Александр I, его двор и высший свет взглядом жены американского посланника: «Приключения никого» Луизы Кэтрин Адамс

С. Е. Паулсон (США)

Паулсон Светлана Евгеньевна — Ph. D. in History. Associate Professor of History Университет Южного Арканзаса (США).

Двенадцатого февраля 1815 г. карета на полозьях и кибитка сопровождения тронулись в путь, увозя из С.-Петербурга г-жу Луизу Кэтрин Адамс. Жена дипломата и будущего президента США не любила «болезненных чувств». Из города, где провела пять лет, она уезжала по-английски: не прощаясь с друзьями. Впереди ждал путь в Париж к мужу, обернувшийся чередой злоключений. В 1836 г. г-жа Адамс написала о нем мемуары, приобретшие в США репутацию одного из самых значительных ее произведений[1]. К двухсотлетию путешествия в Америке вышла волна публикаций о нем. Это не удивительно. Свидетельства Адамс — истинный триллер: по дороге ее грабили; французские солдаты чуть не убили, приняв за русскую; карета тонула в снегу.

Возможно, из-за яркой саги «С.-Петербург—Париж» другие свидетельства Адамс до сих пор изучены недостаточно. В 1840 г. она предприняла проект, иронически озаглавленный «Приключения Никого» и задумывавшийся как обработка дневниковых записей за 1797–1812 гг. Работа над художественным текстом такого объема оказалась слишком трудоемкой, и «Луиза либо не знала, как выполнить требующийся <...> синтез <...> либо устала от него»[2]. Форму мемуаров приобрели лишь начальные страницы книги, а затем американка просто добавила расшифрованный текст дневников[3]. Записи за 1809–1812 гг. повествуют о пребывании ее семьи в городе на Неве. Американскими историками эти записи использовались в контексте изучения истории США: при анализе семейных отношений Луизы Кэтрин с супругом и осмыслении роли женщин в дипломатических кругах страны. В то же время, большой пласт информации о С.-Петербурге, его нравах и традициях, царском дворе и, собственно, личности Александра І оставался мало востребован.

Для специалиста по истории России дневники Адамс ценны именно нюансами и новыми штрихами, которые они вносят в копилку знаний о, наверное, самом загадочном правлении периода империи. Несмотря на то, что от времен Александра І нас отделяют почти два столетия, споры о царе, порядках, заведенных им в столице, дворцовых и дипломатических играх, а также роли в них его матушки продолжаются. В глазах как некоторых современников, так и исследователей, Александр являлся монархом с душой республиканца. По мнению других, он был деспотом. Критики обвиняли царя в лицедействе, в том, что он часто играл ради игры. Поклонники считали, что за его масками крылся расчет, позволявший преодолевать периоды политических кризисов.

Свидетельства Адамс относятся как раз к сложному моменту в царствовании Александра. В 1809 г., когда семья посланника США прибыла в С.-Петербург, Александр Павлович находился на троне уже 8 лет. «Прекрасное начало» его дней кануло в лету. Тильзит, невыгодная торговая политика, военные расходы и Эрфурт серьезно подорвали его популярность. После Тильзита оппозиционная «партия» собиралась при дворе императрицы-матери, ставшей главным критиком сына. Ходили слухи (пусть и беспочвенные), что у России скоро будет новый монарх[4]. В самозащиту, Александру пришлось много лавировать. Петербуржцы вспоминали царские балы того времени как самые пышные. Царь появлялся на них, изображая благополучие, даря знаки внимания и укрепляя личные связи. В сезон 1808–1809 гг. он возобновил пешие прогулки по городу, останавливаясь поговорить с полезными людьми и пуская в ход свое легендарное обаяние[5]. Упор на личную дипломатию стал заметней в общении с иностранными послами. Им, как и своим подданным, монарх давал понять, что не идет на поводу Наполеона, а проводит собственный курс.

По мере охлаждения отношений с послом Франции, государь стал оказывать особые знаки внимания семье Адамсов. Торговля с США была важна в противовес хаосу, творившемуся в Европе. Но благосклонность монарха была вызвана не только этим. Его привлекла незаурядность американской четы. Опытный дипломат и человек энциклопедических знаний, Джон Куинси проявлял неподдельный интерес к русской жизни и традициям. Луиза также являлась неординарной личностью. В отличие от большинства жен дипломатов США, приезжавших в Петербург в XIX в., она обладала блестящим образованием, свободно говорила на нескольких языках. Родившись в Англии в семье отца-американца и матери-англичанки, она училась во Франции и жила с мужем в Берлине. Будучи во многом женщиной европейской, Адамс, тем не менее, гордилась своей принадлежностью к американской республике. Образование, опыт, а также природный ум не дали ей подпасть под очарование императорского двора. Во время пребывания в С.-Петербурге она неизменно подчеркивала приверженность республиканским ценностям.

В равной степени Адамс оказалась неприступной крепостью для Александра І, которого Сперанский назвал сущим прельстителем. На людей, нужных ему в политических или личных целях, царь старался воздействовать своим обаянием. «За легкими формами его любезных шуток и неожиданных признаний» крылись «тщательно взвешенные ходы салонной дипломатии. Тайна его успехов <...> заключалась… в поразительном умении… сочетать царственную величественность с грациозным проявлением интимной короткости по отношению к тем, кого он хотел… пленить»[6]. При дворе была известна склонность царя к флирту с дамами, которые могли стать союзниками. Флирт не обязательно подразумевал адюльтер, это была игра, «соблазн без соблазненных». Как правило, дамы оставались в восторге. Историки часто цитируют мемуары мадам Шуазель-Гуфье о том, как Александр покорял представительниц польского общества[7][8]. Записи Адамс должны заинтересовать исследователей тем, что представляют контраст мемуарам Гуфье. Ореол монаршей власти американку не ослеплял. Обладая цепким умом, она легко распознавала маневры и уловки царя. В ее свидетельствах Александр Павлович предстает человеком, который может ошибаться, имеет слабости, порой выглядит комично или совершает действия, недостойные джентльмена.

По приезде Джона Куинси Адамса в С.-Петербург, царь разыграл с женщинами его семьи привычную галантную игру. В город на Неве Луиза привезла с собой младшую сестру — Кэтрин Джонсон. Познакомившись с молодой красавицей на прогулке, царь стал искать встреч с ней и публично оказывать почести, не предусмотренные этикетом. С одной стороны, он демонстрировал близость с семьей посланника. Это было престижно. С другой стороны, Адамсы понимали, что один его жест или слово могли скомпрометировать девушку, и все они оказывались в заложниках императора.

Защита чести сестры и урегулирование сложной ситуации легли на плечи Луизы. В своих дневниках она подробно рассказывала, как вела словесные поединки с царем и пресекала его попытки поставить ее саму на положение дуэньи. Несмотря на щекотливость ситуации, Адамс оказалась способной смотреть на все удивительно трезво. Она храбро давала царю отпор — порой на грани риска. Так, в 1810 г. через посредницу Александр уведомил Адамс, что читает письма ее семьи и слуг родственникам в США. Американка ответила, что нарушение тайны переписки — поведение, недостойное джентльмена. Попытки впечатлить ее прерогативами монарха она рассеивала шутками о республике. Но, когда царь делал по отношению к ней что-то доброе и проявлял заботу, жена дипломата честно записывала и это. Информация Адамс об Александре І многогранна, и ее петербургские дневники должны помочь историку, интересующемуся дебатами о личности государя.

Помимо сведений о царе, «Приключения» Луизы Кэтрин повествуют о целой галерее его родственников и придворных. Они дополняют любопытными штрихами портрет императрицы-матери Марии Федоровны. Если в отношении Александра американка позволяла себе некоторые вольности, то со вдовствующей императрицей, похоже, предпочитала не сталкиваться. Адамс подтверждает, что Ее Величество не терпела тех, кто посмел хоть раз ее ослушаться, и не брезговала санкциями, принижающими статус дипломатических семей при дворе.

В предлагаемую подборку включены отрывки текста Адамс со сведениями об Александре I и Марии Федоровне. Перевод выполнен по транскрипту оригинала, подготовленному проектом Гарвардского университета в сотрудничестве с Историческим обществом Массачусетса. В переводе, по возможности, сохранены особенности текста: частое отсутствие знаков препинания, а также неполные предложения[9].

Запись от 10 марта 1810 г.

[Краткая справка: По приезде в С.-Петербург Адамсов встречал Левет Гаррис, служивший консулом США с 1803 г. Он консультировал посольскую чету о местных традициях. Г-жа Адамс с удивлением обнаружила, что Гаррис переживает о том, как будут восприняты петербургским обществом ее моральные устои, и как любое негативное впечатление может отразиться на его собственной репутации. В тот момент она не подозревала, что в ближайшее время встать на защиту чести семьи придется ей.]

Ничто не забавляло меня так, как инструкции нашего консула Левета Гарриса. Карету мистера Адамса приготовили для нас лишь спустя некоторое время после приезда, и [до этого] мистер Гаррис обычно предоставлял мне место в своей <...> во время таких поездок он награждал меня наставлениями по поводу моего поведения и манер. Прежде всего, хотя мне и позволено взять его под руку на лестнице, где никто этого не увидит, он должен мою руку сбросить прежде, чем войдет в комнату, а я должна подойти к хозяйке или хозяину дома одна — чтобы наше знакомство не показалось чересчур близким — Согласно этикету, леди нельзя стоять рядом с джентльменом после приема — это сочтут неподобающим — Что леди должно ходить в театр не с джентльменом, а под охраной лакея. И последнее — что он надеется, что вскорости у мистера Адамса будет своя карета, — а иначе подумают, что между нами неподобающая любовная связь!! Это было уже сверх моих способностей сохранить серьезность, и я рассмеялась ему в лицо, уверяя его, что какие бы опасения он не питал по поводу своей репутации, у меня относительно моей не было никаких. Этот разговор положил конец подобным беседам, а также всем поездкам с Леветом Гаррисом в будущем. — Он был щеголем, с квакерскими привычками чрезмерной аккуратности. В его доме, мебели, экипаже и собственной персоне была рафинированная элегантность, доходящая до изнеженности в лучшем смысле[10].

Запись от 12 ноября 1809 г.

[Краткая справка: Вскоре по приезде, в ноябре 1809 г., состоялось первое появление Луизы Адамс при дворе. Джон Куинси вспоминал своеобразную манеру поведения императрицы-матери на приемах. Мария Федоровна забрасывала собеседника вопросами, ответы на которые знала. А затем слушала его со снисходительным видом, давая понять, что ничего нового ей не расскажут. Такая тактика позволяла императрице избегать сюрпризов, которые могли привести ее в замешательство[11]. На официальном представлении г-жи Адамс Марии Федоровне привычный сценарий не сработал. Ее Величество полагала, что жена первого посланника США в России окажется женщиной из глубинки, не сведущей ни в чем европейском, и, судя по всему, даже решила подтрунить над ней. Неожиданно, американка блеснула европейским образованием и дипломатическим опытом. Дискомфорт, таким образом, испытала не Адамс, а царственная особа. Следует отметить, что г-жа Адамс сумела разрядить ситуацию, обернув ее в шутку. На детский бал у французского посла она нарядила своего маленького сына Чарльза в индейский костюм. Чарльз имел шумный успех.]

Она приняла меня очень милостиво и, очевидно, ожидала подтрунить над моим невежеством, задавая мне множество вопросов о впечатлении, произведенном на меня чудесами, кои повсюду попадались на глаза в Петербурге. — Я убедительным языком выразила свое восхищение всем и упомянула, что видела Лондон, Париж, Берлин и Дрезден… — но что я, конечно, [не видела] города, равного по красоте Петербургу. — Ах, боже мой, вы видели всё!! — И она казалась этим очень расстроенной. — Ожидали дикарку[12]!!

Запись от 14 декабря 1809 г.

Так мы и жили, временами совершая визиты и посещая театр — до тех пор, пока мы все не поехали на модный детский бал у герцога Виченцы[13]. Мы повезли Чарльза, которого я нарядила в костюм индейского вождя, чтобы удовлетворить запрос на дикарей. Когда он вошел, раздался всплеск аплодисментов, которому он весьма удивился. Присутствовало сорок детей от двух до двенадцати, в превосходных нарядах. Красивые модные танцы, исполненные старшими. И Чарльз вывел на танец мисс Влодек, которая должна быть дочерью посла. С помощью своих мам, они открыли бал. — Ему было почти три с половиной[14].

Запись от 23 декабря 1809 г.

[Краткая справка: Несмотря на опыт в дипломатической среде, ошибки американка иногда совершала. Жалованье посланника США в России было мизерным, и Адамс не хватало средств на туалеты, необходимые для посещения дворцовых мероприятий. Ей пришлось отказаться от участия в празднике, устроенном государыней-матерью. Сказавшись больной, она провела вечер у подруги. Адамс не представляла, насколько хорошо Марию Федоровну осведомляли обо всем, что происходит в столице. Императрица моментально дала понять, что за неуважение Адамс накажут мерами, принижающими статус посольской четы.]

Получила повестку для себя и мистера Адамса, чтоб завтра вечером мы посетили празднество по поводу дня рождения императора, устраиваемое императрицей-матерью…

Поскольку у меня было всего одно платье, и в нем я уже появлялась несколько раз, я отказалась со ссылкой на плохое здоровье и отправилась на чай к Коломби — жене испанского консула и милой даме, к которой мы чаще всех ездили с дружескими визитами. Мы прелестно провели вечер, и я удалилась на покой задолго до того, как мистер Адамс вернулся с бала[15].

Запись от 3 января 1810 г.

В этот день я отправилась наносить визиты в обществе мадам де Брэ[16]. — Мне сообщили, что Ее Величество императрица-мать, услышав, что я была на чае у подруги в вечер бала, на который меня приглашали, дала понять, что подобное не должно повториться, а иначе в следующий раз меня не позовут. — Какой был дивный шанс избежать лишних трат!! Особенно если учесть, что я слышала, как она сказала даме, несколько раз являвшейся в одном и том же платье, что ей «хотелось бы, чтобы та (дама) купила новое, поскольку ей надоело столь часто видеть один и тот же цвет»[17].

Запись от 29 апреля 1810 г.

[Краткая справка: Пристрастие царя к пешим прогулкам по столице было известно. Среди жителей ходило множество шуток, что знатные дамы специально разряжаются в лучшие туалеты и появляются на прогулочных улицах, чтобы привлечь к себе внимание августейшей особы. Взор его, по иронии судьбы, обратился к тем, кто того не желал. Сестры-американки и работники представительства находили повышенный интерес царя к Кэтрин сомнительным. Всех в дипломатической миссии, и особенно молодых мужчин-младших сотрудников, беспокоило, что царь может скомпрометировать незамужнюю девушку. Кроме того, американцев возмущало, что он разговаривает с представительницами республики в приказном тоне.]

Мы с сестрой привыкли при не слишком холодной погоде иногда выходить на прогулку по Невскому проспекту. Император часто останавливался и очень вежливо беседовал с нами. Для императора такое было привычно по отношению ко многим дамам, коих он встречал. Но, поскольку для наших молодых людей моя сестра была красавицей-невестой, то эти беседы оскорбляли кавалеров и давали повод для стольких острот и вопросов, что на некоторое время от моциона нам пришлось отказаться. Теперь же, когда погода очень хороша, мы возобновили прогулки и вновь встретили Его Императорское Величество, который опять остановил нас и поинтересовался «почему мы перестали выходить гулять». Не дожидаясь ответа, он повернулся ко мне и сказал, «что это полезно для моего здоровья и что он будет ожидать встречи с нами каждый день (глядя на мою сестру)». Что погода хороша. — По своей манере и тону это был настоящий императорский приказ; затем он изящно коснулся шляпы и пошел дальше. — Когда мы собрались за столом, молодые джентльмены встретили нас кислым видом и обычным вопросом, и моя сестра, чтобы позлить их, ответила «да!», повторяя приказ, который мы получили. Они вскипели, и я повторила монолог императора без преувеличений и точно в том виде, в каком он был произнесен, «не добавляя с умыслом ничего, как сестра». Посланник выглядел очень мрачно, но ничего не сказал. — Молодые джентльмены не одобрили [возобновления прогулок] и надеялись, что мы не станем этого делать. Однако, дипломатическая практика такого не позволяла, и мы продолжили наши прогулки, иногда приводя с собой Чарльза, который всегда получал от Его Величества рукопожатие и теплое приветствие, хотя император жаловался, что не может сделать его общительным[18].

Запись от 1 апреля 1810 г.

[Краткая справка: Г-же Адамс была присуща не только проницательность, но и чувство юмора, благодаря которому в своих записях она сумела запечатлеть события емко и многогранно. Очень любопытно описание бала, где ей пришлось танцевать с царем полонез. В XIX в. полонез считался апофеозом бальных условностей, подчеркивающих величье монарха. Монарх с партнершей вставал во главу колонны танцующих и вел их за собой так же, как вел все государство[19]. В данном отрывке Адамс рассказывает, как Александр старался выглядеть галантно, но вместо этого получилась трагикомичная ситуация. Из-за его глухоты, а также временной глухоты американки из-за болезни, партнеры друг друга не понимали. Вместо беседы в духе салонной дипломатии они оказались способны лишь на неловкую пантомиму. К чести Адамс, она описывает это не карикатурно, а с сочувствием недугу императора. Одновременно, будучи женщиной проницательной, она замечает, что маневр с полонезом был задуман, чтобы получить ее согласие на увертюру к Кэтрин.]

У меня началась сильная простуда в результате того, что я посидела спиной к открытой форточке, а также приступ рожи, болезни этой страны, островоспалительного характера. Она выступила у меня на затылке и шее и, время от времени, подвергала меня глухоте, весьма болезненной, а также неловкой, когда речь идет о царских особах[20].

Запись от 23 мая 1810 г.

Император был исключительно милостив. — Он поинтересовался у мистера Гарриса, где я сижу, немедленно подошел ко мне и, поскольку я разговаривала с дамой, находившейся рядом со мной, постучал меня по плечу и [сказал], что я должна пройти, или станцевать, полонез с ним. <...> Я подошла довольно неуклюже. Он сразу же взял меня за руку и начал танец. — К моему счастью, полонез был довольно непродолжителен, и когда музыка прекратилась, я поклонилась, намереваясь вернуться на свое место. Тогда он сказал «что танец был столь краток, что он желает со мной побеседовать!» Представьте мое замешательство. Все дамы в зале, кроме меня, сидели. Он плохо слышал. И при смятении, вызванном высотой моего положения, а также злополучной потерей слуха из-за климата, я не смогла ничего сделать, кроме как выглядеть глупо, будучи неспособной понять ни слова. — Так мы простояли минут пять, когда он низко поклонился и удалился…

Когда вскоре грянула музыка, Его Императорское Величество подошел и спросил меня, «где моя сестра?» <...> Он отыскал ее и лично повел танцевать, а она, не зная этикета, стала смеяться и разговаривать с ним так, как поступила бы с американским партнером, начиная беседу сама вопреки всем правилам Света — и он был так очарован этой новизной, что отложил ужин у Коленкура на двадцать пять минут, чтобы продолжить полонез.

Она не была представлена при дворе, а потому такое исключительное внимание произвело изумленный гул. Бедная мадам де Брэ, будучи единственной, помимо меня, дамой дипломатического корпуса, так огорчилась, что ее не заметили, что император, при посредничестве Коленкура, пригласил ее на танец и, таким образом, погасил ее зависть. Правда же заключалась в том, что император желал познакомиться с моей сестрой, и честь, оказанная мне, служила пропуском на пути к сему действу[21].

Запись от 13 января 1811 г.

[Краткая справка: Эта запись была сделана в период, когда посол Франции с каждым днем все более утрачивал свое влияние в С.-Петербурге. Адамс свидетельствует о том, что в поступках императора — даже таких, как забота о беременной женщине, — могло скрываться двойное или тройное дно. Подчеркнутые знаки внимания г-же Адамс, а также признание мисс Джонсон, представленной при дворе, не были просто благородными жестами. Император был политиком до мозга костей, а потому, как замечает сама американка, это были жесты политические, сигнализирующие Коленкуру, что вектор дипломатии С.-Петербурга сменился. Послу Франции пришлось сымитировать головокружение и удалиться.]

Ездила с мистером Адамсом и сестрой во дворец. Император прислал распоряжение, чтобы нас впустили с малого входа, которым пользовались только императорская семья и послы. Нас провели в приемный зал императора. — Когда мы вошли, там был один граф Сен Юлиан, а вскоре после нас пришел французский посол. — Нам сообщили, что это высочайшая честь, которую когда-либо оказывают иностранному посланнику при дворе, и что это было прямое распоряжение самого императора.

Вошла императорская семья и очень любезно побеседовала со мной и моей сестрой. Их появлению предшествовал малый военный караул, а мы, по особому распоряжению, зашли следом. Зайдя в зал, император позвал обер-церемониймейстера, распорядился, чтобы приготовили стул, и оборачиваясь ко мне, приказал ему, чтобы месье де Мезоннев (мой давний друг) взял меня под свое покровительство, [проследив] чтобы я сидела или ходила, в зависимости от того, что мне комфортней; чтобы я не пострадала от давления толпы (оборачиваясь ко мне) «неосторожный локоть может сильно Вам навредить»[22]. — Чтобы он не отходил от меня в течение вечера до тех пор, пока благополучно не посадит меня в карету. Мое изумление и смущение были болезненны, поскольку я и понятия не имела, что мое деликатное положение было кем-то замечено. К сожалению, это заставило меня покраснеть.

<...> когда примерно час спустя, все еще под присмотром назначенного мне охранника, мы встретили императора, он обратился ко мне и стал настаивать, что мне следует пойти [сесть] рядом с императрицей. Та, в окружении своих фрейлин, сидела на приподнятом троне. Когда я, с благодарностью, отказалась от сей почести, он потребовал настоятельно и сказал разве Вы не знаете, что императору никто не говорит Нет. — Я засмеялась и ответила, что я — республиканка.

Вскоре мы пошли на ужин, и тогда он подошел снова и поговорил с моей сестрой по-английски. Со мной он всегда разговаривал по-французски. — Весь вечер я практически не видела ни мистера Адамса, ни остальных из нашего сопровождения. Мистер де Мезоннев встретил меня у двери театра, вновь предложил мне руку, и мы продолжили променад до тех пор, пока императорская семья не удалилась. Тогда я нашла нашу карету, готовую, у частного подъезда императора. Прощаясь со мной, старый добрый джентльмен сказал, «что надеется, что точно исполнил возложенную на него Его Императорским [Величеством] приятную обязанность и следовал приказаниям пунктуально». <...> Императрица-мать, сказал он, желает, чтобы мисс Джонсон считала себя представленной [при дворе]. — Я полагаю, причина всему этому — политическая, а также проистекающая из лестного расположения императора к моему мужу. У Коленкура случился приступ головокружения, и он немедленно покинул зал[23].

Запись от 5 декабря 1810 г.

[Краткая справка: Реалии жизни при монархии были чужды республиканке Адамс, и иногда она шла на риск, высказывая свое осуждение. Будучи монархом, Александр І не стеснялся читать частную переписку других лиц, в том числе членов дипломатического корпуса. В одном из писем домой няня Адамсов Марта Годфри неодобрительно отозвалась о царе. Тот отомстил ей, вызвав во дворец с маленьким Чарльзом. Более того, через посредницу он дал Луизе понять, откуда узнал о нелестном мнении Годфри. Г-жа Адамс не стала подавлять свое чувство человеческого достоинства и передала царю, что его поведение недостойно благородного человека.]

Приезжала миссис Крамер с дочерьми и провела с нами вечер. — В ходе беседы она сказала мне, что император видел наши письма родным, и что письмо няни моего мальчика Марты Годфри было весьма оскорбительно по отношению к нему, и Константин воспылал сильным желанием ее увидеть; и что в результате он послал за ребенком — Что он совсем [не?] нашел ее красивой, но был весьма доволен описанием и замечаниями, которые я написала о нем своим друзьям. — Я заметила, что со стороны Его Величества весьма неблагородно, после того, как он предложил отправить нашу корреспонденцию личным и особым курьером, использовать эту возможность против нас: поскольку совершенно естественно, что при мысли об абсолютной безопасности, связанной с доставкой наших писем, мы станем без утайки описывать наши первые впечатления друзьям, которым, безусловно, они должны быть очень интересны. — Я знала, что она повторит это императору[24].

Запись от 16 октября 1811 г.

[Краткая справка: Дом в С.-Петербурге, который снимал посланник США, принадлежал казне. По распоряжению императора он был продан, и семье на время пришлось переехать за город. Когда Адамсы вернулись, Александр уже не проявлял пылкого интереса к Кэтрин и Луизе. Г-жа Адамс намеком заметила, что с отъездом Коленкура необходимость в этом отпала.]

Въехали в городской дом, выбранный мистером Адамсом, убогое, но единственное место, которое подойдет нам по финансам. Находился он в весьма плебейской и непопулярной части города, и помещения были совсем не приспособлены для семьи. — Долги и скаредность — груз, которым обременяет жалованье американского посланника.

Когда мистер Адамс вернулся с прогулки, то сообщил нам, что встретил императора. Тот остановился поговорить с ним. — Среди прочего, он спросил, не родила ли я еще. Он ответил, что родила в августе! Тогда он спросил, кого — сына или дочь? Мой муж ответил, что дочь, первую для него. — Что же, она родилась за городом? Да, сир. Он пожал плечами и притворился, что не знал этого. Полагаю, он считал, что причинил мне серьезные неудобства. Он поинтересовался, благополучно ли прошли мои роды? Ответ — абсолютно, а потому он [Адамс] поблагодарил Его Величество. — Какой любознательный!!! Поскольку его информируют обо всем, что касается иностранцев, он обо всем знал прежде, чем задавать эти вопросы. — Я не видела его с тех пор, как выехала за город. С отъездом Коленкура все изменилось[25].

Свидетельства Луизы Кэтрин о Романовых и их окружении, к сожалению, логического завершения не получили. Петербургский климат оказался губительным для новорожденной дочери Адамсов, и осенью 1812 г. девочка умерла. Личная трагедия тяжелейшим образом сказалась на г-же Адамс. Ее дневниковые записи прерываются 12 сентября короткой фразой: «Мое дитя вознеслось в небеса»[26]. Трагедия матери не может не вызвать понимания и сочувствия, и, безусловно, необходимо подчеркнуть, что незавершенность «Приключений» нисколько не умаляет их ценности. Любое восстановленное годы спустя после событий свидетельство не идеально. Для историка, скрупулезно занимающегося деталями дипломатических переговоров Александра І, «Приключения» не предложат новый ресурс. Однако они будут любопытны специалисту, изучающему культурные аспекты истории С.-Петербурга и царского двора. Известный культуролог Ю. М. Лотман не раз подчеркивал: уклад собственной жизни и общественные традиции настолько привычны носителю культуры, что их детали перестают им замечаться. Зато на них обращают внимание иностранцы[27]. Свидетельства Адамс предоставляют уникальный взгляд «со стороны» на Александра I и реалии его С.-Петербурга.