Вудро Вильсон в американской внешнеполитической традиции

В.В. Согрин

Согрин Владимир Викторович — доктор исторических наук, профессор, руководитель Центра североамериканских исследований. Институт всеобщей истории РАН, главный редактор журнала “Общественные науки и современность”, главный редактор журнала “Новая и новейшая история”.

Вудро Вильсон, вступая в президентскую должность 4 марта 1913 г., ставил целью сосредоточиться на внутриполитических реформах. Они проводились. Но по воле истории новый президент вошел в нее, в первую очередь, как творец новой внешней политики США. По поводу нее американские историки спорят до сих пор. Достижение консенсуса вряд ли возможно, поскольку Вильсона традиционно считают основателем внешнеполитического идеализма, а исследователи разделяются на “реалистов” (критиков идеализма) и “идеалистов” (сторонников Вильсона).

Среди авторитетов школы реализма — Дж. Кеннан, Р. Осгуд, Г. Киссинджер[1]. Их критическая концепция состоит в том, что “идеалист” Вильсон не соразмерял выдвинутую им программу либерально-демократического миропорядка с возможностями США, расколом мира на противоборствующие и непримиримые государства и интересы, и она была обречена остаться высокопарной утопией. На современном этапе оригинальную концепцию реалистической критики развивал Л. Амбросиус[2]. Он видел (на мой взгляд, справедливо) неустранимое противоречие между создаваемым Вильсоном проектом глобального миропорядка на основе американских либерально-демократических ценностей и органичным культурно-цивилизационным плюрализмом государств и народов.

Оппоненты “реалистов” доказывали, что в высоких идеальных мотивах Вильсона ничего утопичного не было[3]. Позитивная интерпретация внешней политики Вильсона получила “свежее дыхание” после окончания в начале 1990-х гг. холодной войны[4]. На Вильсона взглянули по-новому: разве не он заложил основы стратегии, приведшей к счастливому либерально-демократическому (по-американски) завершению истории? Апологеты Вильсона “отодвинули” критиков-реалистов и, уж, конечно, историков-ревизионистов (последние видели смысл внешнеполитических новаций Вильсона в сокрушении народных социальных революций и утверждении американской имперской гегемонии в мире)[5].

В американской внешнеполитической традиции в качестве основателей двух соперничающих школ и стратегий внешнеполитических целей и поведения — реализма и идеализма — традиционно считаются Теодор Рузвельт и Вудро Вильсон. Рузвельт олицетворяет реализм, а Вильсон идеализм. На наш взгляд, при ближайшем рассмотрении внешнеполитической идеологии и практики двух влиятельных политиков обнаруживается, что непроходимой пропасти между ними не было, а реализм и идеализм являлись различающимися средствами достижения единой цели расширения американского внешнеполитического влияния. Но верно и то, что Рузвельт полнокровно выпестовал реализм, а Вильсон — идеализм.

И Рузвельт, и Вильсон были твердыми приверженцами и выразителями американского мессианизма. Оба верили, что США, цивилизации исключительной, предопределено распространять демократию в мире. Оба были убеждены, что американская промышленность и сельское хозяйство могут успешно развиваться, только активно расширяя присутствие на мировых рынках, что американский флаг должен или прокладывать дорогу коммерции, или следовать за ней по пятам. Это был постулат неразделимости экономической и политической экспансии. Также обязательной являлась экспансия идеологическая и культурная. Только триада — экономика, политика, идеология — могла полнокровно и гармонично обеспечить американское мировое лидерство.

Оба верили в разделение народов и рас на “высшие” и “низшие”. В избранный высший народ включали американцев и англичан, сменив в отношении Великобритании предшествующее враждебное отношение своей страны на дружбу, но теперь уже явно нацеливаясь на изменение старшинства среди двух сестер. Старшинство должно было перейти к Америке. Учить “низшие” народы демократии было долгом обеих сестер. Одного примера было недостаточно. Обучать часто нужно было непосредственно, прибегая к разнообразным, в том числе жестким формам и способам государственно-политического контроля. И Рузвельт, и Вильсон верили в целительные свойства демократии американского образца: будучи распространенной в мире, она станет главной гарантией вечного мира и дружбы народов.

Оба политика были убеждены, что американская гегемония должна выйти за континентальные рамки и за пределы Западного полушария. В 1900 г. В. Вильсон, тогда еще профессор Принстонского университета, изъяснился определенно:

Мир превратился в единое целое; каждая его часть является соседом всех других. Никакая нация не может дольше отгораживаться от других… Долгом Соединенных Штатов становится участвовать во всем этом, стремясь к открытию и трансформации Востока… Востоку суждено стать открытым и трансформированным, хотим мы этого или нет; стандарты Запада должны быть привнесены в него; нации и народы, которые пребывали в спячке столетия <...>, станут частью универсального мира коммерции и идей… Наш особый долг <...> регулировать этот процесс в интересах свободы[6].

Теодор Рузвельт, возглавивший в 1901 г. после гибели президента Уильяма Маккинли американское правительство, активно вступил в диалог с набиравшим внутри страны силу либерально-демократическим прогрессистским движением. Он был убежден, что социальный мир внутри США, стабильная внутриполитическая демократия не могут быть утверждены без использования внешнеполитического фактора, в первую очередь увеличивающихся прибылей на мировом рынке. Следовательно, внешнеполитическая экспансия являлась важнейшим механизмом решения внутренних проблем и составной частью прогрессистской социальной политики. Такой взгляд был присущ и В. Вильсону. Рузвельт в подходе к международным делам воспринял постулаты реальной политики, или, как тогда говорили, имея в виду самый известный, немецкий, ее вариант, realpolitik. В отличие от современного понимания внешнеполитического реализма, делающего упор на соразмерность используемых на международной арене средств с возможностями страны и расстановкой сил на мировой арене, в этом варианте особый упор делался на важность и целесообразность силового фактора внешней политики нации. В контексте сложившейся тогда системы международных отношений Рузвельт считал “преступным” и “глупым” уповать на мораль и переговорные механизмы и доказывал, что движущими силами национальной внешней политики являются, если воспользоваться знаменитым высказыванием его известного русского современника, “армия и флот”. Рузвельт, как и его американский современник, адмирал А. Мэхэн, подчеркивал главную роль флота и сделал все для умножения его мощи[7].

От Англии Рузвельт заимствовал доктрину равновесия сил как идеальную модель организации международной системы. Созданию выгодного равновесия сил влиятельных игроков на мировой арене США и должны были способствовать. Эта установка объясняет многие внешнеполитические действия Рузвельта. Он считал опасным чрезмерное, на его взгляд, международное возвышение России. По этой причине он поддерживал противника России во время русско-японской войны 1904–1905 гг. Но, выступая арбитром на русско-японских переговорах 1905 г. в американском Портсмуте, Рузвельт, опасаясь уже чрезмерного усиления Японии, сдерживал ее завышенные (в первую очередь о непомерной контрибуции) требования. Его целью было равновесие сил, соперничавших на Дальнем Востоке[8].

С начала ХХ в. Рузвельт с нараставшей тревогой следил за военной мощью и экспансионизмом Германии. С началом Первой мировой войны он сокрушался по поводу приверженности американского народа нейтралитету и, расходясь в данном случае и с американскими избирателями, и с занявшим президентское кресло Вильсоном, считал целесообразным незамедлительное вступление США в войну на стороне Антанты[9].

Именно в годы Первой мировой войны внешнеполитические взгляды Рузвельта и Вильсона разошлись радикально. Вильсон сформулировал полновесную доктрину либерального интернационализма, а Рузвельт твердо придерживался realpolitik. Но до того внешнеполитические разногласия между двумя политиками были далеко не столь серьезны. Вильсон в большей мере, чем Рузвельт, подчеркивал роль морального фактора во внешней политике. Но, как и последний, решающее значение отводил “целесообразности”. На рубеже веков Вильсон, как и некоторые другие представители Демократической партии, выступал против аннексии Филиппин и приобретения колоний, но в 1903–1904 гг. причислил себя к “империалистам” и отказался от участия в Антиимпериалистической лиге[10].

Внешнеполитические цели Рузвельта и Вильсона не противоречили, а соответствовали мотивам прогрессистского движения и Прогрессивной эры. В прогрессистском движении были и антиимпериалисты, но не они выражали ее генеральную линию. Последняя заключалась в нацеленности на экономическую и политическую экспансию с особым подчеркиванием важности и целесообразности распространения в мире американской демократии, отождествлявшейся с универсальной. Интеллектуалы и политические лидеры прогрессистского движения не стеснялись называть Америку “империей”, но неизменно с эпитетами “демократическая” и “прогрессивная”. Такая империя не могла быть создана ни одной европейской страной, ибо даже Англия не обладала образцовой демократией[11].

В прогрессистском движении, как и в США в целом, были налицо разногласия по поводу методов американского экспансионизма и мессианизма. Пик разногласий пришелся на 1898 г. и последующие два-три года. Зримо они отразились в спорах по поводу экспансии между Республиканской и Демократической партиями. Республиканцы были главными глашатаями экспансионизма, именно Республиканская партия провозгласила необходимость активной борьбы за тихоокеанские, азиатские, латиноамериканские рынки, отстаивала программу большого флота, требовала аннексии опорных пунктов в Тихом океане и Карибском бассейне, в первую очередь Гавайских островов, Филиппин, Пуэрто-Рико, Самоа. То есть она, по сути, одобрила классический вариант имперской политики, включавшей приобретение колоний и прямое административное управление ими. Демократическая партия по этой причине критиковала ее за “империализм”, а себя империалистической не считала. Более того, Демократическая партия называла себя антиимпериалистической, поскольку отвергала захват Гавайев, Самоа, Филиппин[12].

На поверку Демократическая партия была также экспансионистской, но ее мессианизм и экспансионизм означали оформление матрицы нового, неформального империализма, утверждающего гегемонию в мире без колониальных завоеваний и административно-правового господства в подконтрольных странах. Экспансионизм демократов не ослабевал, а укреплялся по той причине, что, конкурируя с республиканцами в борьбе за власть, партия не могла игнорировать мнение большинства избирателей, склонявшегося в пользу имперской политики в любом, даже в классическом колониальном варианте.

Американская колониальная империя была создана в течение пяти лет с 1898 по 1903 г. Попытки завоевать колонии предпринимались и раньше, но оказывались неубедительными и половинчатыми. Но в 1898 г. час американской колониальной империи пробил. США, победив Испанию в течение полугода, принудили некогда могущественную европейскую монархию подписать в декабре 1898 г. в Париже мир, который означал крах испанской империи и создание из ее останков, переданных США, новой, уже американской, колониальной империи. Испания уступила США Пуэрто-Рико, Гуам и, что особенно важно, Филиппины. Кубе в соответствие с Парижским миром была предоставлена независимость. Но США, исходя из своего давно отточенного аргумента, что “отсталую” или “младенческую” государственность необходимо длительно подготавливать к самостоятельному республиканско-демократическому правлению, убедили кубинское руководство в необходимости принятия американского протектората[13].

Создав в короткий срок колониальную империю, США в дальнейшем новых колоний не приобретали. В сравнении с имперскими приобретениями европейских стран, американские выглядели скромно. Почему? Ответ У. Лафибера: “Американцам нужны были не территории, а рынки”[14], представляется реалистическим, но не исчерпывающим. Действительно, рынки были главной целью американской экспансии. Но отказ от дальнейшей борьбы за колониальные владения являлся также следствием реалистических расчетов занявшего в 1901 г. президентское кресло Т. Рузвельта, как и его окружения. США накопили достаточно сил для того, чтобы сокрушить Испанскую империю и отнять ее колонии. Но соперничать за передел мира с Великобританией, Францией и Германией им было не под силу. Кроме того, опыт колониального “обустройства” Филиппин показал, что поддержание колониального режима даже на небольшой территории требовало жертв, к которым американские избиратели не были готовы.

Реалист Рузвельт сосредоточился на утверждении господства США в Латинской Америке. Рузвельт начал использовать “большую дубинку” в политике Соединенных Штатов в Латинской Америке после вступления в 1901 г. в должность президента. В декабре 1904 г. в послании конгрессу США он отчеканил развернутое дополнение (королларий) к доктрине Монро. В нем утверждалось, что европейские державы при любых разногласиях и конфликтах с латиноамериканскими странами не имеют права прибегать к силовым методам. Функция “международной полицейской силы”, т.е. улаживания споров, прибегая к принуждению и силе, принадлежит США и только США[15]. В королларии были положения, явно отсутствовавшие в оригинале доктрины Монро. Рузвельт наделял США правом не только препятствовать нежелательным действиям европейских стран в Латинской Америке, но и правом наказывать сами латиноамериканские страны за неправильные (“нецивилизованные”) действия как во внутренней, так и во внешней политике.

Во всех случаях целью была политическая стабильность, обеспечивавшая сохранение и динамичное упрочение в регионе американских экономических позиций. Господство в Центральной Америке сочетало силовое навязывание собственных интересов с данайским “дарением демократии”. Классическим примером стало утверждение американской монополии на строительство и владение Панамским каналом, достигнутой при помощи “дарения” жителям Панамы права на независимость и государственность.

За строительство канала шло острое соперничество. К началу века США смогли оспорить его у англичан и французов. Затем Конгресс США после жарких дебатов предпочел для строительства канала Колумбию вместо Никарагуа. Колумбийская власть вступила в жесткий торг с американцами по поводу цены предложенной ей сделки. Тогда Рузвельт, назвав колумбийских правителей “бандитами”, санкционировал переговоры с повстанцами из небольшой колумбийской провинции Панамы, добивавшимися отделения и независимости. Повстанцам были обещаны свобода и демократия, затем были посланы корабли и морская пехота, пресекшие попытки Колумбии расправиться с сепаратистами. Четвертого ноября 1903 г. панамские революционеры провозгласили свою провинцию независимой республикой, а США незамедлительно признали ее. Независимому республиканскому правительству Панамы были вручены за право строительства Соединенными Штатами и владения каналом 10 млн долл. (столько же было ранее обещано строптивому колумбийскому правительству). США получали концессию на право владеть в течение ста лет выделенной территорией и каналом (с выплатой ежегодной арендной платы в сумме 250 тыс. долл.). Строительство канала было завершено через 10 лет.

Вудро Вильсон, вступив в президентскую должность в результате победы на выборах 1912 г., декларировал принципы президентской внешней политики сразу после инаугурации. Они назывались многими публицистами и историками “морально-миссионерской дипломатией”. В ее основе, утверждал Вильсон, должны лежать не материальные интересы, а мораль. Добросовестное соблюдение принципов морали возможно в отношениях с теми латиноамериканскими правительствами, декларировал Вильсон, которые получают власть в результате свободных выборов, поддерживают республиканскую конституцию, признают иностранные долги, ведут себя цивилизованно как внутри страны, так и на международной арене. Высокие моральные требования США предъявляют не только к соседям, но и к себе[16].

Сразу после этого Вильсон попытался подкрепить декларации делами. Уже в марте 1913 г. он осудил “дипломатию доллара” в Китае, поскольку банковский консорциум, в котором приняли участие американские финансисты, ущемлял суверенитет этой страны. В 1914 г. президент поддержал демократическую революцию в этой стране, высказавшись в том духе, что она соответствует американским образцам. Вообще Вильсон выказал приверженность народной революции в том варианте, в каком она одобрялась американской Декларацией независимости 1776 г.[17] В мае 1913 г. начались переговоры с Колумбией с целью урегулировать конфликт, вызванный отделением от нее Панамы с благословения Т. Рузвельта. Через год был подписан договор, в котором США выражали “искреннее сожаление” по поводу событий 1903 г. и обещали выплатить Колумбии за причиненный ущерб 25 млн долл. Взбешенный Т. Рузвельт назвал договор “преступлением против Соединенных Штатов, атакой на американскую честь”[18].

Другим известным примером “морально-миссионерской дипломатии” и одновременно ее глубокой противоречивости явилась политика в Мексике. Эта крупная латиноамериканская страна пребывала в состоянии перманентного политического хаоса. В 1911 г. после отставки престарелого президента — диктатора П. Диаса его место занял один из руководителей мятежников. США признали новое правительство. Но оно стало ограничивать интересы иностранных нефтяных компаний, и США выступили на стороне новой мятежной оппозиции. В феврале 1913 г. ее лидер генерал В. Уэрта занял президентское кресло. В. Вильсон, сменивший У.Г. Тафта на посту президента США, отказал в дипломатическом признании Уэрте на том основании, что тот оказался во главе Мексики незаконным образом. Вильсон настаивал на проведении в Мексике демократических выборов. На возражения оппонентов о том, что 80% мексиканцев не имеют малейшего понятия о демократии, он отвечал, что его цель как раз и состояла в приобщении к ней этих 80%. На попытки американского нефтяного бизнеса образумить президента он отвечал, что представляет интересы не корпораций, а народа США.

Вильсон начал оказывать поддержку лидеру мексиканской конституционной оппозиции В. Каррансе. В апреле 1914 г., после того как агенты Уэрты арестовали американских моряков, высадившихся в чрезвычайной ситуации в запретной побережной зоне Мексики, Вильсон испросил у Конгресса права послать в Мексику воинское соединение. Местом интервенции был выбран порт Веракрус, где, как доложила Вильсону разведка, должна была осуществиться поставка германским кораблем вооружения Уэрте. Во время операции по захвату Веракруса погибло 19 американцев и 300 мексиканцев. В августе 1914 г. поддерживаемый Вильсоном Карранса сместил Уэрту. Но и Карранса не оправдал надежд Вильсона на утверждение конституционного правления, и тогда президент США стал использовать в отношении враждующих мексиканских вождей принцип “разделяй и властвуй”. В конце 1915 г., когда один из этих вождей, радикальный популист Панчо Вилья, совершил набег на американский штат Нью-Мексико, в результате которого были убиты 17 американцев, Вильсон в целях защиты “достоинства и прав” американцев направил в Мексику 6-тысячное военное соединение. Морально-миссионерская политика Вильсона, преследовавшая цель обучить мексиканцев демократии, завершилась открытой американской интервенцией в соседнюю страну. Задачей-минимум было “достать” Панчо Вилью, а задачей-максимум — устранить и Каррансу. Ни той, ни другой решить не удалось. В 1917 г. армия США была выведена с территории Мексики.

Придя к власти, Вильсон обещал не повторять интервенций на Кубу. Но в начале 1917 г. в интересах “защиты демократии” обещание было нарушено. До вступления США в Первую мировую войну Вильсон также совершал неоднократные интервенции в Гаити и Доминиканскую республику[19]. Целью было их принуждение к выплате долгов, прекращение “президентской чехарды”, утверждение политической стабильности, благоприятствующей в первую очередь экономическим интересам американских инвесторов и корпораций. Подводя итоги латиноамериканской политики Вильсона, один из наиболее авторитетных современных исследователей его внешней политики писал:

Исповедуя концепцию многостороннего панамериканизма, Вильсон совершал односторонние интервенции в Латинскую Америку. Он вторгся в большее количество стран, нежели кто-либо из его предшественников в Белом доме. Осудив “долларовую дипломатию”, он вместе с тем в полной мере защитил экономические и торговые интересы США в регионе. Он также признавал стратегическое значение Карибов и жизненно важного Панамского канала… Его реальной целью был контроль над регионом, а не демократия или цивилизованный порядок[20].

Разразившаяся 1 августа 1914 г. Первая мировая война повлекла, хотя и не сразу, серьезные изменения во внешнеполитической стратегии США. Сначала США заявили о своем нейтралитете. Он продолжался до апреля 1917 г., когда Соединенные Штаты вступили в войну на стороне Антанты. Эта дата формально является разграничителем двух этапов позиции Соединенных Штатов в мировом конфликте. Но фактически позиция страны стала меняться качественно с конца 1916 г. после победы Вильсона на президентских выборах, когда он “освободился” от предвыборных обещаний и стал “разворачивать” нацию в стороны союза с Антантой.

На первом этапе Вильсон последовательно уповал на уже традиционную для США роль арбитра внешнеполитических конфликтов, демонстрируя веру в возможность собрать антагонистов за столом переговоров и достичь “мира без победителя”. Его ближайший советник полковник Э. Хауз беспрерывно перемещался по европейским столицам, пытаясь реализовать “сверхзадачу” миролюбивой сверхдержавы. В США главным оппонентом Вильсона выступал Т. Рузвельт, считавший, что страна должна, исходя из стратегических расчетов, выступить на стороне Антанты, вооружаться и наносить ущерб германскому агрессору.

Кто занимал реалистическую позицию в этом споре: Рузвельт, приверженец “баланса сил” и realpolitik, или Вильсон, которого европейские державы считали безнадежным и опасным утопистом? Приведу аргументы, свидетельствующие, что Вильсон трезво осмысливал как национальный интерес США, так и их реальные возможности. Большинство американской нации твердо выступало за нейтралитет, неучастие в каких-либо союзах и невмешательство в “разборки” европейских сверхдержав. Проигнорировав мнение большинства в демократической стране, Вильсон не имел никаких шансов удержаться у власти. “Идеалист” не стал это делать и осенью 1916 г. успешно переизбрался на второй срок. Его избиратели отблагодарили президента прежде всего за то, что тот “удержал нас от войны”. Вильсон обосновывал отказ США от включения в войну при помощи традиционных для американского изоляционизма рассуждений, но время от времени позволял себе мысли, которые звучали более радикально, перекликаясь с леворадикальной критикой. Вильсон считал, что обе воюющие стороны отстаивают несправедливые империалистические цели, которые должны быть осуждены. Вставать на ту или иную сторону противоречило сути американской демократии.

Вильсон также исходил из того, что США — многоэтническая страна, и поддерживать ту или иную воюющую сторону означало бы, если воспользоваться сегодняшним политическим языком, разжигать в стране межнациональную рознь. Далее, Вильсон и его советники принимали во внимание то, что военные возможности США, в первую очередь отсутствие сильной сухопутной армии, не дают им шансов успешно и “на равных” участвовать в грандиозной войне. Поэтому Вильсон осмысливал великодержавную роль США как роль арбитра в конфликте европейских гигантов.

Но европейские гиганты к такой роли относились критически, а подчас с сарказмом и озлоблением. Каждый из них рассчитывал на победу ценой полного разгрома соперника и получения для себя реальной территориальной и иной “добычи”. Двухлетняя арбитражная роль его специального дипломатического посланника полковника Хауза в Европе закончилась полным провалом.

США от этого проиграли морально, но не материально. Уже с самого начала войны американские финансовые и промышленные корпорации, действуя по принципу “ничего личного, только бизнес”, стали с нарастающей для себя выгодой помогать обеим воюющим сторонам. В результате война способствовала дальнейшему подъему американской экономики. Соединенные Штаты также превратились из должника Европы в ее, да и всего мира, главного кредитора. Не только их промышленность, но также и финансы прочно утвердились на ведущей позиции в мире.

Конфликтующие европейские державы, приобретая американскую продукцию для себя, категорически возражали против того, чтобы Америка также поставляла ее и противнику. Их правительства, чтобы заблокировать американские поставки врагу, принимали соответствующие решения. Американцы такими решениями возмущались и продолжали с риском для себя осуществлять выгодные поставки в государства-соперники. Лидеры США решительно осуждали попытки “поставить весь мир на колени” со стороны как Германии, так и Англии (на море господствовал флот этих двух держав, а другие воюющие государства американцам не угрожали). Но достаточно быстро выяснилось, что наиболее агрессивно вела себя Германия, чьи подлодки безжалостно топили неугодные мирные суда. После того как 7 мая 1915 г. германская подлодка потопила английский пассажирский лайнер “Лузитания”, на котором находились 128 граждан США, в американском общественном мнении резко усилились антигерманские настроения. В последующем они только нарастали. Ни правительство США, ни финансово-промышленные магнаты не могли игнорировать реальных различий в военной стратегии Германии и Англии (последняя пассажирских судов не топила). Экономические и стратегические соображения также склоняли американский бизнес к гораздо более тесному сотрудничеству со странами Антанты. В 1914–1916 гг. экспорт США в страны Антанты вырос в 4 раза, а в Германию и Австро-Венгрию сократился в 150 раз. В 1916 г. экспорт в страны Антанты составил 3,2 млрд долл., а в Германию и Австро-Венгрию лишь 1,1 млн долл[21].

Уже на том этапе Вильсон вынашивал и высказывал мысль о более активном воздействии США на мировую войну. В июле 1916 г. он сформулировал нечто наподобие закономерности: “<...> тот, кто финансирует мир, должен… управлять им”[22]. Еще раньше, в мае 1916 г., в принципиально важном выступлении перед американской “Лигой принуждения к миру” Вильсон, впервые заявив о приверженности идее коллективного руководства послевоенным миропорядком, выдвинул три принципиальные идеи нового внешнеполитического мышления. Во-первых, каждый народ имеет право на самоопределение. Во-вторых, малые страны имеют право на политическое равенство с крупными. В-третьих, мир имеет право использовать средства, необходимые для предотвращения агрессии[23]. Размышляя о принципах нового миропорядка, Вильсон явно имел в виду принципы американской Декларации независимости и Конституции США. То есть это должен был быть Рах Americana. Только американские идеалы, положенные в его основу, могли стать гарантией вечного мира и дружбы народов и держав. США не могли не стать его гегемоном. Вильсон был убежден, что другие страны примут подобный миропорядок добровольно. Разве не естественно было принять идеалы, дарованные человечеству, как говорилось в американской Декларации независимости, “Творцом и природой”? И что могло быть лучше демократии и либерализма? Вильсон не был оригинален в следовании подобной логике. Ведь так рассуждали еще отцы-основатели американской демократии — Томас Пейн, Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин. Но их “империя разума” по-американски была все же красивой мечтой, а реально США могли вдохновлять “отставшие” народы только своим примером. Времена изменились. Вильсон захотел сотворить “империю разума” собственными руками.

Будучи в ноябре 1916 г. переизбранным в должности президента, В. Вильсон стал пытаться более решительно превращать “тайное в явное”. Выступив 22 января 1917 г. в сенате Конгресса США, он изложил американские условия мира, заключавшие радикальную перестройку мировой политики, дипломатии, отношений между странами, доктрин войны и мира. Он решительно отверг классическую доктрину “равновесия сил” как основы грядущего миропорядка. Этой системе “организованной вражды” он противопоставил систему “упорядоченного всеобщего мира”. Его основой мог стать только “мир без победы”, без аннексий и контрибуций. Его руководителем должна была стать Лига Наций, взявшая на вооружение, помимо демократии и либерализма, право наций на самоопределение, а также <...> доктрину Монро. Подняв на щит доктрину Монро, Вильсон явно давал ей собственную трактовку. Ее сутью, согласно его логике, был запрет на завоевание и образование новых колоний. Этот запрет распространялся теперь не только на Западное полушарие, как хотел Дж. Монро, но на весь мир. Вильсон провозглашал и хотел утвердить “Американизм для всего мира”[24].

Обе воюющие в Европе стороны были поражены подобными условиями мира. В их секретных документах был зафиксирован “передел мира” и дележ добычи победителями. Они сражались и приносили жертвы отнюдь не ради “мира без победы”, без аннексий и контрибуций. Германия, решив показать “кто есть кто” в этой войне, объявила с 1 февраля 1917 г. неограниченную подводную войну. Третьего февраля США разорвали с ней дипломатические отношения. В феврале английская разведка перехватила и опубликовала телеграмму министра иностранных дел Германии, посланную 16 января германскому послу в Мексике и предназначенную для передачи президенту этой страны. Мексике обещалась финансовая поддержка и помощь в возвращении территорий, отнятых у нее США, в обмен за союз с Германией против Соединенных Штатов. Если добавить к этому, что в марте германские подлодки потопили около 10 мирных американских судов, можно понять, почему неприязнь к “варварской автократии” переросла в США в ненависть.

Второго апреля в Конгрессе США Вильсон заявил, что Германская империя навязала войну “правительству и народу Соединенных Штатов”. Ответ должен быть адекватным — вступление в войну с Германией. Задача не исчерпывалась победой над Германией. Это была война против “автократии”, и ее целью являлось “спасение мира для демократии”[25]. Среди всех стран Антанты, не говоря об ее противниках, США оказались единственной страной, провозгласившей подобную цель вступления в войну. Да и во всей истории войн подобная цель провозглашалась впервые. Но Германия была не единственной автократией, участвовавшей в войне. В рядах Антанты была другая крупнейшая, по представлениям США, европейская автократия — Россия. К удаче Вильсона за несколько недель до его военного послания Конгрессу в России свершилась Февральская демократическая революция. Вильсон с энтузиазмом заявил, что Россия не была органичной автократией, а являлась “демократией по зову сердца”[26]. Теперь Антанту в целом можно было характеризовать как защитницу демократии. Война уже не была несправедливой с обеих сторон, как доказывал Вильсон на первом ее этапе. 6 апреля 1917 г. Конгресс США одобрил решение президента о вступлении страны в войну.

США начали войну в качестве ассоциированного члена Антанты, сохраняя самостоятельность. Они располагали третьим по мощи военно-морским флотом (после Англии и Германии), но немногочисленной — 134 тыс. человек — и слабо обученной сухопутной армией. Благодаря принятию в мае 1917 г. закона о всеобщей воинской повинности численность армии к концу войны была доведена до 4 млн человек. Она приступила к непосредственным военным действиям против Германии только в мае 1918 г., после и в значительной мере по причине выхода из войны России, заключившей в марте односторонний Брестский мир с Берлином. В сентябре-ноябре американцы добились реальных военных успехов против германской армии, поспособствовав победе Антанты. За полгода они потеряли более 120 тыс. убитыми и умершими и более 230 тыс. ранеными[27].

Для Вильсона огромное значение в 1917–1918 гг. сохраняла дипломатия, направленная на утверждение США в качестве главного стратега нового мироустройства. Как и прежде, его программа отличалась от планов Англии и Франции. Вильсон не отчаивался. В письме своему главному европейскому дипломату Э. Хаузу он проявлял оптимизм: “Англия и Франция не имеют тех же взглядов на мир, которые свойственны по известным причинам нам. Когда война окончится, мы сможем заставить их думать по-нашему”[28]. Но события преподносили неожиданные сюрпризы. Главный — со стороны третьего ведущего участника Антанты, России. Февральская демократическая революция, вызвавшая эйфорию в США, летом-осенью 1917 г. переросла в революцию социалистическую. К власти пришли В.И. Ленин и партия большевиков. В.И. Ленин попытался перехватить у Вильсона инициативу переустройства мира в свои руки и вступил в бескомпромиссное противоборство с либерализмом и капитализмом. В ноябре 1918 г. он обнародовал программу мира, которая, в отличие от вильсоновской, стала без промедления воплощаться в жизнь. Были обнародованы секретные планы стран Антанты, свидетельствовавшие об их антидемократических планах колониальных переделов и захватов. Начались односторонние переговоры с Германией с целью выхода России из войны. Народам Российской империи было гарантировано право на самоопределение. Вильсону теперь противостояли не только консервативные союзники из Англии и Франции, но и леворадикальный революционер В.И. Ленин с его идеей мировой коммунистической революции, вызвавшей энтузиазм среди части как европейских, так и не европейских левых партий и народных низов.

Ленин был признан (но не сразу[29]) наибольшим злом. Он и большевики были объявлены “германскими агентами”, а поддержавший их русский народ превратился из “демократа по зову сердца” в “неразумное дитя”[30]. Вильсон продолжил идеологическую дискуссию с Лениным при помощи “14 пунктов”, оглашенных в Конгрессе США 8 января 1918 г. Концептуально они не отличались от прежней вильсоновской программы мира[31]. Но были более конкретны, в первую очередь в отношении европейских стран[32]. Это, действительно, был ответ не только и уже не столько европейскому консерватизму, сколько левому радикализму.

“14 пунктов” объявляли решительное “нет” любому империализму и колониализму, провозглашали свободу морей и равенство доступа всех на мировой рынок. Этим миропорядком должна была руководить Лига Наций. Большинство конкретных пунктов касались обустройства послевоенной Европы. Франции должны были быть переданы Эльзас и Лотарингия, отнятые у нее в 1871 г. Германией. Бельгии возвращался суверенитет. Народам Австро-Венгрии гарантировалась максимально возможная автономия (но не право на самоопределение, что вытекало из прежней программы Вильсона). Сербии и Румынии — независимость, народам Османской империи — максимально возможная автономия. Польше — независимость с выходом к морю. “Российской сестре” гарантировался полный суверенитет и равные права в мировом сообществе.

“14 пунктов” Вильсона позиций русского большевизма ничуть не ослабили. Антанта явно “теряла” Россию. Ход российской истории было решено повернуть вспять с помощью интервенции. Американские войска численностью около 13 тыс. человек были введены в Россию летом 1918 г. Мотивы “идеалиста” Вильсона при этом определенным образом отличались от мотивов руководителей Англии, Франции и Японии. Он опасался включения российского Дальнего Востока в сферу влияния Японии, а европейской части России в сферу влияния Англии и Франции. Согласно выводу В.В. Романова, “он предпочитал видеть Россию либеральной, но не расчлененной”[33]. Вильсон заявил о невмешательстве во внутриполитическое развитие России. Но в действительности встал на сторону антибольшевистских сил. Вместе с тем, их поддержка сдерживалась по той причине, что антибольшевистские силы России не воспринимали вильсоновской программы послевоенного мира. Политики, включая либерально-демократическую кадетскую партию, пришедшие к власти после Февральской революции, в подавляющем большинстве твердо отстаивали сохранение России в имперских границах без предоставления права на самоопределение нерусским этносам. В период Гражданской войны в России белые генералы от А. Колчака до А. Деникина исповедовали принцип нерушимости и упрочения империи, в то время как В. Вильсон поддерживал (подобно В.И. Ленину!) право нерусских народов на самоопределение (это сочеталось у Вильсона с отстаиванием территориальной целостности России в ее этнических границах). Ни либерально-консервативное Временное правительство, ни белые генералы, приверженные имперским стереотипам, не заслужили полного доверия В. Вильсона[34] в то время, когда оно было им крайне необходимо в борьбе с большевиками. Американские войска, потеряв убитыми 222 человека, были выведены из России еще до окончания Гражданской войны.

Борьба с большевистской опасностью не достигла пика, когда настало время политических баталий с англо-французскими консерваторами по поводу условий мира с поверженной Германией и ее союзниками. Страны-победительницы приступили к подведению итогов войны в январе 1919 г. в Париже. Прибывший на конференцию В. Вильсон рассматривал свою страну как внесшую решающий вклад в победу, а себя как главного миротворца, имевшего право определять стратегию и решения форума. Подобное представление поддерживалось общением Вильсона с европейским населением во время многочисленных встреч и митингов. Многие европейцы воспринимали американского президента чуть ли не как мессию, и он уверовал в то, что обладает в Европе бóльшим авторитетом, нежели руководители двух главных держав Антанты — Великобритании и Франции. Вильсон был уверен, что США являются “единственной страной в мире, чье руководство будет принято”. Также он был убежден, что американские ценности, имеющие универсальный характер, должны явиться матрицей нового миропорядка и в целом мирового сообщества. Альтернативой им были российский большевизм — левый радикализм (большее зло) и политический консерватизм великих европейских держав (меньшее зло). Конференция в Париже, согласно замыслу Вильсона, призвана была утвердить победу американской либеральной демократии над левым радикализмом и консерватизмом[35].

Лидеры Англии и Франции с претензиями и стратегическими планами Вильсона были категорически не согласны. Они так и не приняли вильсоновской программы “мира без победы”, без аннексий и контрибуций, как и притязаний США на гегемонию в послевоенном мире. Англия и Франция имели основания полагать, что их вклад в победу, жертвы на полях сражений, страдания их народов были гораздо бóльшими, чем у США, и именно им должно принадлежать решающее слово на Парижской конференции. Соединенные Штаты обладали более сильной экономикой и финансами, но две главные страны Антанты имели преимущество как в сухопутных (у обеих), так и в военно-морских (у Англии) силах. В соответствии с realpolitik, которым руководствовались их лидеры и дипломатии, именно они должны были определить принципы нового миропорядка и системы международных отношений. Выработанная в течение года в Париже Версальская система международных отношений отвечала в первую очередь их замыслам. Лидер большевиков В.И. Ленин подытожил итоги политических дискуссий на Парижской конференции в присущей ему манере:

“Идеализированная демократическая республика Вильсона оказалась на деле формой самого бешеного империализма, самого бесстыдного угнетения и удушения слабых и малых народов”[36].

Вывод В.И. Ленина, даже освобожденный от категорических публицистических эпитетов, не соответствовал действительности. Парижская конференция ликвидировала большинство крупных империй — Германскую, Австро-Венгерскую, Османскую, Российскую. Многие страны, среди них Польша, Чехословакия, Венгрия, Финляндия, получили полнокровную независимость и суверенитет. В ряде государств автократия, как и планировал В. Вильсон, была заменена республиканско-демократическим правлением. Но большинство замыслов Вильсона по причине сопротивления не только Англии и Франции, но также консервативной части американского истеблишмента потерпели поражение[37]. Сам Вильсон пошел на многочисленные уступки и компромиссы, а в ряде важных вопросов, подобно своим оппонентам, обнаружил приверженность принципам realpolitik, отличным от пропагандировавшихся им принципов либеральной демократии.

В “большой тройке” участников Парижской конференции Вильсон выступал с либеральных позиций, президент Франции Ж. Клемансо — с жестко-консервативных, а премьер-министр Англии Д. Ллойд Джордж — с центристско-консервативных. Это позволяло Вильсону в ряде случаев блокироваться с Ллойд Джорджем и смягчать жестко-консервативные предложения “тигра” Клемансо. Но часто и с Англией возникали непримиримые противоречия. Одна из главных идей Вильсона о “свободе морей”, являвшаяся основополагающей для “открытых дверей”, столь дорогих Соединенным Штатам, была заблокирована Англией, считавшей себя владычицей морей и желавшей сохранить эту роль.

Поражением для Вильсона явился “компромисс” по поводу колониальных владений побежденных стран. Колониализм формально был осужден и элиминирован, но фактически сохранен в форме мандатного управления бывшими германскими колониями и арабскими территориями бывшей Османской империи. Обоснованием служило положение об их “незрелости” для суверенного существования. Мандаты на управление “незрелыми” народами получили Великобритания, Франция, Бельгия и Япония.

Неудача постигла Вильсона в решении важнейшего вопроса — германского. К моменту подписания в июне 1919 г. Версальского договора стран-победительниц с Германией в последней была создана либерально-демократическая Веймарская республика. Это, согласно В. Вильсону, заключало главный позитивный результат победы над недавней империей и автократией, и германская либерально-демократическая республика должна была быть включена в новый миропорядок в режиме наибольшего благоприятствования. Но Франция и поддерживавшие ее многие другие участники Парижской конференции жаждали для себя весомых компенсаций от Германии и полагали, что низведение ее до положения второстепенной державы послужит главным условием предотвращения в будущем с ее стороны агрессивных намерений. Восторжествовал именно этот подход. Германия была лишена 13,5% довоенной территории и 10,5% населения. Основополагающие отрасли ее промышленности и военный потенциал оказались низведены до уровня второстепенных европейских государств. Репарационный долг, на 52% в пользу Франции, был для германской либерально-демократической республики совершенно не под силу и резко сужал ее шансы на выживание в условиях стремительного нарастания внутреннего правого и левого радикализма. В будущем историки разных стран, по сути, пришли к консенсусу: условия Версальского мира стали важнейшей причиной краха Веймарской республики и прихода к власти реваншистской гитлеровской партии.

Был ли подход Вильсона к германскому вопросу идеалистическим или реалистическим? С точки зрения классического реализма, возможно, его (как и другие замыслы Вильсона) следует признать идеалистическим, поскольку у США для навязывания своей стратегии европейским лидерам Антанты не было достаточного силового фактора. Но, с точки зрения предотвращения будущей реваншистско-милитаристской угрозы со стороны Германии, подход Вильсона, в сравнении с французским, выглядит более реалистическим. Вильсон полагал, что главным противоядием от возможного возрождения в Германии милитаризма и автократии является не унижение ее, а утверждение в ней жизнеспособной либеральной демократии. Сослагательное наклонение в оценках прошлого профессиональная историография исключает, поэтому утверждать, что реализация вильсоновского подхода к германскому вопросу предотвратила бы Вторую мировую войну, не корректно. Но ретроспективный взгляд свидетельствует, что после этой войны именно вильсоновский подход к германскому вопросу был признан реалистическим методом предотвращения новой опасности нацизма и милитаризма в Германии. Он был воспринят и успешно реализован Ф.Д. Рузвельтом, Г. Трумэном, в целом американским истеблишментом. Но верно и то, что после Второй мировой войны США располагали силовым фактором для утверждения своего подхода к германскому вопросу.

Самый чувствительный удар Вильсон получил в дискуссиях вокруг Лиги Наций. Идея создания этой международной организации была для американского президента излюбленной. Именно в ней он видел точку опоры, с помощью которой надеялся перевернуть систему международных отношений, избавиться от ее прежнего порочного “конька” — равновесия сил, заменив его коллективной ответственностью мирового сообщества за сохранение мира и интересов всех и каждого (при этом лидерство США в Лиге считалось само собой разумеющимся). Вильсоновский проект Лиги выглядит в ретроспективе как прообраз Организации Объединенных Наций, учрежденной в 1945 г. и действующей поныне[38]. В момент образования Лиги Наций в состав входили более 40 государств, а в конце ее существования их насчитывалось свыше 60. Но в обоих случаях среди них не было США, главного инициатора Лиги. Вступление США в Лигу отказался поддержать американский сенат, согласие которого было необходимо в соответствие с Конституцией Соединенных Штатов. Решение сената стало для Вильсона сильнейшим ударом, явившимся, по мнению многих, причиной его тяжелейшего инсульта в сентябре 1919 г.[39] Сенат Конгресса США нанес первый удар по Вильсону 14 февраля 1919 г., заявив, что предложенный вариант Лиги для него неприемлем. Вильсон немедленно вернулся из Парижа в США, попытавшись страстными обращениями к народу США, переговорами с сенатом и некоторыми уступками добиться одобрения своего проекта. Но сенат был непреклонен. Окончательно вступление США в Лигу Наций было отвергнуто сенатом 19 ноября 1919 г.

Историки исследовали многие причины отказа политического истеблишмента США вступить в Лигу. Среди оппонентов были разные течения, сплотившиеся на платформе изоляционизма и приверженности знаменитому завету Дж. Вашингтона — “Никаких обязывающих союзов”. Но лейтмотивом для главных оппонентов Вильсона — лидеров Республиканской партии во главе с сенатором Г.К. Лоджем, служил realpolitik. Они были, в отличие от Вильсона, убеждены, что у США нет достаточных военно-политических ресурсов, чтобы играть главную роль в Лиге. Соединенные Штаты, по их убеждению, должны были сохранить “свободу рук”, чтобы адекватно защищать свои интересы на мировой арене.

Дискуссии Вильсона с оппонентами из Республиканской партии в наибольшей степени раскрывают “идеалистическую” сторону его внешнеполитической стратегии. Трудно отрицать, что он переоценивал возможности США управлять мировой системой внешней политики при помощи коллективного органа, в котором весомо присутствовали и задавали тон главные победители Германии – Великобритания и Франция. Но выставлять на этом основании совокупную оценку Вильсону как внешнеполитическому “идеалисту”-утописту, было бы преувеличением. В ряде других важнейших вопросов он далеко таковым не был.

К ним относилась дальневосточная проблема, вызвавшая серьезные дискуссии на Парижской конференции. В центре внимания оказался конфликт двух держав — Японии и Китая. Позиция Вильсона по данной проблеме характеризовалась противоречивостью, и эта противоречивость как раз отразила амбивалентность его собственной внешнеполитической стратегии и тактики. Япония и Китай являлись членами Антанты и странами-победительницами. То есть заслуживали равного отношения и уважения. Япония присоединилась к Антанте в августе 1914 г. и незамедлительно обнаружила намерение прибрать к своим рукам все германские владения и влияние на Дальнем Востоке. В январе 1915 г. она предъявила Китаю “21 требование”, которые закрепляли прежние германские позиции в Поднебесной за Японией и фактически превращали Китай в японский протекторат. США, поддержавшие в 1911–1912 гг. китайскую республиканскую революцию, осудили эти требования, но в ноябре 1917 г., совершив “реалистический” дипломатический зигзаг, в специальном договоре признали большинство японских притязаний. Это произошло, несмотря на то, что в августе 1917 г. Китай присоединился к Антанте. На Парижской конференции США, следуя принципу “мир без аннексий и контрибуций”, поначалу выступили на стороне Китая, но в конечном итоге, уступив давлению Великобритании и Франции, согласились с японским доминированием в Китае. Униженный Китай в той конкретной ситуации, не желая оставаться один на один с Японией, теперь уже единственным своим господином, скрепя сердце все же вступил в Лигу Наций.

“Реализм” преобладал в вильсоновской политике в Латинской Америке. Воспользовавшись войной и поглощенностью ею великих европейских держав, США последовательно вытесняли их, в первую очередь Великобританию и Германию, из латиноамериканского континента. В политике Вильсона в отношении южных соседей реализм сочетался с идеализмом, но последний играл скорее роль средства достижения реальных целей политической и экономической гегемонии США в Латинской Америке. Вильсон придерживался представления о необходимости распространения в Центральной и Южной Америке либеральной демократии как самой надежной опоры американского единства под руководством США. Либерально-прогрессистские реформы североамериканского образца были проведены в Аргентине, Уругвае, Чили, ряде других государств[40]. Вильсон провозгласил доктрину “непризнания” тех режимов, которые пришли к власти недемократическим путем. В первой половине 1917 г. США отказались признать правительство Ф. Тиноко в Коста-Рике. Хотя в апреле 1917 г. Тиноко добился народного избрания президентом, его предшествующий, в январе 1917 г., захват власти при помощи военной силы послужил Вильсону основанием отказаться признать его правительство. На том же основании В. Вильсон отказался признать правительство В. Каррансы, избранного все в том же 1917 г. президентом Мексики[41]. В ряде нестабильных латиноамериканских стран США, придерживаясь идеи о необходимости длительной подготовки “незрелых” народов к демократии, сохраняли режим протектората. В период войны этот режим, по сути, не отличавшийся от мандатного правления, осужденного Вильсоном в Париже, поддерживался в Панаме, Никарагуа, Гаити, на Кубе. В конечном итоге США смогли потеснить в Латинской Америке все европейские державы, упрочившись в роли “старшего брата”, как обозначил в 1916 г. свое государство В. Вильсон[42].

При этом в своей латиноамериканской политике он апеллировал к морально-этическим и либерально-демократическим нормам и не однажды отказывал самым крупным американским корпорациям в просьбе или даже требовании “поставить на место” то или строптивое правительство[43]. Следуя прогрессистской риторике, Вильсон отвечал, что представляет интересы не бизнеса, а всей американской нации. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что от реализации “национального интереса” выигрывал в первую очередь крупный бизнес США, хотя в целом ряде случаев позиции его отдельных представителей, даже самых влиятельных, ущемлялись.

Суммируя теоретические внешнеполитические новации “зрелого” В. Вильсона, их можно свести к следующим: 1) Создание новой системы международных отношений, в которой все конфликты разрешаются посредством коллективного мнения и коллективного мирового органа. 2) Признание американских либерально-демократических ценностей универсальными, реализуемыми в любой точке земного шара. 3) Признание за США роли морально-этического мессии и негласного поводыря мирового сообщества. 4) Признание права наций на самоопределение с условием законного, соответствующего либерально-демократическим канонам формирования их государственности. 5) Закрепление доктрины “открытых дверей” в качестве основополагающей в мировых экономических отношениях.

Какой может быть историческая оценка этой внешнеполитической стратегии, традиционно именуемой в США “идеалистической” и противопоставляемой второй основополагающей стратегии — “реалистической”? В 1919—1920 гг. она была отклонена в самих США, где верх взяли реалисты-изоляционисты, признавшие стратегию Вильсона утопичной и посчитавшие, что Соединенным Штатам необходимо сохранять “свободу рук” и реализовывать национальные интересы соразмерно собственной экономической и военно-политической мощи. Но последующее историческое развитие во все нараставшей мере закрепляло господствующую позицию за вильсонианством, обращая так или иначе в его сторонников даже формальных оппонентов. Г. Киссинджер, один из наиболее видных представителей реалистической (но уже не изоляционистской) школы, признавал в конце ХХ в.: “В течение трех поколений критики Вильсона яростно нападали на его анализ и выводы, и все равно в то же самое время вильсоновские принципы оставались прочнейшим фундаментом американского внешнеполитического мышления”[44]. По заключению историка-”реалиста” Л. Амбросиуса, Вильсон “сформулировал доминирующую идеологию для Соединенных Штатов на период так называемого Американского Века”[45]. Историк-ревизионист Н. Левин был с ними солидарен, указывая, что “даже потерпев поражение по вопросу о Лиге Наций, Вильсон в конечном итоге одержал триумфальную победу в долгосрочной битве формирования природы внешней политики США XX столетия”[46].

Вступая в дискуссию об историческом месте вильсонианства, подчеркну вновь, что между “идеализмом” и “реализмом” при всех их отличиях непреодолимой стены нет, но есть важное принципиальное сходство. Именно по этой причине многие, если не все, президенты-реалисты были одновременно и вильсонианцами. Принципиальное сходство — это убеждение в морально-этическом превосходстве Америки и ее предназначении быть во всех отношениях мировым лидером и поводырем универсума. А важнейшие различия лежат в сфере способов реализации этого убеждения на практике. В эпоху Вильсона США не располагали военно-политическими ресурсами для того, чтобы возглавить и направлять мировое сообщество через посредство мирового коллективного органа и негласного признания ведущими нациями их лидерства. Это послужило причиной отклонения американскими “реалистами” его внешнеполитической стратегии. Но уже через два десятилетия стопроцентный вильсонианец, “реалист” и “идеалист” Ф.Д. Рузвельт, реанимировав и модернизировав его стратегию, стал последовательно воплощать ее в жизнь.

В период холодной войны вильсоновская стратегия служила путеводной нитью президентам США — как демократам, так и республиканцам. То же можно сказать и о периоде после окончания холодной войны. В то же время между республиканскими и демократическими политиками были различия. Республиканцы, принимая идею Вильсона о полном отказе от изоляционизма, морально-этическом лидерстве Соединенных Штатов в мировом сообществе, их праве и обязанности распространять демократию в мире, не считали себя связанными международным правом и коллективными, в первую очередь исходящими от ООН, решениями. Это проявилось во внешней политике Р. Рейгана, а наиболее ярко — Дж. Буша-мл. Известный политолог Ф. Фукуяма, оказавшийся вначале в лагере сторонников Буша, а потом от них отошедший, отверг попытки неоконсерваторов встать под знамя вильсонианства: “Эту неорейгановскую внешнюю политику часто называют вильсоновской, но на самом деле она представляет собой вильсонианство за вычетом международных институтов”[47]. Сам Фукуяма отстаивал концепцию “реалистического вильсонианства”, которая признает роль международных институтов, как и способность тех или иных стран к восприятию и усвоению либеральной демократии[48]. К подобной концепции оказалась близка внешняя политика нынешней американской администрации во главе с Б. Обамой.

Есть основание заключить, что вильсонианство явилось первоначальным дизайном, а впоследствии плотью и кровью американской либеральной империи. Оно выступило исторической альтернативой, в первую очередь, ленинизму и коммунистическому интернационализму (мировой коммунистической революции), но, с другой стороны, классическому колониальному капитализму. Вильсонианство одержало победу над обоими.