Становление традиций русистики в конце XIX века в Чикагском университете и российское научное зарубежье[1]

П.А. Трибунский

Трибунский Павел Александрович — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник. Дом русского зарубежья им. Александра Солженицына.

Становление традиций академического россиеведения в американских университетах в конце XIX — начале XX вв. не обойдено вниманием историков[2], наиболее яркие фигуры отцов-основателей направления удостоились полновесных биографий[3]. Среди немногочисленных центров русистики в США перед Первой мировой войной выделяется Чикагский университет, где инициатива начала россиеведческих (и шире — славистических) штудий исходила от человека, чуждого академической корпорации. Промышленник и филантроп Ч.Р. Крейн (1858—1939) выступил с предложением прочтения цикла лекций по истории и культуре славянского мира, лично участвовал в приглашении в качестве лекторов иностранных ученых (М.М. Ковалевского, Т.Г. Масарика, П.Н. Милюкова) и щедро профинансировал начинание, в том числе и издание книг по материалам лекций. Этот феерический эпизод, неоднократно описанный в исследовательской литературе[4], заслонил собой более ранние попытки институционализации россиеведческих дисциплин в Чикагском университете, в коих принимали участие представители российского научного зарубежья[5]. Всплеск интереса к России и ее культуре в США пришелся на вторую половину 1880-х — начало 1890-х гг. и был связан с активной лекторской деятельностью Джорджа Кеннана, повальным увлечением сочинениями Льва Толстого, живым сочувствием американцев голодающим россиянам (1891–1892), и, как результат, беспрецедентной гуманитарной помощью.

На волне общественного интереса к России прозвучали первые призывы к институционализации россиеведческих дисциплин. Для Чикаго роль инициатора взял на себя журналист и переводчик Н.Х. Доул (1852–1935). В не дошедшем до нас письме, датированном мартом (?) 1892 г., Доул предлагал президенту Чикагского университета У.Р. Харперу (1856–1906) учредить кафедру славистики или русистики. В следующем письме от 3 мая Доул обосновывал необходимость приглашения уже пятерых лекторов, специализирующихся на русском языке, поэзии, художественной литературе, науке, драматургии. Относительно последней Доул попутно замечал, что последние 4—5 лет занят написанием истории русской драмы, очевидно, предлагая себя в качестве возможного кандидата на кафедру[6]. Историю русской драмы Доул так и не написал, однако к моменту обращения к Харперу он мог относить себя к экспертам по “русскому вопросу”: его перу принадлежали история России для юношества, популярная книга об известных европейских композиторах (с разделом о М.И. Глинке), переводы на английский язык многочисленных произведений Л.Н. Толстого, “Истории России” А. Рамбо с собственными добавлениями, сочинения Э. Дюпюи “Великие мастера русской литературы XIX века”[7]. При всей соблазнительности оказаться “впереди Гарварда и всех остальных колледжей”[8] предложение Доула не нашло поддержки у руководства университета, и, прежде всего, ввиду невозможности обеспечить должное финансирование новой кафедры.

В июне-июле 1892 г. на страницах журнала “Nation” уже разгорелась целая дискуссия о путях институционализации россиеведческих дисциплин в США. Застрельщиком выступила известная писательница и переводчица И.Ф. Хапгуд (1851–1928). Выступая за необходимость создания кафедры русистики, Хапгуд была склонна видеть на ней представителя русской науки. В ответном письме Н.Х. Доул настаивал на предпочтительности занятия кафедры американцем с хорошим знанием русского языка. В поддержку Доула высказался переводчик и педагог, выходец из России Л. Винер (1862–1939), позже занявший подобную кафедру в Гарварде. В последней реплике Хапгуд, заявив о том, что ее предложение не преследовало личных целей, тем не менее, отметила свои экстраординарные способности в области русского языка[9].

Неудача с созданием кафедры русистики в Чикаго и дискуссия с И.Ф. Хапгуд заставили Н.Х. Доула сменить ориентиры и попытаться привлечь к проблеме внимание своей alma mater, Гарвардского университета, который он окончил в 1874 г. Доул печатно призывал Гарвард стать первым университетом в США, учредившим кафедру русского языка и литературы[10]. Невнимание к его инициативам, без сомнения, охладило пыл Доула, отказавшегося от мыслей об академической карьере и сосредоточившегося исключительно на журналистике и переводческой деятельности.

Интерес американцев к России получил существенную подпитку в мае-октябре 1893 г., в дни Всемирной Колумбовой выставки в Чикаго. Истинным русским культуртрегером в Чикаго стал представитель Министерства народного просвещения на выставке и неофициальный участник Всемирного конгресса религий князь Сергей Михайлович Волконский (1860–1937)[11]. Происхождение и отменное знание английского языка сделали его завсегдатаем собраний чикагского высшего общества и весьма популярным оратором. Тематика его речей была разнообразная: высшее женское образование в России, русская поэзия, впечатления от Америки, религиозные вопросы. В том же 1893 г. на английском языке вышли две книги, составленные из выступлений Волконского[12]. Отмечая возросший интерес американцев к России, корреспондент “Московских ведомостей” А. Бочаров безусловно поддерживал деятельность Волконского, который “делает все возможное, чтобы внушить здешней публике настоящее представление о России и рассеять составившиеся здесь о ней нелепые понятия”. В создании превратных взглядов о стране консервативный журналист обвинял эмигрантов-евреев[13]. В начале ноября 1893 г. Волконский от имени Министерства народного просвещения передал Чикагскому университету ряд книг[14], названия которых, к сожалению, неизвестны. Ораторские способности Волконского и отличное знание им английского языка, как представляется, сыграли свою роль в последующем приглашении его в США с лекциями о России (см. ниже).

Накануне Всемирной выставки преподавательский состав Чикагского университета пополнился выходцем из России, Исааком (Айзиком) Аароновичем (Ариевичем, Адольфовичем) Гурвичем (Гуревичем) (1860–1924). Выходец из среднеобеспеченной еврейской семьи Гурвич не получил высшего образования, однако сумел экстерном сдать экзамены на степень кандидата права в Демидовском юридическом лицее (1887). Вовлеченность в революционное движение повлекла за собой административную высылку в Тобольскую губернию (1881–1885) и гласный надзор по возвращении. В 1890 г., после раскрытия дела о парижских бомбистах, инспирированного провокатором А.М. Ландезеном, Гурвич бежал из России в Европу, а оттуда — в США. В Нью-Йорке он продолжил революционную деятельность, параллельно занявшись научными изысканиями под руководством экономиста, профессора Э.Р.А. Селигмана (1861–1939) из Колумбийского университета. Результатом штудий стала книга “The Economics of the Russian Village” (N.Y., 1892) и докторская степень[15].

На заседании Совета попечителей 25 апреля 1893 г. Гурвич был рекомендован в доценты для преподавания статистики (по отделению политической экономии). По-видимому, контракт был одногодичным, ибо на собрании 3 апреля 1894 г. он был переназначен на ту же должность. Однако уже на заседании 1 февраля 1895 г. прозвучало объявление об отставке Гурвича[16]. Исследователи расходятся во мнении относительно причин столь быстрого завершения академической карьеры Гурвича, который мог пасть как жертвой внутриуниверситетской борьбы, так и пострадать из-за своих левых политических взглядов[17]. В 1893–1894 учебном году Гурвич читал лекции по предметам “Статистика” (осенняя четверть) и “Расширенный курс статистики” (зимняя четверть). В следующем учебном году продолжительность обоих курсов была увеличена до двух четвертей (осенняя-зимняя и весенняя-летняя соответственно)[18].

Для истории россиеведения в США более важна деятельность Гурвича в качестве сотрудника Лекционного подразделения Отдела по распространению университетского образования (Lecture-Study Department of the University Extension Division). Он официально был рекомендован президентом У.Р. Харпером в качестве лектора по русской литературе на заседании Совета попечителей 22 августа 1894 г. Представляется, что здесь сошлись как интересы Харпера, стремившегося удовлетворить возросший спрос на информацию о России, так и самого Гурвича, имевшего возможность и желание поделиться своими знаниями о покинутой Родине. Официальной рекомендации, по-видимому, предшествовали неформальные переговоры Гурвича с Отделом, который задолго до рекомендации, еще в феврале 1894 г. сообщил о новом курсе в осеннюю четверть 1894—1895 учебного года. Лекции Гурвича “Исследования по русской литературе” (Studies in Russian Literature) объявлялись на осеннюю, зимнюю и весеннюю четверти 1894–1895 и осеннюю четверть 1895–1896 учебных годов[19]. К сожалению, не удалось найти достоверной информации о том, когда и где состоялись заявленные лекции, число слушателей. В университетском архиве, равно как и в бумагах Гурвича не сохранились ни программа курса, ни текст лекций. С большой долей уверенности можно утверждать, что чтения в весеннюю четверть 1894–1895 и осеннюю четверть 1895-1896 учебных годов были отменены по причине увольнения Гурвича из университета.

Почти в тоже время, когда Гурвич дал согласие прочесть курс по русской литературе, к президенту Чикагского университета У.Р. Харпер обратился математик Александр Савельевич Хесин (1865-1955). Его жизнь и карьера складывались более удачно, чем у Гурвича: он происходил из обеспеченной еврейской семьи, окончил физико-математический факультет С.-Петербургского университета кандидатом (1889), в 1890 г. получил заграничную командировку на полгода за казенный счет, тогда же был оставлен при университете для приготовления к профессорскому званию на 2 года без стипендии. Революционной борьбы Хесин чурался, в 1889 г. крестился, по-видимому, из карьерных соображений[20].

Однако общая антисемитская направленность внутренней политики России сподвигли Хесина искать применения своих сил за границей: он выехал в Швейцарию, где в 1892 г. в Цюрихском политехническом институте получил диплом инженера. Встреча в Цюрихе со специалистом по гражданскому строительству, профессором Корнелльского университета Э.А. Фуертесом (1838–1903), побудила Хесина отправиться в США. Он прибыл в Нью-Йорк 21 августа 1893 г., при пересечении границы выразил желание остаться в стране, при этом несколько изменив транслитерацию своей фамилии (“Chessin”). Имевшиеся образование и квалификация позволили ему вскоре зарегистрироваться в аспирантуре Гарвардского университета. В начале 1894 г. Хесину было поручено прочесть краткий курс лекций по интегрированию уравнений с частными производными. Однако перспективы академической карьеры в Гарварде для Хесина оказались неутешительными, что и заставило его обратиться в письме от 26 марта 1894 г. к Харперу с вопросом о возможном трудоустройстве на математическом отделении в Чикаго. Помимо своей основной специальности Хесин предлагал себя Харперу в качестве возможного лектора по русскому языку, литературе и истории, если руководство университета сочтет возможным ввести указанные предметы в программу[21].

Возможно, Хесин как выпускник гимназии при императорском С.-Петербургском Историко-филологическом институте и высокообразованный человек, сумел бы при появившейся возможности подготовить лекции по указанным предметам. Однако, судя по тому, что его дальнейшая карьера оказалась связанной с Университетом Джонса Хопкинса и Вашингтонским университетом в Сент-Луисе, Харпер ответил ему отказом (если вообще ответил). Желание Хесина читать лекции, посвященные России, было вполне искренним: в 1895 г. он прочел 6 лекций на тему “Россия и русские” в бостонском Институте Лоуэлла, повторенные в сокращенной форме (3 лекции) в “Купер Юнион” в феврале 1900 г. под эгидой Колумбийского университета (Нью-Йорк). В июле 1900 г. Хесин выступил с 5 лекциями на тему “Россия с политической, образовательной и социальной точек зрения” на Ассамблее Четаукве (оз. Четаукве, штат Нью-Йорк)[22].

Отметим, что в Институте Лоуэлла лекции по темам, связанным с Россией, бывали неоднократно: президент Массачусетского технологического института Д.Д. Ранкл (1822–1902) прочел курс “Промышленное образование в России” (сезон 1876–1877), впечатлениями об “Азиатской России” поделился со слушателями путешественник и журналист Дж. Кеннан (1845–1924) (сезон 1883–1884), русской литературе посвятил свои чтения эмигрант И.Н. Панин (1855–1942) (сезон 1888–1889). Возросший интерес к России способствовал тому, что подряд в течение двух лет бостонским слушателям были предложены лекции об этой загадочной стране. В 1895 г. они были прочтены А.С. Хесиным. В следующем году с курсом “Русская история и русская литература” в Институте Лоуэлла выступил С.М. Волконский[23].

Во время своей первой американской поездки в 1893 г. Волконский был в Бостоне и Гарвардском университете, где произнес несколько речей. Весной 1895 г. ему пришло официальное приглашение из института прочесть 8 лекций по русской истории и литературе, которое князь принял, подготовив за лето требуемый курс. Состоявшему при Министерстве народного просвещения Волконскому была оформлена официальная командировка в США. Двадцать пятого января 1896 г. корабль “Сент-Пол”, на котором находился князь, сел на мель в штате Нью-Джерси. Пограничный контроль Волконский прошел в Нью-Йорке 4 февраля, после чего отправился в Бостон, где на следующий день была назначена первая лекция. Еще в России Волконский подготовил аннотированный перечень лекций на английском языке, который по прибытии в США разослал в ряд университетов и учреждений[24].

По-видимому, перечень лекций был послан и в Чикаго. Судя по косвенным данным, президент У.Р. Харпер в ответ пригласил Волконского произнести речь на торжественном акте в университете и сообщил князю, что чтение курса осложняется отсутствием достаточных средств на выплату его гонорара. В послании от 12 февраля 1896 г. Волконский, согласившись выступить с речью на акте, оставил размер гонорара на усмотрение Харперу. Князь выразил желание уложить весь курс в 6 лекций при возможности чтения 2 или 3 раз в неделю. В ответном письме от 18 февраля Харпер сообщил сведения о торжественном акте, попросив выслать тему выступления. Президент сумел найти скромную сумму для гонорара (300 долларов за 6 лекций), утвердив 2 лекции в неделю. На откуп Волконскому отдавалось решение о месте чтений — в университете или в самом городе[25].

С.М. Волконский приехал в Чикаго 31 марта 1896 г., остановившись у своих знакомых еще с 1893 г., представителей местного высшего общества, семье банкира Франклина Маквея (1837–1934). На торжественном акте 2 апреля в университете Волконский прочел речь на тему “Память и ответственность как инструменты культуры”. Князь пользовался большой популярностью и был желанным гостем в лучших домах города, выступил на тему прошлого и настоящего России в литературном обществе “Клуб Двадцатый век” (7 апреля), в унитарианской церкви (дата неизвестна)[26].

Кульминацией пребывания С.М. Волконского в Чикаго стал курс из 6 лекций “Россия и русские учреждения”, прочитанный под эгидой Лекционного подразделения Отдела по распространению университетского образования Чикагского университета. В газетных сообщениях также подчеркивалось, что лекции читаются по просьбам известных горожан, желающих услышать о России и ее политике с позиции русского консерватора. Позиции, которая, без сомнения, была противоположной выступлениям Дж. Кеннана, политических эмигрантов из России, представителей еврейской общины. Как и следовало ожидать, эмигранты, проживавшие в Чикаго, были против чтения лекций Волконским, утверждая, что его выступления оплачиваются царским правительством[27].

Лекции были запланированы по понедельникам и пятницам, в 8 часов вечера. Для чтений был выделен недавно построенный роскошный Стенвей Холл на 850 мест в центре Чикаго. Каждая лекция предварялась получасовым органным концертом в исполнении Ады Вильамс. Первая лекция, посвященная истории России с 862 г. до конца Смуты, состоялась 6 апреля. На лекции присутствовал весь цвет чикагского общества. Следующие лекции прошли 10 апреля (“Первые Романовы. Петр Великий”), 13 апреля (“Екатерина Великая”), 17 апреля (“Россия в первое десятилетие настоящего века”), 20 апреля (“Николай I — Воцарение Александра II”) и 24 апреля (“Шестидесятые — Александр II и освобождение крепостных крестьян — Тургенев, Достоевский, Толстой”). Отметим, что в Бостоне на изложение периода с 862 г. до конца Смуты Волконский потратил три вечера. Лекция, названная “Екатерина Великая”, в Бостоне охватывала период между смертью Петра Великого и смертью Екатерины Великой. В упомянутое в газете название лекции “Россия в первое десятилетие настоящего века” явно вкралась ошибка: Волконский излагал период с воцарения Павла по смерть А.С. Пушкина.

Сам Волконский был в восторге от того приема, что был оказан его лекциям. Газеты и университетские издания отмечали большую популярность лекций князя, правда, не называя числа посетителей. По окончании чтений лекции были признаны газетой “Chicago Daily Tribune” одними из самых успешных среди всех, что с 1892 г. организовывал университет. Издание надеялось, что университет продолжит лекции в деловой части города[28]. К лекциям близко примыкает публичное выступление Волконского в университете в аудитории корпуса “Кент” 5 апреля. Князь прочел доклад “Социальные теории Льва Толстого”, в котором также сравнил сочинения и общественные взгляды Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского[29]. Девятого мая 1896 г. Волконский отплыл из Нью-Йорка в Европу[30].

В чикагских газетах и университетских изданиях содержание чтений Волконского практически не раскрывалось. Можно смело утверждать, что он не внес особых изменений в курс, читанный в Бостоне. По заведенной в Институте Лоуэлла традиции лектор готовил книгу на английском языке по материалам чтений. Волконский не стал исключением. Более того, его лекции были изданы двумя изданиями без перемен на русском[31], английском[32] и немецком языках[33].

Основную задачу своих лекций князь видел в том, чтобы “заинтересовать его [иностранного слушателя. — П.Т.]”, “развернуть перед иноземцами все, что в нашей отечественной истории есть высокого, поучительного, живописного; показать им все, что вызывают в нашем уме великие имена нашей истории и нашей литературы и что составляет духовную пищу всякого образованного русского; разоблачить в творениях наших поэтов и писателей лучшие стороны русской народной души; дать почувствовать иноземцам, что страна, которой большинство из них не знает ничего, кроме рассказов о снеге, о волках и о тайной полиции, заключает в себе целый им неведомый мир духовных радостей”[34]. Популярные лекции князя в общих чертах охватывали ход развития государства, общества, общественной мысли, искусства, художественной литературы и имели целью разрушить негативный образ России в глазах американцев. По своим взглядам Волконский — западник консервативного толка, видящий в государстве двигатель прогресса и отвергающий те явления, что способны нанести вред стране (нигилизм, учение Л.Н. Толстого).

Между лекциями С.М. Волконского в апреле 1896 г. и пожертвованием Ч.Р. Крейном 10 тыс. долл. для организации цикла лекций по истории и культуре славянского мира в январе 1900 г. россиеведческие дисциплины в Чикагском университете не преподавались. Общественного интереса к России и честолюбивых призывов Н.Х. Доула (оказаться “впереди Гарварда и всех остальных колледжей”) было явно недостаточно. Россиеведение воспринималось в недавно созданном университете как экзотика, не способная привлечь большого числа студентов, тем более что по окончании курса они, скорее всего, не смогли бы найти применения своим знаниям и умениям. Без заинтересованности американских академических и финансовых кругов россиеведение могло существовать лишь в роде публичных лекций и распространения университетского образования, о чем говорят как деятельность И.А. Гурвича и С.М. Волконского, так и предложение А.С. Хесина.

На первых порах преподаватели россиеведческих дисциплин рекрутировались исключительно из представителей российского научного зарубежья. Однако они были востребованы как россиеведы лишь в дополнение к своей основной специальности. Отметим, что и Гурвич, и Хесин для успешной карьеры в США искали признания со стороны американского академического сообщества: Гурвич защитил диссертацию в Колумбийском университете, за плечами у Хесина был диплом Цюрихского политехнического института и год обучения в аспирантуре в Гарварде.

Лекции С.М. Волконского в Чикаго оказались возможными лишь благодаря счастливой случайности. Щедрый гонорар и оплата транспортных расходов Институтом Лоуэлла вместе с командировочными от Министерства народного просвещения позволили Волконскому совершить турне по США. Поддержка Волконского российским правительством была не в последнюю очередь обусловлена тем, что лекции князя рассматривались как действенное средство контрпропаганды эмигрантским инсинуациям и создания позитивного образа России среди американцев.