако самым неприятным для американцев оказался тот факт, что благожелательную позицию в отношении России по этому вопросу заняло японское правительство, что фактически свело на нет все американские возражения. “Мы поддерживаем вас в Харбине”, — сказал японский министр иностранных дел Комура российскому послу Н.М. Малевскому-Малевичу[28]. В этих условиях американцы были вынуждены пойти на компромисс с Россией. Но проблема была полностью исчерпана лишь в июне 1910 г., когда госсекретарь США прислал Р.Р. Розену послание, в котором «выражает свое большое удовлетворение <...> по поводу любезных заверений Вашего Высокопревосходительства [министра иностранных дел А.П. Извольского. — В.Ш.] касательно прав и интересов американских граждан “на землях, арендуемых Китайско-Восточной железной дорогой”»[29].

Напряжение в русско-американских отношениях усугубилось и в связи с предложением так называемой “нейтрализации” железных дорог в Манчжурии, выдвинутым государственным секретарем США Ноксом. Шестого ноября 1909 г. глава американского внешнеполитического ведомства направил меморандум с соответствующим предложением британскому правительству, а еще через месяц — 14 декабря аналогичное предложение было сделано Франции, Германии, России и Японии.

Весь этот проект был предложен, главным образом, именно для того, чтобы умерить амбиции Российской империи в Северном Китае, которые наглядно проявились в вопросе о муниципальном управлении в полосе отчуждения КВЖД. Хотя, конечно, американцы в данном случае сделали попытку одним выстрелом убить сразу двух зайцев — русского и японского.

Идея “нейтрализации” должна была быть осуществлена путем выкупа китайским правительством всех принадлежащих иностранцам железных дорог в Маньчжурии, включая КВЖД и ЮМЖД, на средства, предоставляемые Китаю в порядке международного займа шестью наиболее заинтересованными державами: США, Англией, Францией, Германией, Японией и Россией. После этого выкупленные дороги должны были перейти в собственность китайского правительства, а управление ими передано объединенной международной комиссии из представителей стран-участниц займа.

В том случае, если Россия и Япония предпочтут отказаться от участия в проекте, Нокс предложил и второй вариант своего плана, который предусматривал совместное англо-американское строительство железнодорожной линии Цзиньчжоу–Айгун к русско-китайской границе, т.е. магистрали, которая призвана была пересечь всю Маньчжурию с юга на север. Японии было также предложено поучаствовать в строительстве Цзиньчжоу–Айгунской дороги. Таким образом, по плану Нокса не у дел должна была остаться только Россия[30].

Вскоре проект “нейтрализации” маньчжурских дорог стал приобретать конкретные очертания. В конце 1909 г. английская и американская банковские группы завершили успешные переговоры и объединились для получения от Китая концессии на сооружение железной дороги от Цзиньчжоу до Айгуна. В январе 1910 г. на строительство подобной дороги дало официальное согласие китайское правительство. Это было крайне неблагоприятное для российского правительства развитие событий и напрямую задевало экономические и политические интересы страны в этом регионе.

Упомянутый проект был вручен российскому министру иностранных дел А.П. Извольскому 12 декабря 1909 г. через американского посла в России[31], а 8(21) января 1910 г. российский МИД в памятной записке в посольство в США изложил свою позицию по этому вопросу. Она сводилась к тому, что правительство России не видит никаких обстоятельств, свидетельствующих о нарушении с его стороны суверенитета Китая или принципов политики “открытых дверей” в Маньчжурии, а потому не находит никаких оснований для принятия предложений Нокса: «<...> ни суверенным правам Китая в Маньчжурии, ни политике “открытых дверей” в этой области в данное время ничто не угрожает. Поэтому императорское правительство затрудняется уяснить себе те побудительные причины, заключающиеся в современном положении Маньчжурии, которые могли бы вызвать настоятельность постановки на очередь ныне возбужденных правительством Соединенных Штатов запросов», — писалось в записке[32].

Русское правительство подчеркивало, что установление международной администрации и контроля над железными дорогами в Маньчжурии серьёзно повредило бы интересам России. В упомянутой записке МИДа отмечалось, что для императорского правительства не может быть безразлично, кто будет заведовать дорогой, имеющей подобное значение, — международный орган или русское акционерное общество, обязавшееся устанавливать тарифы и условия перевозки грузов по Китайско-Восточной железной дороге не иначе, как с одобрения русского правительства, и находящееся по самой природе её концессии в ближайшем отношении к русской государственной власти»[33].

Против проекта “нейтрализации” выступил и А.П. Извольский. В докладной записке царю от 12(25) ноября 1909 г. он предупредил, что Япония, которая заняла доминирующее положение в Южной Маньчжурии, “уступит его лишь под сильным давлением”. В случае потери здесь доминирующих позиций японцы будут искать компенсации в северной части Маньчжурии за счет России, и в этом случае наша страна вряд ли сможет рассчитывать на помощь США. Более того, нейтрализация Маньчжурии не избавит Россию от японской угрозы, ибо у Токио останутся крупные военные базы в Корее. Таким образом, поддержка Россией американского предложения во всех случаях неминуемо приведет к ухудшению русско-японских отношений. В качестве альтернативы Извольский выступил с предложением сотрудничества с Японией и воздействия на США через Францию и Англию[34].

Руководство России отнеслось отрицательно к проекту сооружения железной дороги Цзиньчжоу–Айгун, также и поскольку он находился в противоречии с обязательством Китая, данным им в 1899 г., не строить железных дорог к северу от Пекина с помощью какого-либо иностранного капитала, кроме русского.

Извольский направил телеграмму в Пекин И.Я. Коростовцу, в которой не только ознакомил российского представителя с содержанием ответа на американское предложение, но и сообщил последнему: “Наш ответ весьма сходен с японским, и при его выработке мы конфиденциально обменивались взглядами с японским правительством. При этом выяснилось, что в общем взгляды обоих правительств на американское предложение совпадают”. Министр дал строгое указание Коростовцу: “<...> Необходимо внушить Китаю, насколько опасен путь, на который он вступает под влиянием советов американского правительства, предпринимая постройку железных дорог, не только направленную против наших интересов в Маньчжурии, но и упирающихся в нашу незащищённую границу. Мы не можем не видеть в этом явно враждебного против нас шага, способного заставить нас подумать о тех мерах, которые могли бы восстановить нарушенное на границе равновесие”[35].

Радоваться успеху своего проекта американцам довелось недолго. Первая неприятность для Вашингтона пришла с той стороны, откуда ее меньше всего ждали, — из Лондона. На берегах Темзы первоначально обещали Белому дому всевозможную поддержку его начинаниям, а затем решили, что в условиях надвигающейся войны в Европе подвергать риску свои отношения с давними и недавними союзниками — Японией и Россией — из-за каких-то там маньчжурских железных дорог неразумно. Таким образом, в своей ответной ноте на меморандум Нокса, министр иностранных дел Великобритании сэр Э. Грей, хотя и выразил принципиальное одобрение американской идеи “нейтрализации” дорог в Северном Китае, но предложил отложить на неопределенное время решение вопроса о предоставлении Китаю международного займа. А что касается строительства магистрали между Цзиньчжоу и Айгуном, то Грей посоветовал американцам привлечь к нему Россию и Японию[36]. Таким образом, британские “поправки” полностью сводили на нет весь смысл демарша американского правительства.

Исходя из аналогичных соображений, примеру своего союзника по Антанте последовал и Париж, который тоже отказался поддержать американское предложение по “нейтрализации” маньчжурских железных дорог.

Решающий удар по американским планам нанесли японцы. С самого начала было понятно, что эта идея будет обречена на провал, если ее не одобрят в Токио. Однако, во-первых, претворение в жизнь предложения Белого дома нанесло бы экономический и морально-политический ущерб не только русским, но и японцам, а во-вторых, в Стране восходящего солнца к этому времени победил внешнеполитический курс на сближение с Россией и полюбовное решение вместе с ней всех конфликтных вопросов.

Как бы то ни было, но 21 января 1910 г., день в день, послу США в Токио и американскому представителю в С.-Петербурге были вручены ответы японской и российской стороны на предложение Нокса. Оба ответа были не только согласованы между собой, но и получили предварительное одобрение в двух европейских столицах — Лондоне и Париже[37]. И российское, и японское правительства выражали свое категорическое несогласие с американскими планами по “нейтрализации” маньчжурских дорог.

По сообщениям Р.Р. Розена, отказ Японии и России от участия в проекте “нейтрализации” дорог в Северном Китае вызвал в Вашингтоне “большое огорчение”. Как он отмечал, “Нокс никак не предвидел другого неизбежного последствия выступления с его проектом по маньчжурскому вопросу, а именно: что содержащаяся в этом проекте угроза приобретенному Японией положению в Маньчжурии должна была побудить Японию искать в дальнейшем сближении с Россией обеспечения своих интересов в Маньчжурии, составляющих одно из наиболее важных приобретений, достигнутых ценой победоносной войны. А такое сближение между Россией и Японией, очевидно, не может соответствовать интересам американской политики на Дальнем Востоке”[38]. Дальнейшие события на Дальнем Востоке подтвердили обоснованность выводов, к которым пришел Розен.

Вскоре как российское, так и японское правительства в твердой форме потребовали от китайского правительства, чтобы оно отказалось от поддержки проекта строительства железной дороги Цзиньчжоу–Айгун и от рассмотрения других планов, связанных с привлечением иностранного капитала в Маньчжурию. Переговоры по этому вопросу с главой китайского МИДа вел все тот же И.Я. Коростовец. 12(25) января состоялась его встреча с министром иностранных дел Китая Лян Дунъянем. При этом россиянин был довольно жёсток и “дал понять” китайскому сановнику, что “<...> предпринимая постройку подобных дорог по внушению иностранных держав, Китай рискует скомпрометировать давние дружественные отношения с Россией”, и “предостерег” “от политики, которая заставит императорское правительство принять на границе меры для восстановления нарушенного равновесия”[39]. Удивительно, но Лян Дунъянь был несказанно удивлен отказом России от предложения Нокса, поскольку американские представители в Пекине сумели его убедить в том, что русские, якобы, полностью поддержали не только идею продажи КВЖД, но и проект строительства Цзиньчжоу–Айгунской железной дороги[40].

Понимая, что события развиваются в неблагоприятном для них направлении, американское правительство попыталось как-то сгладить противоречия с русскими по вопросу о “нейтрализации” железных дорог в Маньчжурии. 25 января (8 февраля) 1910 г. посол Соединенных Штатов в С.-Петербурге У. Рокхилл передал в российский МИД официальный меморандум США по этому поводу. В нем весьма подробно рассказывалось о мотивах, заставивших американцев выступить с подобной идеей, с сожалением писалось о “непонимании” российской стороной сути американского предложения, подчеркивалось, что оно не нарушает ни одну из существующих договоренностей и не наносит ущерб ни одной из заинтересованных сторон, и т.п.[41]

Всё было, однако, напрасно. Четвертого марта 1910 г. китайское правительство официально заявило, что будет консультироваться с Россией по всем вопросам предоставления железнодорожных концессий в Северной Маньчжурии.

Так американская идея “нейтрализации” железных дорог в Северном Китае не только не смогла усилить вес и авторитет США в этом регионе, помочь сблизиться с Токио и поссорить Россию с Японией, но и привела к обратному эффекту. 21 июня (4 июля) 1910 г. в С.-Петербурге А.П. Извольским и послом И. Мотоно было подписано новое русско-японское соглашение, которое состояло из опубликованных и секретных статей. В опубликованной части заявлялось, что стороны обязуются оказывать друг другу “дружественное содействие” для улучшения их железнодорожных линий в Маньчжурии, поддерживать статус-кво в этой части Китая и в случае угрозы консультироваться о мерах по его сохранению. В секретной части Россия и Япония обязывались не нарушать специальных интересов друг друга в их сферах влияния в Маньчжурии, установленных соглашением 1907 г., а также воздерживаться от политической активности в сфере специальных интересов другой стороны, консультироваться о совместных мерах защиты в случае угрозы здесь их интересам.

Как уже отмечалось, американский план по железным дорогам в Маньчжурии имел две составляющие: “нейтрализация” местных железных дорог и строительство в Южной Маньчжурии новой магистрали между Цзиньчжоу и Айгуном, которая была прямым конкурентом российской КВЖД, а потому в С.-Петербурге категорически возражали против этой затеи американцев. Однако, если “нейтрализация” являлась политическим проектом, абсолютно не осуществимым без согласия России и Японии, то строительство Цзиньчжоу–Айгунской магистрали американцы позиционировали как чисто коммерческое мероприятие, направленное исключительно на улучшение инфраструктуры Северного Китая. «Россия и Япония отвергли проект нейтрализации маньчжурских железных дорог. Но вопрос Цзиньчжоу–Айгунской линии стоит открытым. Японское правительство в этом деле дало свое принципиальное согласие еще до установившегося ныне по поводу американского выступления entante “ad hoc” [согласия “для этой цели”. – В.Ш.] с нами», — сообщал посланник в Японии Н.А. Малевский-Малевич А.П. Извольскому в начале февраля 1910 г. Он же информировал министра о том, что в некоторых американских кругах вопрос об этой дороге считают весьма простым и полагают, “что возможно немедленно приступить к сооружению, согласно первоначальному плану, под покровительством американского и английского правительства”. И далее посланник продолжил: «Другими словами — явилась мысль строить дорогу “захватными правами” по примеру того, как поступили японцы с Аньдун–Мукденской линией»[42].

Американцы, осознав, что ничего не могут противопоставить консолидированному русско-японскому сопротивлению “нейтрализации” маньчжурских дорог, идею строительства новой магистрали не оставили, а даже, наоборот, активизировали свои попытки убедить китайское правительство в целесообразности и обоюдной выгодности ее сооружения. Планы американских банкиров и железнодорожных магнатов в Китае активно поддержал новый американский президент Тафт.

Вместе с Ноксом Тафт смог убедить сначала Гарримана, а затем банкирские дома Моргана и Кун-Лёба в выгодности размещения их капитала в строительство китайских железных дорог. Они получили и солидную дипломатическую поддержку — поверенный в делах США в Пекине фактически стал их представителем в Поднебесной империи. На помощь “долларовой дипломатии” Тафта пришли и американские средства массовой информации, которые с начала 1910 г. развернули активную кампанию, как в международной, так и местной прессе в пользу строительства американцами новых дорог в Китае. Целый ряд китайских печатных изданий, в том числе и самая влиятельная из них “Peking Daily News”, фактически принадлежали американским магнатам и также принимали самое активное участие в поддержке плана Нокса.

Однако все дипломатические и пропагандистские усилия американцев оказались напрасными. Первым свидетельством того, что надежды Белого дома обречены на провал, стал “дружеский совет” британского правительства Китаю не принимать окончательного решения по строительству Цзиньчжоу–Айгунской железной дороги без согласования с Россией и Японией. Это было весьма неприятной неожиданностью для американского государственного секретаря и вызвало у него, по словам российского посла в Вашингтоне, “величайшее раздражение”[43].

Еще большее “раздражение” в государственном департаменты вызвали ставшие достоянием общественности планы российской стороны строительства новой железной дороги из Кяхты через Ургу на Калган. Вот что по этому поводу сообщал российским послам А.П. Извольский: “Внимательное изучение Цзиньчжоу–Айгунского проекта приводит нас к убеждению о его крайнем вреде для наших стратегических и экономических интересов… По этим соображениям мы остановились на мысли предложить китайскому правительству и англо-американскому синдикату строить не Цзиньчжоу–Айгунскую линию, а провести железную дорогу от Калгана, который уже связан железным путем с северными китайскими железными дорогами, до Урги и далее до нашей границы в Кяхте”[44].

С другой стороны, свое неудовольствие политикой американцев в Китае стали выражать самые высокопоставленные российские чиновники. 19 февраля (4 марта) 1910 г. состоялась встреча российского министра финансов В.Н. Коковцова с американским послом У. Рокхиллом. Вот как сообщал последний госсекретарю Ноксу об ее итогах: “Мы полностью с ним разошлись во взглядах по вопросу Цзиньчжоу–Айгунской железной дороге. Его выводы сводились к тому, что с любой точки зрения этот проект в высшей степени вреден для российских интересов. Его возражения носили принципиальный характер и относились к разряду таких, которые, как он считает, невозможно опровергнуть”[45].

Воспользовавшись активным противостоянием российских представителей и промышленников строительству Цзиньчжоу–Айгунской железной дороги, китайское правительство затягивало решение этого вопроса и не выдавало американцам разрешения на концессию. Предварительное согласие китайцев оказалось лишь незначительной уступкой, сделанной под американским давлением. Китайцев смущало несколько соображений. Во-первых, разрешение на строительство без учета мнения ближайших соседей — России и Японии — неминуемо означало ухудшение отношений с этими странами. Во-вторых, проникновение американского капитала в Маньчжурию вызывало в Пекине опасения насчет сохранения собственного суверенитета в этой части страны и никак не усиливало геополитические позиции Поднебесной в Северном Китае. Ну и, наконец, в-третьих, китайцы, так же как и японцы, были крайне оскорблены расистскими антииммиграционными законами, принятыми в США против выходцев из Азии, и не испытывали в адрес американцев особых симпатий.

К лету 1910 г. американцы наконец поняли, что никакие уговоры не в состоянии убедить японскую сторону в необходимости строительства в Северном Китае новых железных дорог под патронатом Соединенных Штатов. И одновременно в Вашингтоне было решено сделать последнюю попытку склонить в свою сторону российское руководство или хотя бы уговорить его не препятствовать проекту. С этой целью в июне на берега Невы прибыл В. Стрет, один из руководителей американского финансового синдиката, призванного вложить капиталы в северокитайские железные дороги.

В С.-Петербурге он встретился с самыми высокопоставленными чиновниками: Столыпиным, Извольским, Коковцевым. Перед ними американец всячески защищал проект и всеми силами пытался убедить своих собеседников в том, он “не преследует никаких политических целей” и не направлен в ущерб российской железнодорожной линии. Миссия Стрета окончилась полным провалом. Все российские высокопоставленные государственные чиновники в один голос заявили, что “Цзиньчжоу–Айгунская линия является для нас безусловно вредною как в экономическом, так и в стратегическом отношении”[46]. И премьер, и министры сказали собеседнику, что строительство американской дороги заставило бы Россию понести очень крупные расходы по укреплению своей границы, и ни при каких обстоятельствах они не согласятся ни на ее соединение с КВЖД, ни на пересечение двух дорог. Стрет был откровенно предупрежден, что если американский синдикат всё же продолжит настаивать на сооружении магистрали, российское руководство будет препятствовать осуществлению этого проекта всеми доступными способами.

С другой стороны, российские чиновники посчитали необходимым подсластить пилюлю и заявили американскому эмиссару, что они готовы сотрудничать с США в Китае в других экономических проектах. Конкретно Стрету было заявлено:

Россия не имеет никакого желания затруднять ни развитие в Маньчжурии широкой предприимчивости американцев, ни помещение в этой стране американских капиталов; но вполне понятно, что при этом было бы в обоюдных интересах, чтобы деятельность эта и сказанные капиталы не направлялись систематически во вред принадлежащего нам железнодорожного предприятия. В частности, если бы американский синдикат, вместо того чтобы строить именно Цзиньчжоу–Айгунскую линию, взялся за постройку какой-либо другой магистральной линии, вроде предложенной нами линии Урга–Калган–Пекин, или же таких линий, которые явились бы питательными по отношению к Китайско-Восточной железной дороге, мы не только не будем этому противодействовать, но, напротив того, вполне готовы вступить на этой почве в соглашение с американцами[47].

Однако российское руководство волновали не только экономические убытки, связанные с возможным введением в строй новой дороги, и не только проблемы, связанные с затратами на укрепление российско-китайской границы. Был здесь и политический аспект, который четко выразил посол Р.Р. Розен в своем письме А.П. Извольскому. “Ясно, что только в том именно виде проект этот может соответствовать тем политическим замыслам, которым, по мысли его истинных инициаторов, иначе сказать — Государственного департамента, он призван был служить”, — писал о Цзиньчжоу–Айгунской магистрали Розен. Далее он продолжал:

Как первоначально данное американской политике в маньчжурском вопросе направление следует приписать тщеславному желанию покойного статс-секретаря Хэя занять для Соединенных Штатов доминирующее положение на Дальнем Востоке, так дальнейшие попытки в этом направлении после того, что уже воочию обнаружилась совершенная несостоятельность этой политики, можно объяснить лишь самолюбием, не позволявшим американским государственным людям отступить от столь торжественно провозглашенных на весь мир принципов их политики. К этому разряду попыток, приведших лишь к результатам отнюдь для американской политики нежелательным, следует причислить упорные затруднения, чинившиеся нам и не оправдываемые никакими реальными американскими интересами в харбинском вопросе, как равно и предложение г. Нокса о нейтрализации Маньчжурии и проект Цзиньчжоу–Айгунской дороги[48].

Не удивительно, что некоторые историки полагают, что именно после визита Стрета в С.-Петербург здесь окончательно утвердились в необходимости дальнейшего сближения с Японией, в противном случае под угрозу могли быть поставлены огромные средства, вложенные в строительство КВЖД и других важных хозяйственных объектов не только в Маньчжурии, но и Сибири[49].

Показательно, что в России подозрительно относились к любой американской экономической деятельности на Дальнем Востоке, а не только их планам строительства конкурирующих железных дорог. Так, американская фирма “MacArthur Brothers Company Contractors” в начале 1911 г. очень активно пыталась принять участие в строительных фортификационных работах по заказу российского министерства иностранных дел в пограничном дальневосточном регионе. Сумма контракта была не маленькой — 60 млн долл. США, и руководство фирмы для помощи в осуществлении контракта пыталось привлечь государственный департамент[50]. Оперативное указание помочь фирме в осуществлении контракта получил от заместителя госсекретаря Х. Вильсона американский посол в России У. Рокхилл[51]. Однако американскому военному атташе при посольстве, несмотря на все его старания, не удалось добыть какую-либо информацию на эту тему[52]. И только 12 июня 1911 г. российское военное министерство сообщило атташе, что оно не нуждается в сотрудничестве с американцами и будет выполнять все работы силами российских подрядчиков и рабочих[53].

Как бы то ни было, но соглашение Извольского с Мотоно поставило окончательный крест не только на плане американцев “нейтрализовать” маньчжурские железные дороги, но и на строительстве магистрали Цзиньчжоу–Айгунской. В Белом доме не сразу смирились со своим поражением и некоторое время по инерции продолжали оказывать давление на высокопоставленных китайских чиновников. Но после июля 1910 г. даже наиболее убежденным оптимистам из числа сторонников “долларовой дипломатии” в Белом доме стало ясно, что в схватке за железные дороги в Северном Китае победителем вышла Россия, поддержанная Японией.

После провала плана “интернационализации” маньчжурских железных дорог, неспособности воспрепятствовать России в установлении своих собственных правил гражданского управления в зоне отчуждения КВЖД и, наконец, неудачи со строительством Цзиньчжоу–Айгунской железной дороги правительство Тафта стало изыскивать новые пути для укрепления своих финансово-экономических позиций в Китае.

В связи с тем, что рухнули все попытки Белого дома привлечь союзников к борьбе против русско-японского блока, твердо защищавшего свои позиции в Северном Китае, американская администрация попыталась было вновь вернуться к позабытой идее Берлина о создании тройственного германо-американо-китайского союза на Дальнем Востоке. Между Германской империей и Соединенными Штатами начался интенсивный обмен мнениями по поводу проведения согласованной внешней политики на Дальнем Востоке[54].

Вильгельм II всегда охотно шел на подобное сближение, пытаясь таким образом одним выстрелом сразу убить двух или даже трех зайцев. Оно не только давало перспективу на более тесное экономическое сотрудничество между двумя странами, но и могло привести к нейтрализации США как возможного союзника Антанты, что становилось всё более вероятным ввиду крепнущих с каждым годом связей между Вашингтоном и Лондоном. Нельзя сбрасывать со счетов и стремление немцев путем сближения с Белым домом укрепить свои не очень сильные экономические и политические позиции в цинском Китае, прежде всего, за счет поставок вооружения местной армии.

В Вашингтоне же с помощью такой конфигурации попытались на этот раз развернуть борьбу за проникновение не в Северный, а в Центральный Китай. В этом регионе Поднебесной империи в те годы протекала острая борьба между крупнейшими европейскими банками вокруг строительства сети железных дорог. Однако там уже завоевал прочные позиции англо-франко-германский банковский консорциум, созданный для финансирования железнодорожного строительства в долине реки Янцзы. В него входили Гонконг-Шанхайский банк, Британо-Китайская корпорация и Китайская центральная железнодорожная корпорация от Англии, французскую сторону из восьми банков возглавил Индо-Китайский банк, а германскую — Германо-Китайское железнодорожное общество, организованное синдикатом немецких банков с Германо-Азиатским банком во главе[55]. Поглощенная делами в Маньчжурии, Россия не изъявила желания принять участие в консорциуме, но внимательно следила за развитием ситуации в долине р. Янцзы близ границ собственной зоны интересов.

Так, американский капитал оказался обойденным не только в поделенном между Японией и Россией Северо-Востоке, но и в центральной части Китая. Такое положение для Белого дома было нетерпимым и оскорбительным. С протестом против вытеснения американцев из долины р. Янцзы выступили самые влиятельные лица в Вашингтоне. Не остался в стороне и сам президент Тафт. Он отправил личное послание регенту китайской империи маньчжурскому принцу Чуню с требованием обеспечить участие в консорциуме и американского капитала.

В конечном итоге американцам удалось добиться их включения в состав консорциума, но это произошло лишь в мае 1910 г., причем благодаря лишь поддержке со стороны немцев[56]. Так в ноябре того же года в связи с присоединением американских банков в составе дома Морганов, Гарримана, “First National Bank”, “National City Bank” и “Kuhn, Loeb & Co” тройственный союз превратился в четвертной. Вскоре между участниками консорциума начались острые противоречия, вызванные недовольством одних участников привилегированным положением других. В Вашингтоне не скрывали, что хотели бы получить поддержку англо-французского капитала для вытеснения России и Японии из Северо-Восточного Китая. Однако ни Париж, ни Лондон не мог допустить, чтобы из-за этого консорциума ослабли бы союзнические отношения как между Англией и Японией, так и между Францией и Россией. В марте 1911 г. в ответ на представление русского посла в Париже относительно планов консорциума в Маньчжурии французское министерство иностранных дел, например, заверило, что “правительство республики примет участие лишь в такой операции, которая будет считаться с законными интересами союзных и дружественных ему государств”. Как бы то ни было, но, кроме как на немцев, на Дальнем Востоке американцам не на кого было опереться.

Однако идея совместного отпора амбициям России на Дальнем Востоке к этому времени постепенно стала терять популярность в немецком внешнеполитическом ведомстве. Там после ноябрьской встречи 1910 г. германского и российского императоров в Потсдаме затеяли сложную игру по отрыву России от Антанты. Зондирование по этому поводу длилось до августа 1911 г., а потому немцы сочли за благо не осложнять двусторонние отношения из-за Китая. Свидетельством этого стал отказ Берлина подписать предложенный Вашингтоном некий совместный “третейский” договор с Китаем. По мысли немцев, это было не что иное, как стремление американцев вовлечь их в бесплодную борьбу с Россией и Японией на Дальнем Востоке. Именно поэтому германский статс-секретарь Кидерлен-Вехтер отверг исходящее от Нокса предложение о заключении “третейского” соглашения. Более того, германская дипломатия в условиях обострения ситуации на Балканах была, наоборот, заинтересована во все большее вовлечение России в дальневосточные дела, что отвлекало ее силы от западной границы.

Кроме того, в Берлине не были уверенны в том, что их американские партнеры не оставят немцев в одиночестве на Дальнем Востоке в самый неподходящий момент. Так имперский посол в Вашингтоне И. Берншторф в декабре 1910 г. сообщал канцлеру Т. Бетман-Гольвегу о том, что в США, касательно союза с Китаем, “не хотят идти далеко потому, что это может сильно обострить противоречия с Японией, а никакой здравомыслящий человек не хочет начать войну с Японией, прежде чем не будет полностью завершено строительство Панамского канала, а также гаваней и доков на Западном побережье Соединённых Штатов”[57].

К 1911 г., однако, интерес к Китаю стали терять не только Германия, но и США. Начавшая в тот год в Поднебесной империи Синхайская революция поставила под вопрос суверенитет и территориальную целостность монархии, и в Вашингтоне значительно ослабили внимание к Пекину, ни о каком союзе с ним уже не могло быть и речи, а все денежные вливания туда были поставлены под угрозу.

О том, что дальневосточная тематика стала постепенно терять актуальность в двусторонних отношениях, свидетельствует и содержание бесед американского посла Гайлда с российскими официальными лицами. Так, беседуя с ним в августе 1911 г., российский премьер-министр П.А. Столыпин лишь вскользь поднял тему маньчжурских дорог. Американец же, согласно данным ему госсекретарем инструкций, лишь ответил, что “в настоящее время ничего не может предложить ему нового”, но, с другой стороны, “рад опровергнуть” сообщения некоторых российских газет о том, будто его страна вооружает китайскую армию. Столыпин согласился и с разъяснениями посла о том, что США только “желают абсолютного равенства возможностей для всех в Китае и честной игры для самого Китая”[58].

О позитивных изменениях в общем характере русско-американских отношений, в том числе и касательно перспектив двустороннего сотрудничества в Китае, на наш взгляд, свидетельствует “Меморандум об отношениях с Россией”, представленный государственному секретарю 3 июня 1911 г. высокопоставленным дипломатом Макмареем. Автор меморандума вернулся из С.-Петербурга, где по заданию ближневосточного и дальневосточного департамента госдепа “тщательно исследовал” состояние и перспективы русско-американских отношений на данном этапе. Этот документ достаточно интересен, и представляется целесообразным остановиться на нем несколько подробней.

“Сейчас после нескольких лет отчуждения очень важное время в отношениях между Соединёнными Штатами и Россией, потому что народ, кажется, предрасположен от предубеждений против нас, а имперское правительство сделало предложения, которые указывают на его надежду возвратиться к более сердечному пониманию”, — пишет автор меморандума. Макмарей полагал, что русские намного лучше знают Америку, чем американцы Россию, и чувствуют, что между двумя народами много общего: это и схожесть характеров, и общность идеалов, ибо оба народа почти одновременно освободились от рабства и начали строить общество на новых началах равенства. Объединяет страны и похожее географическое положение: обе страны обширны и вынуждены осваивать новые территории, выстраивать современные коммуникации; и Россия и США обладают огромными природными ресурсами. Однако этому чувству общности был нанесен серьезный удар со стороны американцев в годы русско-японской войны, когда Вашингтон занял позицию “недружественного нейтралитета”, а страну захлестнули “истеричные антирусские чувства”. Эти чувства не угасли и после заключения Портсмутского мира, когда значительная часть американцев “идентифицировала себя с антиправительственным движением” и распространяла клеветнические измышления о ситуации в России.

По мнению автора, подобная клеветническая политика американских средств массовой информации продолжается и по сей день: совершенно замалчиваются проводимые в стране позитивные финансовые, аграрные, политические реформы, зато вся пресса США периодически пестрит сообщениями о погромах, переданными информационными агентствами из Берлина или Вены, но обозначенными как идущими с места событий из С.-Петербурга, Москвы или Киева. При этом ни одно из опровержений американских корреспондентов “Associated Press” из России о том, что информация этих берлинских борзописцев есть не что иное, как дешевая фальшивка, никогда не попадает в заокеанскую прессу. В результате отношения между США и Россией значительно ухудшились, а министр А.П. Извольский испытывает личную неприязнь к Америке и американцам.

“Подозрение и недоверие” — так охарактеризовал автор меморандума состояние русско-американских отношений и в качестве примера привел политику Соединенных Штатов в отношении России на Дальнем Востоке. Не стоит удивляться, что Россия — страна, которая имеет жизненно важные интересы на своих непосредственных границах в Китае, весьма ревниво отнеслась к планам строительства в Маньчжурии железных дорог Америкой — недружественной и несимпатичной страной, которая даже не удосужилась провести консультации со своими российскими партнерами и полностью “игнорирует законные интересы России”. В такой ситуации последняя нашла для себя необходимым “действовать вместе с Японией для сохранения существующих тенденций в Маньчжурии”, отсюда и их приверженность статус-кво. Однако смена на посту министра иностранных дел подозрительно относившегося к США А.П. Извольского на человека с более открытыми и свободными взглядами Сазонова открывает для двух стран новые возможности для взаимовыгодного сотрудничества в самых разных сферах, и этот благоприятный момент, по мнению американского дипломата, не следует упустить.

Подводя итог анализу состояния русско-американских отношений, Макмарей высказал и ряд практических рекомендации в отношении дальневосточной политики США. Они сводились к следующему: для сохранения китайского суверенитета и равенства возможностей в этой стране американское правительство должно действовать не против какой-либо державы или держав, а в общих с ними интересах; помогая проводить Китаю денежно-финансовую и другие административные реформы, американское правительство должно, прежде всего, способствовать экономическому развитию как Китая, так и других заинтересованных держав; американское правительство должно выступить за честное участие и сотрудничество всех держав, имеющих коммерческие интересы в Китае, и призвать Китай скрупулезно выполнять все свои договорные обязательства, а заинтересованные страны воздержаться от агрессивных действий в отношении своих партнеров[59].

Важно отметить, что меморандум Макмарея не постигла судьба многих документов, подготовленных экспертами — знатоками своего дела: он не исчез безвозвратно в “долгих ящиках” многочисленных помощников госсекретаря, не оказался в мусорной корзине для бесполезных бумаг. Нокс внимательно прочитал меморандум и немедленно переправил послу в России с тем, чтобы тот “благоразумно использовал его в разговорах с ответственными русскими чиновниками”[60].

Хочется подчеркнуть, что Макмарей был не единственным американским дипломатом, который выступал за сотрудничество с Россией на Дальнем Востоке. Посол У. Рокхилл писал, например, 21 января 1911 г. госсекретарю: “Российское дружелюбие и сотрудничество на Дальнем Востоке представляется крайне важным, и их ценность будет постоянно расти в связи с японской экспансией. Россия является также одной из держав, которая может потенциально оказать полезное содействие нашей политике в Маньчжурии”[61].

К началу осени 1911 г. стала смягчаться и позиция России в отношении США. Вскоре после убийства П.А. Столыпина новый российский премьер-министр В.Н. Коковцов принял спешно возвратившегося из Женевы американского посла. По сообщению последнего, новый премьер “высказал искреннее желание сотрудничать с Соединенными Штатами и выказал крайнее дружелюбие”. Официальный прием быстро превратился в дружественную беседу, в ходе которой Коковцов подчеркнул, что он очень бы хотел, чтобы вопрос о китайских железных дорогах решился бы до конца года[62].

Как бы то ни было, но Белый дом так и не смог при помощи мощного финансово-промышленного капитала своей страны занять господствующее положение в Китае, вытеснить из Маньчжурии Россию. Это было весьма болезненной неудачей американской внешней политики и никак не способствовало росту доверия между Вашингтоном и С.-Петербургом.

Впрочем, после того, как в ноябре 1912 г. Тафт проиграл президентские выборы и вынужден был уступить место в Белом доме своему преемнику В. Вильсону, которого значительно меньше интересовал далекий революционный Китай, дальневосточные проблемы в русско-американских отношениях отошли на второй план и потеряли свою прежнюю остроту.