Развитие законодательства о ленд-лизе в контексте восприятия СССР американскими законодателями (1943–1945)

В.Т. Юнгблюд, Д.В. Ильин

---

Программа поставок в соответствии с Законом “О содействии укреплению обороны Соединенных Штатов и о других задачах”, более известная как ленд-лиз, является одной из самых примечательных страниц истории взаимоотношений СССР и США. Ленд-лизу суждено было стать и ярким примером широкомасштабного сотрудничества двух государств с различными политическими и экономическими системами, и источником политических противоречий в послевоенный период. Задуманный как средство оказания помощи странам, оборона которых признавалась жизненно важной в условиях неумолимого приближения войны к берегам американского континента, ленд-лиз после вступления США в конфликт «стал гигантским “снабженческим резервуаром”, в который каждое из союзнических государств вливало по возможности свои ресурсы и брало то, что было ему необходимо для ведения войны»[1].

Поставки США не были абсолютно безвозмездными и, как минимум, предусматривали частичный возврат материалов[2]. К примеру, советско-американское соглашение о принципах, применимых к взаимной помощи и ведению войны против агрессии, подписанное 11 июня 1942 г. госсекретарем К. Хэллом и послом М.М. Литвиновым, предусматривало возврат тех сохранившихся после окончания боевых действий оборонных средств, которые «не были разрушены, утрачены или полностью использованы и которые президент сочтет полезными для обороны Соединенных Штатов Америки или Западного полушария или могущими иным способом принести пользу Соединенным Штатам Америки». Кроме того, четвертая статья данного соглашения предусматривала возможность оплаты правительством СССР стоимости полученных оборонных материалов или оборонной информации “с тем, чтобы защитить права гражданина Соединенных Штатов Америки, обладающего преимущественными правами на таковые оборонные материалы или информацию»[3]. Указанные обстоятельства вкупе с задолженностью за оружие, машины, оборудование и прочие предметы, отгруженные после окончания войны, стали в послевоенный период источником длительных разногласий в отношениях Москвы и Вашингтона[4].

История разработки программы ленд-лиза, включение в нее Советского Союза, механизмы доставки грузов в условиях военного времени получили достаточно широкое освещение как в отечественной[5], так и в зарубежной научной литературе[6]. Наибольшие расхождения историков вызывал вопрос о роли союзнической помощи в советских победах. Зарубежные исследователи, особенно в 1950—1960-е гг., зачастую были склонны преувеличивать значение американской техники и военных материалов для обеспечения успехов Красной Армии. Справедливо утверждение Д. Херринга о возникшей у отдельных авторов иллюзии, согласно которой Советский Союз будто бы получил основную часть своих вооружений от США, и якобы только это сделало возможным его спасение”[7]. Как отмечает Л.В. Поздеева, на современном этапе большинство западных историков не отрицает скромное место поставок по ленд-лизу на фоне советского промышленного производства, но подчеркивает важную роль отдельных наименований зарубежной военной продукции в укреплении боеспособности советских войск[8].

Данная статья посвящена малоизученному аспекту истории ленд-лиза — механизму принятия решений о пролонгации законодательства, в функционировании которого важную роль играли не только органы исполнительной власти США, но и Конгресс. Как воспринималась и оценивалась помощь заокеанскому союзнику в кругах сенаторов и конгрессменов на завершающих стадиях войны? Какие мотивы были доминирующими в действиях Конгресса? Как стратегическая обстановка на фронтах и конкретные проблемы взаимоотношений двух государств влияли на содержание законодательства? В настоящей работе авторы пытаются дать ответы на эти вопросы.

Акт о ленд-лизе (H.R. 1776), подписанный президентом Ф.Д. Рузвельтом 11 марта 1941 г., завершал свое действие в конце июня 1943 г. Поэтому на втором году участия в боевых действиях перед американским руководством встал вопрос о продлении закона о ленд-лизе. Успех республиканской оппозиции на выборах в Конгресс США в ноябре 1942 г. придавал теме ленд-лиза особую остроту[9]. Хотя изменение соотношения сил в обеих палатах свидетельствовало о падении влияния демократов до “самой нижней отметки за всю историю эры Рузвельта», данный факт «не воспринимался как доказательство всеобщего разочарования” политикой президента[10]. Ленд-лиз являлся существенным элементом внутренней политики США, направленной на мобилизацию всех ресурсов нации в войне, но, вместе с тем, он был важнейшим инструментом коалиционной дипломатии Рузвельта и его глобальной стратегии. Через эту программу в значительной мере воплощались его конституционные полномочия верховного главнокомандующего. Все это отлично понимали и сторонники, и противники администрации в Конгрессе.

С самого начала Закон о ленд-лизе был, в основном, благожелательно воспринят как законодателями, так и общественностью. Опрос общественного мнения, проведенный 7 марта 1941 г., показал, что 61% американцев безоговорочно поддерживают закон при 23% возражающих против его принятия. Однако к распространению ленд-лиза на СССР многие американцы сначала отнеслись настороженно. Двадцать четвертого июня 1941 г. на вопрос, следует ли правительству США снабжать Россию оружием, самолетами и другими военными материалами на тех же условиях, что и Великобританию, 54% опрошенных ответили отрицательно (23% высказались «за», 11% респондентов к тому моменту еще не сформировали своего мнения). Пятого августа того же года 39% считало, что Россию не следует включать в список стран, которым оказывается помощь на условиях ленд-лиза (при 38% «за»)[11].

Два года войны существенно повлияли на настроения американцев. В марте 1943 г. 88% опрашиваемых не сомневалось в необходимости продления закона. В то же время исследования общественного мнения показали рост интереса к проблемам сроков, способов и масштабов компенсации (в том числе и оплаты) союзниками американских затрат на ленд-лиз. Примечательно, что на данном этапе войны вопрос о возможности применения разных подходов к определению условий снабжения Великобритании и СССР фактически не поднимался, зато нередко затрагивались темы целевого использования предоставленных им материалов и адекватности военных усилий союзников тем материальным затратам, которые несли Соединенные Штаты, поддерживая их в войне[12].

Конгрессмены, естественно, были хорошо осведомлены о распространенных в обществе настроениях. В начале 1943 г. группа республиканцев, ведомая влиятельными сенаторами А. Ванденбергом (Мичиган) и Хью Батлером (Небраска), выступила с нападками на внешнюю политику администрации, используя разнообразные довоенные аргументы. Как отмечал американский историк Ричард Дерилек, “никогда проявление их врожденных предрассудков не было столь очевидным, как в ходе дебатов по поводу ленд-лиза, во время которых оппозиционная болтовня стала основой для консолидации довоенных изоляционистских настроений”[13]. Несмотря на то, что кампания была довольно шумной, системного и целенаправленного характера она не носила. Главным образом, это было следствием того, что внутри партии не были выработаны общие подходы к политике ленд-лиза в целом. Батлер выступал против него в принципе, обрушиваясь на Закон с позиций противника Нового курса Ф.Д. Рузвельта, сравнивая его с Программой организации общественных работ (WPA). Он утверждал, что ленд-лиз базировался на идеологии “подачек”, истощал американские финансы и способствовал распространению коммунизма в США и за рубежом. В свою очередь, Ванденберг не отрицал эффективности ленд-лиза как средства “международного сотрудничества ради победы», но ратовал за “строгую подотчетность администрации” и ограничение ее власти Конгрессом[14]. В 1943 г., однако, даже у большинства бывших оппонентов Рузвельта не было ни малейшего сомнения в том, что использование ленд-лиза как инструмента военного союза необходимо одобрить. Вместе с тем оставались вопросы, на какой срок и на каких условиях Закон должен быть продлен. Не менее важной представлялась также проблема контроля над его исполнением. В администрации рассчитывали на положительный исход голосования, но стремились избежать длительных дискуссий, которые в условиях военного времени выглядели бы неуместными[15].

Дополнительную остроту дебатам по поводу нового билля придали действия американского посла в Москве У. Стэндли. Он был весьма раздосадован нежеланием советского руководства сделать официальное заявление о важности американских и британских поставок для боевых действий на Восточном фронте. Поводом для демарша посла стало выступление И.В. Сталина, приуроченное к Дню Красной Армии. В нем советский лидер не просто ничего не сказал о помощи по программе ленд-лиза, но дополнительно подчеркнул, что СССР единолично несет всю тяжесть войны с Германией. Восьмого марта Стэндли созвал в здании посольства пресс-конференцию для американских журналистов, на которой обвинил советское руководство в стремлении создать видимость того, будто оно ведет войну в одиночку, а также в преднамеренном сокрытии фактов американской помощи от общественности СССР[16].

Отдельно глава дипломатической миссии затронул вопрос о продлении программы ленд-лиза американскими законодателями. Стэндли подчеркнул, что Конгресс США – “великодушен и щедр», и он всегда окажет союзнику требуемую помощь, если будет уверен, что эта помощь действительно полезна. В противном случае, предупреждал посол, Конгресс “может занять другую позицию»[17].

Реакция официальных лиц как в Москве, так и в Вашингтоне не заставила себя ждать. На следующий день, 9 марта, Стэндли был приглашен к В.М. Молотову. Советский нарком откровенно заявил, что считает заявление посла “неправильным». Молотов подчеркивал, что “ни у советского правительства, ни у советского народа нет недооценки значения и важности этой помощи»[18]. Объяснения Стэндли были путаными и не вполне логичными. Сперва он попытался доказать, что в своем заявлении в первую очередь имел в виду помощь, оказываемую частными лицами и американским Красным Крестом. Когда разговор коснулся ленд-лиза, адмирал признался, что знал о публикации в советской печати отчетов главы администрации ленд-лиза Э. Стеттиниуса о ходе поставок в Россию, но посчитал, что для пролонгации законодательства также необходима информация о конкретном применении американских грузов. “Было бы весьма полезно, если бы Конгресс знал, как используется вооружение, которое Советский Союз получает на основании закона о займе-аренде”, — отметил Стэндли[19]. Американский посол де-факто признал свой промах, заметив, что не стал бы выступать на пресс-конференции, если бы знал о том резонансе, который произведут его слова. Молотов, внешне удовлетворенный этими объяснениями, примирительно заметил, что журналисты “любят делать из таких заявлений сенсацию и поднимать вокруг них большой шум”[20].

Заранее предчувствуя резкую реакцию Москвы, в Вашингтоне попытались максимально дистанцироваться от заявлений Стэндли. Заместитель госсекретаря С. Уэллес, заручившись поддержкой президента, на спешно созванной пресс-конференции заявил о том, что посол не проводил никаких предварительных консультаций с руководством Госдепартамента о содержании своего выступления и не намеревался разрушить доверие и взаимопонимание между союзниками “вне зависимости от того, что именно он сказал»[21]. Стремясь минимизировать влияние демарша Стэндли на парламентариев, глава администрации ленд-лиза Стеттиниус оперативно предоставил руководителям профильных комитетов сената и палаты представителей Т. Коннэлли (Техас) и С. Блуму (Нью-Йорк) подборку американской и советской прессы, подтверждающую достаточную информированность советских граждан об американской помощи[22]. В целом конфликт со временем удалось урегулировать, однако вызванный им резонанс способствовал созданию негативного фона в американо-советских отношениях и стал частью кампании по изысканию «моральных предлогов” для “проволочек и оттяжек в деле оказания помощи Советскому Союзу по программе ленд-лиза»[23]. Сам посол, тем не менее, несмотря на запоздалые оправдания, не сомневался в правильности своих действий. В опубликованных после войны мемуарах он писал, что главным следствием его заявления стал более высокий уровень открытости И.В. Сталина и его правительства в вопросах использования ленд-лиза[24]. Что касается членов Конгресса, менее чем через неделю после скандального выступления Стэндли продливших действие закона, а затем одобривших очередной Третий протокол о поставках в СССР (окончательно согласован в Лондоне 19 октября 1943 г.), то, по его мнению, их позиция всецело была сформирована под влиянием материалов советской пропаганды[25].

Открывая слушания в нижней палате, Блум огласил приведенные в “Нью-Йорк Таймс” и материалах агентства “Ассошиэйтед Пресс” факты, свидетельствующие о том, что “советские солдаты и народ Советского Союза имеют достаточно сведений о поставках ленд-лиза»[26]. Коннэлли, выступая в верхней палате, назвал заявление Стэндли “исключительно неудачным”. “По сути дела, русский народ получает информацию о помощи, оказываемой Соединенными Штатами русской армии”, — подчеркнул он. В адресованном советской стороне заявлении сенатор заверил, что США без колебаний будут “поставлять продовольствие, вооружение и боеприпасы в будущем так же, как это имело место в прошлом»[27].

Московское заявление Стэндли не стало доминирующим мотивом в дебатах. Отдельные конгрессмены П. Джармен (Алабама), Р. Спрингер (Индиана) — выразили недоумение по поводу позиции советского руководства, не желающего афишировать американскую помощь, однако предметом отдельной дискуссии этот вопрос не стал[28]. Настойчивее других в этом вопросе вел себя сенатор от штата Монтана Бертон Уилер, заявление которого, опубликованное 10 марта на первой странице газеты “Балтимор Сан”, гласило, что лично у него “нет ни малейших сомнений» в «правильности” и “честности” действий американского посла в СССР, поскольку адмирал Стэндли “просто не умеет поступать иначе». Но Уилер, имевший прочную репутацию изоляциониста, не упускавшего ни одного случая для того, чтобы своими выступлениями попросту досадить администрации, во время войны не пользовался значительной поддержкой даже среди своих коллег-республиканцев, и в средствах массовой информации эта реплика распространения не получила, став политической однодневкой. Другое выступление этого сенатора, в котором он провозгласил, что предоставление помощи России — это плохая политика, поскольку ни ему, ни его избирателям не понятно, “чего мистер Сталин хочет, что он намерен потребовать и что он пожелает присвоить”, имело гораздо более длительную жизнь[29]. В нем присутствовал мотив недоверия, который в дальнейшем неоднократно проявлялся в дебатах обеих палат Конгресса США, как по поводу ленд-лиза, так и в связи с иными аспектами американо-советских отношений.

В марте 1943 г. в таком ключе высказывались немногие. Среди них выделялись голоса американцев польского происхождения, весьма озабоченных будущей судьбой Польши, а также наметившимся конфликтом между правительством СССР и правительством Польши в эмиграции. «Рассматривая билль <...>, многие члены Конгресса от всего сердца желают, чтобы в рамках ленд-лиза никакие материалы не отправлялись в Россию до тех пор, пока русские не скажут нам, каковы их послевоенные намерения”, — констатировал 10 марта в палате представителей конгрессмен из Висконсина Олвин О’Конски. Но это и подобные ему заявления пока формулировались скорее не как принципиальная политическая позиция, а как пожелание на будущее. Для твердых заявлений время еще не пришло. Даже непоколебимые сторонники польского правительства в изгнании не ратовали за решительные действия. Тот же О’Конски следующим образом завершал свою мысль: “Должны ли мы немедленно начать добиваться от России, чтобы она раскрыла свои карты, или нам надо проявить невозмутимость, помочь ей покончить с Гитлером и молиться за то, чтобы мы оказались вместе после того, как закончится война?” И сам отвечал на этот вопрос: “Я склоняюсь ко второму варианту”[30]. Дальнейший ход обсуждения закона показал, что не один он исповедовал такой подход[31].

В целом текст законопроекта не вызвал серьезных нареканий со стороны законодателей. Даже те парламентарии, которые в 1941 г. голосовали против ленд-лиза, теперь готовы были поддержать эту программу в качестве “военной меры», направленной на достижение победы в войне. Отмечая отдельные недостатки в управлении поставками, конгрессмен-республиканец из Южной Дакоты К. Мундт (один из самых активных изоляционистов предвоенных лет), признавал, что «предпочтительнее улучшить управление ленд-лизом, чем в ходе войны создавать новый механизм, служащий той же цели”[32]. Тем не менее, с целью ограничения полномочий администрации в отношении ленд-лиза конгрессмен Джон Ворис (Огайо) внес на рассмотрение палаты представителей поправку в Закон, направленную на то, чтобы защитить полномочия Конгресса США “принимать окончательное решение относительно наличия или отсутствия выгоды” при выполнении данной программы. Ее появление было следствием распространенных среди республиканцев опасений, что Ф.Д. Рузвельт сможет воспользоваться моментом, чтобы при помощи ленд-лиза вовлечь страну в послевоенные обязательства для достижения его собственных, уже заявленных, целей создания послевоенного всемирного порядка. Ворис полагал, что президент сможет использовать контроль над поставками для того, чтобы изменять тарифы или заключать соглашения о коммерческой авиации и военных базах. В данной связи в Комитете по международным отношениям сената также считали, что “базовое соглашение по ленд-лизу не следует рассматривать как документ, связывающий сенат в случае принятия в будущем каких бы то ни было решений по поводу мирного урегулирования”[33]. Тема Советского Союза в связи с обсуждением этой поправки затрагивалась лишь в самом общем плане, с позиций гипотетической возможности использования американских поставок не по прямому военному назначению, а в собственных политических целях. В конечном итоге поправка была отклонена.

Поводом для претензий отдельных конгрессменов и сенаторов, была лазейка в формулировках Закона, позволяющая осуществлять поставки в мирное время и использовать полученные материалы для восстановления разрушенного войной хозяйства отдельных государств. В палате представителей с критикой послевоенной “благотворительности” выступили конгрессмены А. Андерсен (Миннесота), Д. Уэдсуорт (Нью-Йорк), Д. Робинсон (Юта)[34]. Сенатор Ванденберг в верхней палате подчеркивал, что не возражает против ленд-лиза в условиях военного времени, когда США взамен своих поставок получали от реципиентов помощи успешные военные действия против врагов Америки. Однако после окончания войны ленд-лиз, по мысли сенатора, неизбежно превращался в “улицу с односторонним движением», что явно противоречило экономическим интересам США[35].

Однако дальше обычных разговоров дело так и не двинулось. В палате представителей обсуждение, занявшее два дня, завершилось голосованием с более чем убедительным перевесом в пользу продления ленд-лиза: 407 — “за”, 6 – “против”. Сенаторы уложились в один день, утвердив Закон с таким же подавляющим преимуществом: 82 голоса “за” и ни одного “против”[36]. Необходимость беречь единство антигитлеровской коалиции обусловила краткость и спокойный ход дебатов. Многие оппоненты билля, включая Ванденберга, Вориса, Дж. Ная (Северная Дакота) и Тафта (Огайо), проголосовали за него[37]. Однако высказывания парламентариев относительно нежелательности использования ленд-лиза в послевоенный период указывали на то, что в недалеком будущем (ленд-лиз был продлен на 1 год) данная проблема может быть поднята на Капитолийском холме со всей серьезностью.

Вполне закономерно, что уже в начале осени 1943 г. на самом высоком уровне политического руководства США целесообразность выполнения очередного Протокола поставок в СССР в соответствии с принципом, провозглашенным помощником президента Г. Гопкинсом: “Давать, давать и не расспрашивать», все чаще ставилась под сомнение. Третьего сентября 1943 г. заместитель госсекретаря А. Берл записал в своем дневнике слова А. Гарримана, в тот момент готовившегося отправиться в Москву в должности посла:

Гарриман не согласен с тем, как генерал Джон Барнс [руководитель военной миссии США в Москве. — В.Ю., Д.И.] и его помощники ведут дела с русскими по ленд-лизу. Он считает, что <...>, нам следует быть прямыми и жесткими. <...> Он говорит, что политика мягких и ободряющих заявлений приведет нас к тому, что мы будем постоянно попадать в невыгодное положение, возбудив надежды, мы не сможем их оправдать и т.д. Я думаю, что он прав. Он считает, что найти подход к русским исключительно трудно, но добавил, что он неисправимый оптимист…[38]

В январе 1944 г. уже из Москвы Гарриман в письме в Госдепартамент предлагал сделать основой послевоенной помощи Советскому Союзу долгосрочный американский кредит на закупку в США необходимого оборудования и материалов. С нарастающей настойчивостью он стал требовать от советских руководителей предоставления более полной информации о том, как они собираются использовать военные материалы. Своему руководству в Вашингтоне он доказывал, что “настало время для того, чтобы точно знать о реальных нуждах Советов по тем пунктам, которые фигурируют в их регулярных запросах, и до тех пор, пока не будет безоговорочно подтверждено, что всё, о чем они просят, действительно необходимо для ведения войны, их не следует удовлетворять в рамках ленд-лиза, предоставляя вместо этого кредит на реконструкцию»[39]. В феврале 1944 г. Гарриман распорядился, чтобы глава военной миссии генерал-майор Дин систематически просматривал и изучал обоснованность всех советских заявок по ленд-лизу[40]. Рассуждения о политическом потенциале ленд-лиза как об инструменте послевоенной политики стали постоянным мотивом его переписки с руководителями госдепартамента[41]. Посол советовал уделять приоритетное внимание вопросу о возможном использовании американских поставок Советским Союзом в целях послевоенной реконструкции своей экономики для того, чтобы в случае необходимости быть готовыми сделать ленд-лиз политическим рычагом, который можно было бы использовать в случае нагнетания советского экспансионизма.

Важно отметить, что все эти рекомендации исходили не от ортодоксального консерватора, обуреваемого антикоммунистическими фобиями, и не от лишенного воображения оппозиционера. Гарриман был членом “команды Рузвельта», в годы войны — одним из ее столпов, к тому же лично причастным к становлению политики ленд-лиза, и одним из главных создателей механизма поставок[42]. Дело, следовательно, было в общих изменениях политического климата, корректировавших мотивы действий американских государственных деятелей и все в большей степени побуждавших их помещать проблему ленд-лиза в формат послевоенных международных отношений.

Известные американские социологи Б. Пейдж и Р. Шапиро отмечают:

Даже на пике советско-американского сотрудничества <...> подозрительность не была преодолена. Но в течение большей части войны существенное большинство американцев, участвовавших в опросах общественного мнения, полагало, что России можно доверять… Уровень доверия достиг наивысшей точки, — приблизительно 70% от всех, кто принимал участие в опросах, — в ноябре 1943 г., сразу же после обнадеживающей Московской конференции министров иностранных дел, состоявшейся в октябре. Отлив популярности России наметился в 1944 г., затем вновь был прилив, вызванный тем, что союзники окружили Берлин, соединившись друг с другом; затем опять имел место отлив после капитуляции Германии. К 1944 г. победы союзников поставили вопросы о формировании послевоенного мира и, особенно, о создании Советским Союзом сферы своего влияния в Восточной Европе. Инспирируемые комментариями прессы, страхи перед враждебностью Советов вновь стали расти[43].

В данном рассуждении заслуживают внимания фиксирование весьма высокого уровня доверия американцев к СССР на рубеже 1943—1944 гг., а также факт наличия колебаний в массовых умонастроениях на протяжении отдельных отрезков времени, вызванных, как правило, тоном публикаций, появлявшихся в прессе по поводу конкретных событий войны и двусторонних отношений. Эти характеристики были присущи состоянию умов простых американцев, “людей с улицы». Данное обстоятельство не означает, что приведенные свойства были характерны также и для образа мыслей представителей политического истеблишмента. Конгрессмены и сенаторы, составлявшие важнейший сегмент политической элиты страны, безусловно, ориентировались на настроения своих избирателей. Однако их принципиальные установки гораздо в меньшей степени зависели от газетных публикаций и пропагандистских кампаний. Они сами нередко являлись инициаторами медийных бурь. Установки законодателей носили, скорее, идеологический и программный характер и ориентировались, с одной стороны, на прагматичное конструирование отношение с исполнительной властью во время войны, а с другой — на принятие законодательных актов с учетом послевоенных перспектив, как собственно американских (уровень жизни в стране, возможность возобновления депрессии и безработицы, социальная напряженность, инвестиционная ситуация и проч.), так и международных (создание ООН и системы всеобщей безопасности, формирование мировых финансово-экономических структур, открытость мировой экономики, способность правительства поддерживать международный авторитет Соединенных Штатов и обеспечить возврат союзниками военных и иных долгов).

Об этом в значительной степени свидетельствовали дебаты в Конгрессе США весной 1944 г., посвященные пролонгации Закона о ленд-лизе на очередные 12 месяцев. Подготовка к слушаниям на этот раз шла в принципиально иной, по сравнению с 1941 и 1943 г., обстановке. Положение дел на фронтах Второй мировой войны на этот раз было гораздо менее критическим. Советские войска вели успешные наступления на всех направлениях, и на фоне этих побед “о садовом шланге для соседа” как о чрезвычайной и вынужденной помощи державам, воюющим, в том числе и ради обеспечения безопасности США, вспоминалось все реже. Убедительность этой рузвельтовской метафоры поблекла, зато конгрессмены принимали в расчет, что американская армия находилась накануне самой крупной за всю свою историю десантной операции по форсированию Ла-Манша с последующим открытием Второго фронта в Европе. Таким образом, ход войны изменял приоритеты не только в маршрутах военных поставок, но и в мышлении законодателей. Другой важной доминантой их мотивации была запланированная на начало июня 1944 г. конференция в Бреттон-Вудсе, на которой предстояло обсудить вопросы финансово-экономического будущего Объединенных Наций. Не идеология “садового шланга» ставилась на первое место в процессе подготовки к конференции, а куда более прагматичные соображения послевоенной реконструкции, стабилизации экономик, беспрепятственного развития торговли. Другими словами, законодатели, вовлеченные в процесс внешнеполитического планирования, сейчас были серьезно озабочены проблемами создания нового всемирного экономического порядка.

“Цена ленд-лиза” становилась важным элементом глобального экономического проектирования, тем более, что для этого имелась исключительно удобная идейная основа в виде “Атлантической хартии”, а также безукоризненно состыкованная с ней законодательная основа — Закон «О содействии укреплению обороны Соединенных Штатов и о других задачах». Не случайно американские делегаты в Бреттон-Вудсе неоднократно характеризовали 7-ю статью базового договора о ленд-лизе, подписанного с основными получателями американских грузов (в том числе и СССР)[44], как “Атлантическую хартию № 2″ и как “Подлинную Великую хартию вольностей послевоенного экономического сотрудничества”[45]. Седьмая статья определенно становилась мощным средством воздействия на союзников США. Полученная помощь позволяла им вести войну против стран “оси”, но она также стала важным инструментом американской внешнеэкономической политики. Ленд-лиз не был “бескорыстным даром”. Вашингтон рассчитывал на возвратные платежи не только деньгами или товарами, но и “согласием принять американскую концепцию мировой экономики»[46].

На слушаниях в Комитете по иностранным делам палаты представителей указанные обстоятельства проявились в полной мере. Законопроект (H.R. 4254), тем не менее, получил единогласную поддержку его членов. В заключении Комитета, переданном в палату, отмечалось, что ленд-лиз по-прежнему является “первейшей военной необходимостью»[47]. Новый законопроект отличался от всех предыдущих: Комитет внес в оригинальный текст поправку к параграфу 3(b), который изначально полностью отдавал в руки президента определение условий ленд-лиза в рамках каждого отдельного соглашения. Дополнение, предложенное конгрессменом Э. Шиффлером (Западная Виргиния) и доработанное его коллегами Уодсвортом и Мундтом, разрешало президенту принимать “обязательства со стороны Соединенных Штатов в отношении послевоенной экономики и оборонной политики” только при соблюдении “установленных конституционных процедур»[48]. Конгрессменам было очевидно: инициатива Шиффлера направлена но то, чтобы “помешать распространению ленд-лиза на послевоенное планирование и послевоенные отношения с различными странами”[49]. Сам автор поправки не скрывал своего желания поставить под контроль Конгресса США выработку условий, на которых оказывается американская помощь[50]. Из выступлений конгрессменов, поддержавших поправку, достаточно явно следовало, что Конгресс не будет столь лоялен к получателям американской помощи, как администрация Рузвельта. “Дни, когда мы всё раздавали без малейшей перспективы возврата, прошли”, — заявил конгрессмен Спрингер[51].

В речах законодателей, окрашенных в негативные тона, преобладал довольно абстрактный образ союзника, который пользовался американским великодушием, но не спешил разделить американские идеалы и пополнить союзническую “копилку” своими поставками. Конкретных претензий в адрес союзников было высказано немного. Советский Союз был упомянут считаное число раз. В ходе комитетских слушаний ряд парламентариев был обеспокоен распространяемыми токийским радио слухами о том, будто СССР обменивает в Японии поставляемые по ленд-лизу самолеты на искусственный каучук, после чего японцы используют эти самолеты против американцев на Тихом океане. Слухи эти были опровергнуты сотрудниками Госдепартамента, о чем глава внешнеполитического Комитета Блум не замедлил проинформировать остальных членов палаты[52]. В разгар дебатов конгрессмен Д. Ричардс (Южная Каролина), рассуждая об эгоистичности отдельных союзников, осудил намерение советского руководства решить польский вопрос своими методами без консультаций с Вашингтоном[53]. Девятнадцатого апреля нижняя палата одобрила предложенный вариант закона вместе с поправкой Шиффлера. Законопроект поддержали 334 конгрессмена, и только 20 человек проголосовали против него[54].

Профильный Комитет сената несколько дней спустя одобрил переданный из нижней палаты законопроект. Сенаторы не были склонны преувеличивать значение одиозной поправки Шиффлера. Открывая дебаты, Коннэлли и Д. Данахер (Коннектикут) пришли к выводу, что к моменту “окончательного урегулирования” президент не будет рассматривать поправку как сдерживающий фактор, а до этого ему ничто не помешает принимать обязательства по оказанию помощи[55].

В верхней палате Конгресса США беспокойство относительно возможности использования ленд-лиза после окончания войны носило более выраженный характер. Лидер консервативных республиканцев Р. Тафт недоумевал, почему строительство нефтепровода из Саудовской Аравии финансируется из фондов ленд-лиза, хотя этот объект, по мнению сенатора из Огайо, носил совершенно невоенный характер[56]. Ванденберг, поддерживая поправку Шиффлера, подчеркнул, что положения 7-й статьи базового договора о ленд-лизе, обязывающие получателей помощи “устранить все формы дискриминации в международной торговле”, автоматически подразумевают главенствующую роль Конгресса. Мичиганец был непримиримо настроен в отношении использования полученных от США материалов, продуктов и оборудования для невоенных целей, полагая, что закон “ни на одну минуту и ни на один доллар не должен распространяться на послевоенный период»[57]. Глава Комитета по международным отношениям Коннэлли, будучи главным выразителем взглядов исполнительной власти, вынужден был подтвердить, что Конгресс никогда не намеревался “сделать так, чтобы ленд-лиз служил иной цели, кроме оказания помощи в военных операциях в ходе этой войны»[58].

Обсуждение завершилось 8 мая 1944 г. одобрением законопроекта. «Против» проголосовал только один сенатор, “за” — 63[59]. Однако главным политическим итогом дебатов в обеих палатах следует признать проявившуюся со всей очевидностью оппозицию парламентариев к использованию ленд-лиза для целей послевоенного восстановления. Выпады критически настроенных сенаторов и конгрессменов на тот момент не носили сколько-нибудь выраженного антисоветского характера[60], однако было понятно, что консервативно настроенные законодатели не намерены делать послаблений для союзников, поведение которых на международной арене не оправдает их ожиданий.

Лидеры Конгресса осознавали, что пострадавшим в войне странам будет крайне трудно обойтись без финансовой помощи США. Законодатели принципиально не возражали против выдачи кредитов иностранным государствам на нужды послевоенного восстановления, но при обязательном условии строгого парламентского контроля за ними, а также ограниченности выделяемых сумм. Так, Ванденберг подчеркивал, что для финансирования послевоенных программ должны применяться настоящие кредиты, а не “бухгалтерские схемы, посредством которых мы сами же оплатим свой экспорт”[61]. Его коллега Тафт, отличавшийся особым консерватизмом в финансовой сфере, и вовсе предлагал ограничить общую сумму послевоенных иностранных кредитов 6 млрд долл.[62]

Администрация Рузвельта оказалась в сложной ситуации. С одной стороны имело место категоричное нежелание Конгресса “спонсировать» ленд-лизом экономическое восстановление других стран. С другой стороны, специальное кредитование также наталкивалось на ряд трудностей. Оставался в силе Акт Джонсона 1934 г., запрещавший предоставление кредитов государствам-должникам, к которым относился СССР, за советским правительством числились еще царские долги. Кроме того, фонды Экспортно-импортного банка, через который можно было бы предоставить кредиты, не превышали 700 млн долл. и уже были сильно истощены.

С конца 1944 г. Белый дом начал подстраиваться под Конгресс в вопросах ленд-лиза. В ноябре Рузвельт отменил практически принятое решение увеличить поставки в Великобританию сверх ее военных нужд на период войны с Японией. Одновременно администрация несколько раз давала понять через прессу, что не намерена продлевать программы ленд-лиза на послевоенный период. Официальные заявления не вызывали доверия у республиканской оппозиции[63].

В начале 1945 г. “кредитный вариант” оказания помощи СССР приобрел новый импульс в своем развитии. Первого января министр финансов Г. Моргентау предложил Ф.Д. Рузвельту выделить советскому правительству кредит размером 10 млрд долл. под 2% годовых на приобретение американских товаров. Предполагалось, что Москва будет возвращать кредит преимущественно поставками стратегического сырья[64]. Третьего января В.М. Молотов на встрече с А. Гарриманом сделал официальный запрос на предоставление Советскому Союзу шестимиллиардного кредита на 30 лет под 2,5% годовых. Цель кредита была очерчена предельно ясно — закупки в США товаров, необходимых для восстановления советской экономики[65].

Глава американского государства весьма сдержанно встретил предложения Моргентау. Также он не намеревался реагировать на предложения В.М. Молотова до тех пор, пока не встретится в Ялте со И.В. Сталиным. “Полагаю, что очень важно сдержаться и не давать им никаких финансовых обещаний до тех пор, пока мы не получим то, что нам нужно», — заявил президент своему министру при личной встрече[66]. Очевидно, что Рузвельт расценивал вопрос о кредите как весомый козырь в грядущих переговорах в Крыму.

Определенные успехи Рузвельта, достигнутые на Ялтинской конференции в феврале 1945 г., вполне могли претендовать на признание в обществе и политическом истеблишменте с оценкой “то, что нам нужно”, однако они не решали имеющихся трудностей в сфере взаимодействия с Конгрессом. Еще в январе президент обратился к законодателям с просьбой отменить Акт Джонсона и расширить кредитные возможности Экспортно-импортного банка, но не придал этим мерам первоочередной значимости и не настаивал на срочном рассмотрении данных вопросов[67].

Представители исполнительной власти пытались поддержать положительный имидж ленд-лиза в глазах парламентариев. В феврале 1945 г. глава Администрации внешнеэкономической помощи Л. Кроули вынужден был в очередной раз развеивать перед Комитетом по иностранным делам палаты представителей слухи о нецелевом использовании американской помощи британцами и русскими. Военный министр Г. Стимсон, появившись в стенах того же Комитета, пытался доказать конгрессменам, что ленд-лиз оказался наиболее эффективным средством завоевания советского доверия и именно он должен стать одной из основ будущего “союза наций”[68]. Однако уже через несколько недель стало ясно, что “рейтинг” ленд-лиза под сводами Капитолия подошел к критической отметке.

Когда в марте 1945 г. палата представителей Конгресса США приступила к рассмотрению нового законопроекта о пролонгации ленд-лиза (H.R. 2013), неприятие конгрессменами послевоенного использования американской помощи проявилось с новой силой. В ходе комитетских слушаний Кроули выступил с дежурными заверениями о принципиальном намерении исполнительной власти не использовать ленд-лиз для нужд послевоенного восстановления. Однако республиканцы требовали законодательно оформленных гарантий. Конгрессмен Ворис предложил поправку, прямо запрещавшую использование фондов ленд-лиза для оказания иностранным государствам помощи, не связанной с ведением боевых действий в ходе текущей войны. Опасаясь спровоцировать рост подозрительности со стороны конгрессменов, администрация Рузвельта не стала жестко противодействовать требованиям оппозиционеров. Максимум, что удалось сделать Кроули, — снабдить поправку Вориса оговоркой, позволявшей адресатам поставок получить причитающиеся им грузы по уже заключенным соглашениям, но с условием последующей оплаты[69]. Комитет рекомендовал палате одобрить внесенную поправку, поскольку его члены были уверены в том, что “четкое выражение позиции Конгресса предотвратит дальнейшие недоразумения”. Мундт, давно слывший одним из главных противников послевоенного ленд-лиза, торжествовал и подчеркивал, что отныне послевоенное применение ленд-лизовских фондов будет возможно “только при самом вопиющем нарушении замысла Конгресса”[70].

В верхней палате законопроект столкнулся с еще большими трудностями. Относительно безболезненно провести его через профильный Комитет сената исполнительной власти помогли только приятельские отношения между Кроули и Ванденбергом[71]. Однако в ходе дебатов в палате предложенный вариант Закона подвергся резкой критике со стороны Р. Тафта. Влиятельный республиканец полагал, что сделанное из поправки Вориса исключение сводило к нулю всю ее практическую ценность. Палата представителей своими действиями де-факто одобрила предоставление послевоенных кредитов из фондов ленд-лиза. Сенатор из Огайо подчеркивал, что он принципиально поддерживает кредитование зарубежных государств, но в строго ограниченных размерах — не более 3 млрд долл. на ближайший год. По его же оценкам, сумма помощи по уже заключенным с Великобританией, Советским Союзом и Францией соглашениям намного превысила данный порог. Единственным способом уберечь Соединенные Штаты от грядущего банкротства Тафт видел удаление из законопроекта внесенной оговорки[72].

Предложение Тафта вызвало бурную реакцию в сенате. Его инициативу поддержали не только сенаторы, имеющие репутацию изоляционистов — У. Лэнджер (Северная Дакота), К. Уэрри (Небраска), Х. Батлер, — но и такие ярые сторонники внешнеполитического курса Ф.Д. Рузвельта, как Д. Болл (Миннесотта) и Д. Бёртон (Огайо). В разгар дебатов их поддержали Ванденберг, а также демократы М. Тайдингс (Мэрилэнд) и А. Эллендер (Луизиана)[73]. Голосование по предложению Тафта было драматичным. Голоса разделились поровну. Решающей стала позиция вице-президента Г. Трумэна. Он выступил за сохранение варианта, поступившего из нижней палаты[74]. Предложенная сенатором Уэрри поправка, запрещавшая применение фондов ленд-лиза для оплаты поставок союзникам “любых механизмов, приборов и оборудования, пригодных к использованию в сельском хозяйстве”, была провалена с более уверенным перевесом в голосах (29 – 47)[75]. Многострадальный законопроект был в итоге одобрен сенатом и подписан президентом Г. Трумэном 17 апреля 1945 г. всего через пять дней после смерти Рузвельта[76]. В тот же день был подписан четвертый Оттавский протокол сроком действия с 1 июня 1944 г. по 30 июня 1945 г., позднее дополненный очередным перечнем поставок военного снаряжения и продовольствия для ведения СССР войны против Японии[77].

Следует отметить, что поправка Вориса не была самым радикальным вариантом из всех, что потенциально могли рассматриваться на Капитолийском холме. Польское лобби, являвшееся источником многих антисоветских выпадов (в том числе и в вопросе ленд-лиза), вновь отметилось с негативной стороны. Конгрессмен О’Конски поместил в протокол заседания нижней палаты петицию, призывавшую Конгресс США приостановить оказание помощи Москве и Лондону “до тех пор, пока коммунистическая Россия и Великобритания не гарантируют публично политическую независимость и территориальное единство польской нации”[78].

Конгрессмены и сенаторы, особенно из состава республиканских фракций в обеих палатах, накануне и во время слушаний демонстрировали нараставшее недоверие к планам СССР в отношении государств, расположенных вдоль его западной границы. Особенно часто в стенах Капитолия звучали реплики об угрозах, нависших над суверенитетом и территориальной целостностью Финляндии, Польши, прибалтийских государств, Румынии. В этом ряду польская тема занимала лидирующее место. Многие законодатели не разделяли мнения Рузвельта и его окружения, склонных недооценивать важность польского вопроса. Президент не раз подчеркивал, что в Восточной Европе у США нет реального влияния. Во время Тегеранской конференции он демонстрировал нарочитое безразличие к польским проблемам, не скрывал, что от них его клонит в сон, и в шутку просил разбудить его, когда разговор зайдет о Германии. В мае 1944 г. он сказал Гарриману, “что его не заботит, будут ли страны, расположенные вдоль границы с Россией, коммунизированы”. Его главная цель заключалась в достижении урегулирования, которое удовлетворило бы Сталина, стабилизировало бы Европу не вызывая при этом раздражения американского общественного мнения[79]. Во время поездки в Москву по поручению нового президента Г. Трумэна в мае-июне 1945 г. бывший помощник Рузвельта Гопкинс в разговоре со Сталиным выразил недоумение тем фактом, что из-за Польши американо-советские отношения оказались загнанными в тупик, вполне искренне воскликнув: «Польша — это всего лишь символ”. Американский историк Фрэнк Костиглиола вполне резонно заметил по этому поводу: “Находить компромисс по поводу символа, тем не менее, оказалось намного сложнее, чем в вопросах торговли или раздела влияния”[80].

Влияние польской проблематики на ход дискуссий о предоставлении помощи Советскому Союзу по ленд-лизу в немалой степени было следствием повышенного внимания к этой теме одного из наиболее авторитетных республиканцев в сенате Артура Ванденберга. Этот политический долгожитель был одной из ключевых фигур двухпартийного консенсуса военного времени. Во многом благодаря его усилиям Комитет по международным отношениям сената сумел получить доступ к достоверной информации госдепартамента, и он лично был одним из постоянных участников прямых консультаций между представителями внешнеполитического ведомства и законодателями[81]. Интерес Ванденберга к Польше имел, как личную, так и политическую основу. В его родном Мичигане выходцы из этой страны составляли существенную часть электората. В одном лишь Детройте их проживало больше, чем в любом другом городе мира, за исключением Варшавы и Чикаго[82]. “Следуя курсом согласия с политикой Рузвельта, <...> Ванденберг не отказался ни от враждебного отношения к СССР, ни от своих подозрений по поводу послевоенных советских намерений, отчасти потому, что избиратели польского и финского происхождения в большом количестве проживавшие в полиэтническом Мичигане, не позволили бы ему отойти от такой позиции, даже если бы он пожелал это сделать», — отмечает Т. Лифка. На формирование позиции сенатора по отношению к Советскому Союзу и Польше влияли его длительные дружеские отношения с Фрэнком Янушевским, издателем газеты «Детройт Поулиш Дейли Ньюс», являвшимся заметной фигуры в среде активистов американской Полонии — крайне политизированной части польской диаспоры, традиционно выступавшей с антисоветских позиций. В 1944 — начале 1945 г. выступления Ванденберга системно строились в логике ограничения поставок в СССР и их обусловленности гарантиями сохранения территориальной целостности и политической независимости Польши[83].

Выступления Ванденберга и некоторых других сенаторов и конгрессменов, чувствительно реагировавших на лоббистские действия представителей национальных диаспор США, имевших восточноевропейские корни, не изменили результатов дискуссий и не стали “переломными» в момент голосования. В то же время, они демонстрировали общее смещение проблематики обсуждения с чисто военных обстоятельств, на политические и внешнеэкономические аспекты, как в глобальном, так и в региональном формате. Одновременно настойчиво и с нарастающей амплитудой звучала интонация обиды на СССР, как на союзника, получившего от США помощь и не желающего с пониманием относится к американским ожиданиям взаимности. В относительно лояльных материалах Конгресса Советский Союз сравнивался с зарвавшимся нападающим спортивной команды, который «играет в атаке и забивает все мячи”, но при этом забывает о том, что эти мячи (т.е. военные победы) — заслуга всей команды[84]. Член нижней палаты Э. Роджерс (Массачусетс) приобщила к протоколам Конгресса статью Э. Лидли в “Вашингтон Пост”, в которой читателям (а заодно и законодателям) напоминалось, что “атакующие удары Красной Армии в не меньшей степени американское достижение”, и это “должны понимать советский народ и советское правительство”[85].

Через восемь дней после того, как Трумэн подписал очередную редакцию Закона о ленд-лизе в Сан-Франциско начала свою работу Конференция Объединенных Наций (25 апреля — 26 июня 1945 г.), призванная учредить ООН. Острые дискуссии между советской делегацией, с одной стороны, и представителями Великобритании и США, с другой, — стали одним из главных побудительных мотивов администрации Трумэна заняться поиском рычагов воздействия на неуступчивого союзника. Казалось, что ленд-лиз вполне пригоден для таких целей. Не случайно, что именно из Сан-Франциско с подачи государственного секретаря Стеттиниуса и посла Гарримана поступил первый импульс для принятия решения о немедленном прекращении отгрузки уже приготовленной для транспортировки в СССР продукции. Одиннадцатого мая 1945 г. Трумэн подписал распоряжение прекратить поставки, о чем утром следующего дня стало известно в советском посольстве в Вашингтоне. Суда, уже следовавшие в порты назначения, получили приказ двигаться в обратном направлении.

Обстоятельства принятия решения прекратить снабжение Советского Союза, невзирая на то, что срок действия четвертого Протокола еще не истек, а СССР уже начал готовиться к вступлению в войну против Японии, изучены достаточно подробно как российскими[86], так и американскими авторами[87]. Среди главных причин этого шага чаще всего называются несогласованность ведомств исполнительной власти США, вовлеченных в выполнение программы поставок, неопытность Трумэна, желание американской администрации оказать политическое давление на СССР. Примечательно, что с американской стороны ни президент Трумэн, ни прочие действующие лица этой истории, включая госсекретаря Стеттиниуса и его заместителя Дж. Грю, посла А. Гарримана, руководителя администрации внешнеэкономических отношений Л. Кроули и помощника госсекретаря У. Клейтона, не согласились взять на себя ответственность за это решение ввиду его очевидной провокационности. Официальное объяснение, представленное советской стороне, сводилось к тому, что произошла досадная “ошибка”. Автор этой ошибки не назывался. Ни одному официальному лицу вина за вопиющий промах не была поставлена на вид.

Российский историк В.О. Печатнов отмечает: “В американской литературе весь этот эпизод часто трактуется как явно непомерная советская реакция на чисто техническую ошибку, тогда как отечественные авторы и американские историки-ревизионисты видят в нем явный политический умысел. Реальная ситуация была, видимо, противоречивее: при всем несомненном элементе случайности этот технический сбой стал возможен только в новой политической атмосфере охлаждения отношений…” Одним из показателей сдвигов в состоянии общественного мнения и настроений в коридорах власти Вашингтона стали новые поведенческие установки чиновников, посчитавших, что в случае возникновения спорных моментов в решении вопросов о поставках в Советский Союз лучше “перегнуть палку”[88]. Данное обстоятельство, безусловно, имело место: политический климат в США весной—летом 1945 г. действительно был переменчивым.

Однако 12 мая должностные лица, отвечавшие за исполнение четвертого Протокола о ленд-лизе, получили приказ президента, который всё же не был результатом “технической ошибки». Трумэн утвердил именно те положения, которые были доведены до него лично Дж. Грю и Л. Кроули в письменном виде. Во время обсуждения собеседники президента имели возможность удостовериться в том, что “он полностью понимает ситуацию и поддерживает их”[89]. На этом уровне принятия решений, следовательно, случайность исключалась.

Современный американский историк У. Мискамбл предлагает свою версию произошедшего, полагая, что данный эпизод свидетельствует об очевидной неискушенности президента во внешнеполитических делах и чрезмерной перегруженности работой в первые недели своего пребывания в Белом доме:

Трумэн полагался на советы близких ему по духу сотрудников. Он действовал достаточно быстро и в такой манере, которая на первый взгляд могла казаться “решительной”, но при этом сам он не пытался осмыслить подлинное значение и последствия этой акции. Когда рекомендованный ему курс был воплощен в жизнь таким образом, что это вызвало протесты и критику, он быстро пошел на попятный сразу же после того, как ему посоветовали это сделать… Несомненно, в течение двух первых недель мая американский лидер чувствовал себя подобно человеку, которого толкают в разные стороны, и его решения дают возможность понять, в какие именно. <...> Следует признать, что политика Трумэна в тот момент не была результатом тщательного анализа и продуманной стратегии. Некоторые из его действий можно охарактеризовать, как грубые по отношению к Советам, другие — выражали искренние намерения гарантировать послевоенное сотрудничество. Если у него и была какая-нибудь руководящая идея, то она сводилась к несомненному желанию, чтобы все стороны пришли к согласованным решениям[90].

Иными словами, президент растерялся, запутался в советах и, не имея собственного плана действий, но желая, чтобы “всё было хорошо», попросту подписал то, что принесли профессионалы, очевидно считая, что “эти дурного не посоветуют”.

Реальное положение дел, надо думать, все же было совершенно иным. Политическое мышление Трумэна сформировалось преимущественно в стенах Капитолия. Здесь он провел почти 10 лет, начиная с 1935 г. и вплоть до своего избрания на пост вице-президента США в ноябре 1944 г. Знание умонастроений представителей законодательного корпуса, действующего законодательства, установленных правил и процедур, наличие обширных личных связей среди конгрессменов и сенаторов, — всё это было существенной частью его политического портрета. Ближайшим его другом был, например, сенатор Б. Уиллер, известный своими одиозными высказываниями по поводу ленд-лиза[91]. Среди огромного количества внутренних и внешнеполитических проблем, с которыми Трумэну пришлось столкнуться в первые месяцы своего президентства, ленд-лиз, как в части истории принятия и продления Закона, так и с точки зрения его конкретного применения в течение всей войны, не принадлежал к числу тем, требующих дополнительного изучения. Ему, безусловно, были прекрасно известны все подробности дебатов в Конгрессе в 1943—1945 гг. Идея прекращения поставок сразу после завершения боевых действий во время этих слушаний каждый раз формулировалась все более категорично и поддерживалась многими ключевыми парламентариями, включая Ванденберга, Тафта, Уиллера. В этом свете скоропалительное подписание Трумэном распоряжения от 11 мая следует считать объяснимым и закономерным. “Решительность” президента в данном случае не была напускной, как пишет Мискамбл. Он совершил такой шаг потому, что считал себя подготовленным в этом вопросе. Трумэн сделал именно то, что считал принципиально правильным. Дополнительные, изначально не учтенные им обстоятельства юридического, дипломатического, военно-политического характера, о которых ему напомнили буквально на следующий день, были приняты к сведению. В результате запрет на поставки в СССР был снят уже на следующий день.

Допущенная ошибка была тем самым молчаливо признана и отчасти исправлена, уроки из произошедшего были извлечены, что проявилось уже в ближайшие время. С целью сгладить возникшую в отношениях напряженность в конце мая он отправил в Москву Г. Гопкинса. Считалось, что тот обладает талантом общения со Сталиным. Обстоятельства требовали от Трумэна временно отступить. Седьмого июня 1945 г., почти через месяц после упомянутых событий Трумэн записал в своем дневнике: “Я не боюсь России. Русские всегда были нашими друзьями, и я не вижу причины, почему бы нам не оставаться друзьями и впредь». Правда, после этого следовала пространная фраза, в которой он сожалел о том, что не вправе выслать в Советский Союз всех американских коммунистов, где “Дядюшка Джо, без сомнения, сразу же вышлет их в Сибирь или определит в концлагерь”. Итогом заметки стал вывод: “В России нет социализма. Россия — рассадник особых привилегий”[92].

Во время майского казуса с ленд-лизом президент, очевидно, стал жертвой собственной самонадеянности. Импульсивно принимая опрометчивое решение, он рассуждал, скорее всего, не как президент, а как бывший сенатор. В дальнейшем он уклонялся от каких бы то ни было комментариев этих событий, давая понять, что весь этот дипломатический переполох был полностью делом рук его подчиненных.

Использование ленд-лиза в качестве ключевого элемента внешнеполитического инструментария Трумэна не было ни случайным, ни эпизодическим. В не отправленном, но позднее опубликованном письме госсекретарю Дж. Бирнсу от 5 января 1946 г., в котором перечислялись все претензии к внешней политике СССР в Европе и Азии, завершающая фраза звучала так: “Мы должны настоять на возвращении наших судов из России и добиться решения вопроса об их долгах за ленд-лиз. Я устал нянчиться с Советами”[93]. И смысл, и тональность этой директивы почти полностью воспроизводят спонтанные формулировки, впервые использованные президентом в течение первых недель его пребывания в Белом доме, но сейчас, восемь месяцев спустя, они казались более уместными. Хотя и в мае 1945 г. среди законодателей было немало таких, кто считал грубейшей ошибкой отказ президента довести дело до конца.

После того как Л. Кроули 14 мая официально объявил о продолжении поставок ленд-лиза европейским странам, не находящимся в состоянии войны с Японией, в сторону администрации полетели обвинения в нарушении данных Конгрессу обещаний. Сенатор от Нью-Гэмпшира С. Бриджес указывал своим коллегам на то, что если сенат проявил бы больше решительности и настоял на удалении двусмысленной оговорки, то законодатели имели бы четкие гарантии и могли бы не полагаться на заявления представителей исполнительной власти. Бриджес, а также Тафт и Х. Башфилд (Южная Дакота) полагали, что поставки СССР, Франции и Нидерландам прямо противоречили устным обязательствам администрации не использовать ленд-лиз в послевоенный период[94].

В конце мая пятеро конгрессменов-республиканцев [Ворис, Мундт, Б. Джонкман (Мичиган), Л. Смит (Висконсин), Р. Чиперфильд (Иллинойс)] обратились с открытым письмом к президенту Трумэну, в котором требовали прояснить позицию Белого дома в отношении послевоенного ленд-лиза. Республиканцы настаивали на том, чтобы правительства Франции, Бельгии и Нидерландов оплачивали американские поставки, сделанные после 8 мая, за наличные доллары. “Подобные принципы должны быть применимы и ко всему остальному ленд-лизу”, — утверждали в своем послании конгрессмены. Заключительная часть письма сводилась к неприкрытому политическому торгу с новоиспеченным президентом: в случае ограничения ленд-лиза ему обещалась поддержка в “других важных вопросах». Если же Трумэн под предлогом войны с Японией продолжит поставки России, Франции и Нидерландам, то члены нижней палаты были готовы “считать себя одураченными”[95].

Негативные настроения, набиравшие силу в стенах Конгресса США, заставили исполнительную власть поздней весной 1945 г. более предметно рассмотреть вопрос о предоставлении Советскому Союзу долговременного кредита. В апреле 1945 г. директор Управления финансов и развития госдепартамента Э. Колладо рекомендовал Стеттиниусу после окончания работы конференции Объединенных Наций в Сан-Франциско законодательно урегулировать вопрос об увеличении ресурсов Экспортно-импортного банка и предоставить через него России кредит, “если позволят политические условия”[96]. Однако речь шла уже не о 6 и тем более не 10 млрд долл., а только об 1 млрд долл. и под больший процент. Второго июня Д. Грю, первый заместитель Стеттиниуса, информировал Гарримана о том, что администрация намерена расширить кредитные возможности Экспортно-импортного банка[97].

Одновременно предпринимались попытки умиротворить фрондирующих парламентариев. Новый президент прекрасно осознавал, что не сможет в сфере внешней политики обойтись без поддержки Конгресса[98]. В течение мая-июня 1945 г. представители Госдепартамента во главе с Д. Ачесоном “бешено лоббировали” ряд экономических инициатив администрации (кроме Экспортно-импортного банка это были Бреттон-Вудские соглашения о создании Международного валютного фонда и Международного банка реконструкции и развития, а также Закон о взаимных торговых соглашениях) среди законодателей[99]. Влиятельнейший председатель Комитета по ассигнованиям К. Маккеллар (Теннесси) был приглашен на совещание Трумэна с министрами. Кроме того, президент провел неофициальную встречу с Тафтом и экс-президентом Г. Гувером[100].

Усилия администрации возымели свое действие. В июле 1945 г. в Конгресс был внесен законопроект, предусматривающий расширение капитала Экспортно-импортного банка до 3,5 млрд долл., а также отмену положений Акта Джонсона, запрещавших кредитование правительств государств-должников. Дебаты были непродолжительными и не сопровождались ожесточенными спорами. В палате представителей республиканец Э. Дирксен (Иллинойс) предложил поправку, запрещающую предоставление кредитов государствам, отказывающимся следовать принципам “Атлантической хартии». Данная инициатива была направлена против СССР и Великобритании, не скрывавших своей приверженности политике баланса сил и сфер влияния, однако она не нашла поддержки среди большей части конгрессменов. В верхней палате Тафт вновь поднял тему подмены кредитов ленд-лизом, однако также не нашел понимания среди большинства своих коллег. Законопроект был уверенно одобрен обеими палатами и подписан Трумэном 31 июля 1945 г.[101] Отныне исполнительная власть получала техническую возможность предоставить Советскому Союзу кредит на нужды послевоенного восстановления в пределах 1 млрд долл.

Поставки в СССР согласно четвертому Протоколу осуществлялись вплоть до момента капитуляции Японии. Общие итоги выполнения программы ленд-лиза для Советского Союза хорошо известны и по достоинству оценены как историками, так и политическими деятелями. Американская помощь внесла впечатляющий вклад в общую Победу. Но ее реальные итоги на деле оказались намного масштабнее чисто военных результатов. У. Кимболл справедливо заметил: «Начиная программу помощи России, Рузвельт имел в виду не только военные цели. Еще за два года до того, как он смог воочию убедиться в том, что Россия представляет реальную силу послевоенного мира, ФДР инстинктивно осознал, что СССР, выстояв под ударами Гитлера, станет ключевым актором как военного, так и послевоенного мира. Президент обещал не только помощь, но и легитимность режиму Сталина”[102]. Замысел Рузвельта был выполнен и его прогноз подтвердился. Победа в войне не только устранила угрозу фашизма, но и способствовала беспрецедентному росту международного авторитета СССР. Именно эта перспектива более всего пугала ту часть американских законодателей, которая на протяжении всей войны выступала с критикой Закона. Оказавшись в ситуации выбора между стремлением как можно скорее добиться Победы и опасениями, что часть — и, возможно, немалая — этих плодов достанется Советскому Союзу, подавляющее большинство законодателей вплоть до мая 1945 г. делало выбор в пользу Победы.

Финский исследователь В. Харле утверждает, что “одна из уникальных черт американской политической культуры состоит в склонности накладывать традицию на широчайший спектр случаев и находить Нового Врага Номер Один немедленно после смерти любого из предыдущих врагов”[103]. Данный тезис он развивает следующим образом:

После Второй мировой войны Советский Союз был возвращен на свое довоенное место Врага Номер Один. В этом не было ничего удивительного — Советский Союз занимал это место перед войной. Во время войны было хорошо известно, что “альянс” между Советским Союзом и Соединенными Штатами был выкован простой необходимостью. Как красноречиво и точно <...> сказал Уинстон Черчилль, для того чтобы остановить Гитлера, можно было заключить союз с кем угодно, даже с дьяволом. Все знали, кто был этим дьяволом[104].

Данное рассуждение вряд ли заслуживало бы отдельного комментария, если бы подобные умозаключения не присутствовали в многочисленных популярных изданиях по истории и в средствах массовой информации. Заметим, во-первых, что до войны СССР не был Врагом Номер Один для США. Во-вторых, большая часть истории США состоялась при отсутствии каких бы то ни было внешних врагов, поэтому относить “поиск главного врага» к значимым элементам политической культуры США, по меньшей мере, некорректно. И в-третьих, история продления законодательства о ленд-лизе свидетельствует о том, что переход от Второй мировой войны к холодной войне не был фатально предрешенным. Даже среди представителей законодательного корпуса, являвшихся, вероятно, наиболее консервативной и рассудительной частью политической элиты США, к концу войны ленд-лиз воспринимался как бесспорное фундаментальное достижение, а разногласия, связанные с его исполнением, рассматривались как детали, требовавшие корректировки, совершенствования законодательства или более добросовестного администрирования.

На протяжении всей Второй мировой войны среди законодателей, руководителей исполнительных ведомств и государственных чиновников “подозрительность в отношении России продолжала уравновешиваться широко распространенным желанием сотрудничать с СССР в войне и в мирное время»[105]. Соотношение этих потенциалов со временем менялось, однако и летом 1945 г. вопрос о будущем американо-советских отношений оставался открытым.

Усиливавшиеся, начиная с середины 1945 г. политические разногласия между бывшими союзниками довольно быстро оттеснили на задний план вопросы экономического сотрудничества США и СССР. Холодная война, ставшая фактом к концу 1940-х гг., на долгое время сняла с повестки дня масштабные экономические проекты, свободные от идеологических антагонизмов и враждебного взаимовосприятия. Летом 1945 г. Рубикон еще не был перейден, мосты не были сожжены. И Конгресс США в этом плане являлся не исключением, а скорее подтверждением общей тенденции.

В 1943–1945 г. образ СССР в глазах американских парламентариев претерпел скорее отрицательную динамику развития, которая пока не приняла необратимого характера. С одной стороны, в последние месяцы войны на фоне политических противоречий почти исчезло восприятие Советского государства как главной “ударной силы” антигитлеровской коалиции, что предопределяло сравнительно безболезненную пролонгацию ленд-лизовского законодательства в предыдущие годы. По мере приближения победы аргументы военно-стратегического характера постепенно теряли убедительность в глазах политиков Капитолия. Увеличивался соблазн обусловить предоставление помощи политическими требованиями. Также набирал обороты и фактор соперничества институтов власти: в Конгрессе без восторга относились к определяющей роли Белого дома в управлении ленд-лизом и всегда были готовы увеличить свое влияние на программы зарубежной помощи.

С другой стороны, Советский Союз всё еще воспринимался как партнер, работа с которым не лишена проблем, но способна давать положительные результаты. Фактически поставив крест на использовании ленд-лиза для решения послевоенных задач, американские сенаторы и конгрессмены не отрицали как таковую возможность американо-советского сотрудничества.