«Круглый стол» Российской ассоциации историков-американистов

Восемнадцатого июня 2014 г. в Институте всеобщей истории РАН (ИВИ РАН) прошел «круглый стол» Российской ассоциации историков-американистов, посвященный итогам холодной войны. С докладом выступил председатель Российской ассоциации историков-американистов, проф. В. В. Согрин[1]. После доклада состоялась дискуссия. В ней приняли участие В. О. Печатнов (д. и. н., проф., заведующий кафедрой истории и политики стран Европы и Америки МГИМО (У) МИД РФ), В. В. Романов (д. и. н., проф., заведующий кафедрой международных отношений и политологии, руководитель Центра изучения США Тамбовского государственного университета имени Г. Р. Державина), И. К. Лапшина (д. и. н., проф., заведующий кафедрой новой и новейшей истории Владимирского государственного университета имени А. Г. и Н. Г. Столетовых), Б. М. Шпотов (д. и. н., главный научный сотрудник Центра североамериканских исследований ИВИ РАН), В. В. Позняков (д. и. н., проф., ведущий научный сотрудник ИВИ РАН), В. И. Журавлёва (д. и. н., проф., руководитель Научно-образовательной программы по американистике РГГУ), А. А. Исэров (к. и. н., старший научный сотрудник Центра североамериканских исследований ИВИ РАН; доцент факультета истории НИУ-ВШЭ [Москва]), В. Л. Мальков (д. и. н., проф., ИВИ РАН).

В. О. Печатнов

Печатнов Владимир Олегович — доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории и политики стран Европы и Америки. Московский государственный институт международных отношений (университет) МИД РФ.

Среди историков холодной войны преобладает тенденция углубляться в детали; на одной из наших дискуссий мы с В. Л. Мальковым призывали к более широкому взгляду, считая, что пора обобщать данный период, его уроки и его последствия. Не все были с этим согласны, но доклад В. В. Согрина показывает полезность и даже необходимость подобного «панорамного» взгляда с «высоты птичьего полета» на историю холодной войны и ее последствия.

Хочу сразу сказать, что согласен с основными положениями этого содержательного доклада. На мой взгляд, наиболее плодотворная в научном плане часть доклада В. В. Согрина — рассмотрение последствий окончания холодной войны для различных регионов мира. Такой подход позволяет понять, что последствия эти крайне противоречивые, но в результате этих процессов значительная часть человечества все-таки получила реальный выигрыш. В этом смысле данная проблематика заслуживает дальнейшего, более подробного изучения по регионам. В своем выступлении я бы хотел затронуть несколько проблем, поднятых в докладе. Во-первых, кто и что победили в холодной войне? Во-вторых, как США и Запад в целом распорядились плодами победы в этом соревновании?

По первому вопросу я бы выделил три фактора, которые обусловили именно такой конец холодной войны. Прежде всего, у Запада во главе с Соединенными Штатами была более эффективная модель развития. Рынки доказали свое экономическое превосходство над государственным планированием, а демократическая политическая система оказалась более эффективной и адаптивной, чем советская. Таким образом, системное превосходство оказалось на стороне Запада. Напомню слова В. И. Ленина о том, что исход соревнования систем решит производительность труда, и Ленин в этом отношении был прав, хотя сам ошибся в выборе модели. Причем мы говорим не только о модели самого общества, но и советской модели союзов, которая оказалась менее эффективной, чем западная. Дж. Гэддис сравнивал две империи — американскую, которая основана на учете взаимных интересов союзников, и советскую, основанную преимущественно на силе и принуждении. «Американская империя» с ее сердцевиной в виде НАТО пережила конец холодной войны и оказалась более живучей. Сейчас также выясняется, что у СССР практически не было надежных союзников и не случайно военные планировщики НАТО невысоко оценивали эффективность ОВД.

Во-вторых, нужно сказать о ресурсном превосходстве Запада. Если в категории «жесткой мощи» Советский Союз был соизмерим с США, то по экономическим и финансовым показателям, а также по «мягкой мощи», СССР сильно уступал Западу и Соединенным Штатам.

В-третьих, у американцев имелась весьма эффективная стратегия ведения холодной войны и победы в ней, которой не было у СССР. «Стратегия сдерживания» в ее разных вариантах и модификациях обеспечивала долгосрочность стратегического целеполагания. В этом смысле политика США была гораздо более последовательной, целенаправленной и эффективной, чем советская. Вопрос эффективного использования имеющихся ресурсов и подчинения средств конкретным целям — очень важный фактор в любом соревновании. Мне приходилось много писать об этой стратегии, о ее первоначальном замысле у Дж. Кеннана. В сущности, «стратегия сдерживания» как раз исходила из того, что в долгосрочном плане в экономическом, политическом и финансовом отношении Запад сильнее своего советского противника и при условии правильного использования этих преимуществ и слабостей советской системы может победить, не прибегая к большой войне. Парадокс состоит в том, что в советской плановой системе не было внешнеполитического планирования. Внешняя политика в основном ориентировалась на политическое руководство, личность лидера, а отсутствие реального общественного мнения и экспертизы еще более увеличивали простор для волюнтаризма. Таким образом, это интеллектуальное преимущество Запада тоже имело большое значение.

Учитывая этот тройной перевес, которым обладали США и Запад в целом — ресурсы, модель и стратегия — становится понятно, что реальных шансов на победу в холодной войне у СССР не было. В лучшем случае, при условии «mismanagement» со стороны Запада, везения и более эффективного ведения советской политики, могла бы быть ничья. Прообраз такого исхода появился в годы «разрядки», которая казалась почетной ничьей для СССР как для более слабой стороны. Но мы видим на примере Р. Рейгана, что разрядка была скорее аберрацией, так как затем снова возобладала тенденция к усилению конфронтации.

Другое дело, что формы окончания холодной войны могли быть разные, и здесь «фактор Горбачева», как показано в докладе В. В. Согрина, сыграл очень важную роль. Однако дело было не только в М. С. Горбачеве, но и в системе. Сценарий «размягчения» советской системы, предвиденный Дж. Кеннаном, реализовывался — она менялась и перестала носить сталинский тоталитарный характер. События 1990—1991 гг. показали, что система перестала производить лидеров, готовых проливать большую кровь ради ее сохранения. Она также перестала производить рядовых советских людей, которые готовы были с оружием в руках защищать эту систему. В решающий момент она оказалась без активной защиты, как это и предвидел тот же Дж. Кеннан.

Вторым слагаемым является то, что американское руководство, начиная с Р. Рейгана, а особенно при Дж. Буш-ст., мастерски провело этот последний раунд советского упадка. Они не загоняли СССР в угол, понимая, что главная опасность заключалась в том, что когда советское руководство почувствует, что почва уходит у него из-под ног и в Восточной Европе, и внутри Советского Союза, оно может сильно «хлопнуть дверью» на весь мир. Даже Р. Рейган при его весьма эмоционально-импульсивном стиле руководства был достаточно трезвым, чтобы понимать, что раненый медведь опасен и с ним нужно быть очень осторожным. Дж. Буш-ст. не зря говорил, что он не «плясал на Берлинской стене» потому, что опасался подорвать тем самым позиции М. С. Горбачева дома. «„За что мы воевали?“ скажут русские люди, если единая Германия войдет в НАТО», — говорил мне Дж. Кеннан. Американцы не разваливали Советский Союз, но они мастерски воспользовались результатами его ослабления и развала.

Второй вопрос это то, как распорядились Соединенные Штаты плодами победы в этом соревновании систем. Не только В. В. Согрин, но и некоторые американские либералы тоже упрекают Дж. Буша-ст. и даже У. Клинтона за то, что был упущен шанс создания того самого «культурно-цивилизационного плюрализма» в мире, о котором говорится в докладе, — нового мирового порядка, более справедливого и демократичного. Вместо этого к началу 2000-х гг. реализовался сценарий либерально-демократической экспансии — «крестовый поход» во главе с Соединенными Штатами. Вспомним, что еще А. Дж. Тойнби говорил об имманентной агрессивности западной цивилизации, ее страсти к экспансии. И все-таки — почему США не пошли по пути Дж. Кеннеди, который призывал «сделать мир более безопасным для разнообразия» (make the world safe for diversity) в своей знаменитой речи в Американском университете?

Я полагаю, что имелся ряд весомых причин, который сделал данный сценарий неизбежным. Первая причина заключается в восприятии исхода холодной войны как победы западной модели и упадка системной альтернативы ей. В этом смысле «фукуямовщина» имела под собой некоторое основание. Действительно, по большому счету на тот момент казалось, что реальной альтернативы либеральным рынкам и демократии в общем-то не осталось — таков был настрой дня. В этом смысле «триумфализм» имел место.

Вторым фактором является глобализация, которая пошла широким ходом после распада СССР, и которая воспринималась как работающая на США. Глобализация понималась как американизация. Считалось, что практически весь мир идет в данном направлении, а задача США только помогать этому процессу и возглавлять его.

Еще одним важным фактором оказалась асимметрия мощи. Пожалуй, никогда в истории наших отношений не было такой асимметрии мощи, которая сложилась в 1990-х гг. в пользу Запада и Соединенных Штатов. Появилась возможность и соблазн безнаказанно использовать и военную силу и любые односторонние действия, чего не было в годы холодной войны. Отсутствие сдержек и противовесов в мире поощряло этот демократический экспансионизм. К психологическим факторам относится то, что я называю революцией демократических ожиданий. После третьей (по С. Хантингтону) волны демократизации, чем меньше остается в мире нелиберальных или не причисляющих себя к либерально-демократическим государствам стран, тем большей аномалией они кажутся. Как говорил А. де Токвиль: «Демократические страсти пылают тем ярче, чем меньше у них топлива». В мире, который считает себя либерально-демократическим, любое отклонение от этого порядка начинает казаться всё более нетерпимым. В результате растет либерально-демократический фундаментализм — нетерпимость к любым отклонениям от этой считающейся магистральной модели.

Геополитика также очень важна, так как речь шла о заполнении «вакуума мощи», который образовался на постсоветском пространстве вокруг России. Отчасти это было продолжением «империи по приглашению» или, по крайней мере, встречным процессом. Соблазн освоения этого нового огромного пространства и превращения его в более однородное, более лояльное к Соединенным Штатам был очень велик. Здесь мне кажется удачным термин «стратегия перемалывания», предложенный А. Д. Богатуровым. Речь идет о культивировании на этом пространстве сравнительно небольших, более зависимых от Запада государств и американская политика работала в данном направлении. В каком-то смысле это было продолжением сдерживания России, так как Россия слишком велика, чтобы ее можно было просто «перемолоть».

Последний вопрос состоит в том, была ли этому альтернатива? Скорее всего, альтернативы этому пути не было. Уклонение США от этой роли в тогдашней обстановке означало бы добровольный отказ от мирового лидерства, от привычных для американцев представлений о своей цивилизаторской роли в мире и мессианства. На подобный отказ не только США, но и никакая другая великая держава не пошла бы. Могут возразить, что Советский Союз отказался от подобной роли добровольно, но, во-первых, это было не совсем добровольно, поскольку ситуация была кризисной, а, во-вторых, геополитическая дисциплина советского руководства явно уступала американской. Американцы, возможно, провели бы всё иначе в этой ситуации. США на тот момент обладали идеологией мирового лидерства и необходимыми для этого ресурсами, поэтому соблазн нового рывка к гегемонии оказался непреодолим. В стране раздавались и трезвые предупреждения об опасности нового «имперского перенапряжения» (помимо нашумевшей «Взлета и падения великих держав» Д. Кеннеди я бы напомнил более позднюю и менее известную книгу Р. Стила «Temptations of a Superpower», опубликованную в 1995 г.). Но к ним не прислушались — негодующим ответом «маловерам» стала книга Дж. Ная с говорящим названием «Bound to Lead». У. Клинтон был еще сравнительно осторожен в реализации американской гегемонии, поскольку опасался внешнего сопротивления этому новому американо-центристскому миру и не был уверен, что само американское общество потянет эту роль. Но в сентябре 2001 г. Дж. Буш-мл. получил мандат покарать врагов Америки, и оба эти ограничителя отпали. Конечно, не обошлось и без случайностей. Не будь, например, скандала с Моникой Левински в 2000 г., скорее всего, победил бы А. Гор, который вряд ли наломал бы столько дров в Ираке. Но общий экспансионистский вектор был слишком явно обозначен.

Даже при других личных предпочтениях и взглядах самого Б. Обамы мы видим, что результирующая политики США выводит на ту же самую стезю. Он действует, безусловно, более рационально и сдержано, чем Дж. Буш-мл., но основа стратегии «расширения демократии» остается прежней. Мы вновь видим тот же самый алгоритм американской империи: головокружение от успехов (hubris), рывок вперед, затем они обжигаются на чем-то, после чего наступает отрезвление и некоторое ослабление мессианского начала, происходит перегруппировка и накопление сил, за которыми следует новая экспансия.

В. В. Романов

Романов Владимир Викторович — доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой международных отношений и политологии, руководитель Центра изучения США. Тамбовский государственный университет имени Г. Р. Державина.

Статья и доклад В. В. Согрина затрагивают чрезвычайно актуальные аспекты развития мирового порядка в конце XX — начале XXI в. В наши дни сама постановка вопроса о завершении холодной войны представляется крайне неоднозначной. По сути, В. В. Согрин анализирует проблему разрушения биполярной модели международных отношений и характер политических тенденций, определивших особенности современной миросистемы. Обращение к подобным переходным периодам позволяет проследить закономерности действия различных по своей природе системоразрушающих и системообразующих факторов.

Размышления автора о причинах трансформации глобального американо-советского противостояния к поиску нового формата взаимодействия двух стран довольно взвешены и аргументированы. Хотелось бы поддержать тезис о том, что распад СССР, ознаменовавший крах биполярности, был связан, прежде всего, с историческим поражением советской модели социализма. В этой связи процессы, протекавшие на территории Центральной и Восточной Европы и на постсоветском пространстве, следует трактовать скорее не как величайшую геополитическую катастрофу ХХ в., а как обозначившуюся перспективу построения некого нового многополярного миропорядка, в рамках которого могли бы сформироваться условия для взаимовыгодного сотрудничества прежних соперников по холодной войне. Основания происшедшего во многом коренились в изменениях международной среды конца XX в., которые принято квалифицировать как процесс глобализации. Именно под ее влиянием стал принципиально меняться контекст мировой политики: происходило постепенное размывание национальных границ, формировалось новое понимание концепции национального суверенитета, складывалось единое информационное пространство, углублялась экономическая взаимозависимость отдельных стран друг от друга и т. д. В этих условиях было уже практически невозможно реализовать какие-либо планы внутренней «модернизации социализма». Следовательно, окончание холодной войны объективно открывало новые возможности для всего мира. Нельзя не видеть, что ряд восточноевропейских стран сумел все же в определенной степени использовать эти возможности.

Следует поддержать и вывод В. В. Согрина о том, что руководство США не всегда адекватно оценивало компромиссы и уступки М. С. Горбачева. Следствием тому стало утверждение Соединенных Штатов в роли единственной сверхдержавы, которая стала активно отстаивать неовильсонистские претензии как можно быстрее переделать мир по лекалам либерального капитализма. В этой связи обозначившиеся на короткое время перспективы цивилизационно-культурного плюрализма, о которых говорит В. В. Согрин, (или «плюралистической однополярности», по определению А. Д. Богатурова) сменились настоятельным стремлением США к единоличному управлению миром в своих собственных интересах. Правда, многополярность не сложилась еще и в силу других объективных причин. К их числу отнесем, например, слабость других и, главным образом, незападных центров мировой политики (Россия, Китай, Индия). Новый формат не обрели и ключевые международные институты, оставшиеся в наследство от Ялтинско-Потсдамской системы. Мировое сообщество практически забыло о вопросах разоружения. Все это в итоге и не позволило воплотить «победу человечества» в холодной войне в новый стабильный мировой порядок.

И. К. Лапшина

Лапшина Ирина Константиновна — доктор исторических наук, профессор, заведующая кафедрой всеобщей истории. Владимирский государственный университет имени А.Г. и Н.Г. Столетовых.

Последние события в мире заставляют нас много размышлять, поставив не только вопрос о том, действительно ли окончилась холодная война. Подчас, как не покажется парадоксальным, возникает желание задать провокационный вопрос о целесообразности ее завершения в связи с кажущейся неуправляемостью формирующегося нового миропорядка. В оценке нынешней ситуации хотелось бы выделить два момента. Первый связан с соотношением фактора взаимовосприятия мировых игроков и предпринимаемых ими действий и проводимой ими реальной политикой. Первостепенное значение приобретают вопросы о том, насколько верно оценивается международная обстановка политическими лидерами, каков уровень их понимания других акторов, каково их мировосприятие в целом, изначально находящееся в плену собственной шкалы ценностей и менталитета? Насколько адекватны экспертные оценки, на которые они полагаются? К примеру, каковы действительные знания президента США Б. Обама о современных российских реалиях, о том, что представляет собой исторически Крым при выработке внешнеполитических решений? Сегодня мы оказались очевидцами острейшего столкновения традиционных интересов и различных ценностных систем, проповедуемых Россией и Западом, нарушившего развивавшийся диалог. Однако еще до начала украинского кризиса тревожным сигналом стало высказывание министра иностранных дел Российской Федерации С. В. Лавров о том, что Россия с Европой зашли в тупик. По мере продвижения НАТО на восток всегда было ощущение нагнетания напряженности, а после этих слов возникло ощущение, что мы подошли к определенной черте. Таким образом, проблема взаимовосприятия и взаимопонимания стоит очень остро. Готовы ли мы вообще понимать друг друга и найти выходы из сложившейся ситуации?

Второй момент связан с субъективным фактором — классом политиков, действующих сегодня на мировой сцене. Почти все выдающиеся лидеры ХХ в. прошли горнило Второй мировой войны, и этот совместный преисполненный человеческой драмы опыт формировал их как крупных политических деятелей, которые могли находить общий язык. Сегодня западные национальные лидеры, принимающие решения, не вызывают особого доверия. Возвращаясь к конкретно поставленному вопросу — кто победил в холодной войне? На момент ее окончания Россия точно потерпела поражение, США выиграли, а мир, возможно, проиграл.

Б. М. Шпотов

Шпотов Борис Михайлович — доктор исторических наук, главный научный сотрудник Центра североамериканских исследований. Институт всеобщей истории РАН.

Я хочу рассмотреть в общих чертах технологическое соперничество СССР и США как один из «фронтов» холодной войны. Затяжной международный конфликт со столь необычным названием, продолжавшийся почти 45 лет, явился альтернативой ядерной войне, которая привела бы к взаимному уничтожению противников и нанесла непоправимый ущерб всей жизни на Земле. Новой формой борьбы стало жесткое комбинированное воздействие приемами дипломатического, экономического, психологического и иного давления, которое сопровождалось развязыванием локальных войн в Третьем мире. Если в американской внешней политике не раз случались, как показано в докладе В. В. Согрина, провалы и патовые ситуации, то в технологической области США опережали СССР почти на всех этапах холодной войны.

После Второй мировой войны Соединенные Штаты стали играть доминирующую роль на Западе, создав в 1949 г. военно-политический альянс НАТО и Координационный комитет по контролю за экспортом (аббревиатура — КОКОМ) в социалистические страны Восточной Европы, объединившиеся в том же году в Совет экономической взаимопомощи (СЭВ). В 1955 г. появилась военно-политическая Организация Варшавского договора во главе с СССР (обе распущены в 1991 г.). Администрация Г. Трумэна отказала Советскому Союзу в крупном восстановительном займе, а воспользоваться «планом Маршалла» на общих основаниях с Западной Европой (знаменитая программа помощи вступила в силу в 1948 г.), отдав свою экономику под контроль американского капитала, Москва не собиралась и запретила это своим восточноевропейским партнерам. Руководство СССР задержало оплату ленд-лизовских поставок и возврат неиспользованной американской техники, приступило к восстановлению народного хозяйства, используя полученное в счет репараций оборудование германских предприятий, а главное, стало выполнять собственную ядерную программу, чтобы догнать США. В КОКОМ вошли на постоянной основе 17 государств. Это капиталистические страны Европы, США, Канада, Япония, Австралия и Турция, и еще 6 стран с совещательным голосом. Решения КОКОМ не имели обязательной юридической силы и не требовали от его участников изменения законов о регулировании торговли, а налагали морально-этический запрет на продажу «восточному блоку» огромного списка новейшего оборудования и технологий военного и двойного назначения. Однако к рекомендациям КОКОМ следовало относиться серьезно во избежание пагубной для репутации частных компаний огласки, публичных обвинений в пособничестве коммунизму и даже штрафных санкций[2].

Так, много шума наделало разоблачение сделки по продаже японской машиностроительной компанией Toshiba и ее норвежским партнером Kongsberg Group восьми металлообрабатывающих станков с цифровым управлением Советскому Союзу в 1982–1984 гг., которые, по мнению американских экспертов, помогли сделать работу винтов русских субмарин практически бесшумной, чтобы скрытно подходить к берегам США. В результате Конгресс ввел временный запрет на поставки продукции Toshiba в Америку. Сложности возникли и с поставками в СССР газовых труб большого диаметра, которые производились в Западной Германии — некоторые специалисты считали, что Советы могут использовать их для постройки ракетных шахт. Однако «стройка века» — магистральный газопровод «Уренгой — Помары — Ужгород» через Украинскую ССР все же состоялась, ибо в ней была заинтересована Западная Европа. Уничтожение советской ракетой класса «воздух — воздух» южнокорейского пассажирского «Боинга» в 1983 г. дало повод говорить об утечке в СССР американских разработок точного наведения на цель.

Еще сталинская программа индустриализации опиралась на закупки ноу-хау и проектов советских заводов у западных, в частности, американских фирм[3]. В холодную войну такая возможность отпала. Советское руководство решило, что намного быстрее и дешевле добывать разными путями, в том числе нелегальными, готовые технологии и образцы оборудования, которое быстро обновлялось даже в мелочах. Есть данные, что только Министерство авиапромышленности в 1976–1980 гг. сэкономило таким способом около 800 млн долл.[4] Известный исследователь советских заимствований технологических достижений насчитал 170 фирм США, с которыми в 1960–1985 гг. СССР имел контракты. Среди них такие гиганты бизнеса, как Apple, Boeing, General Electric, IBM, Lockheed, Occidental Petroleum, Xerox и другие[5]. Большая часть продукции состояла из станков, позволявшего модернизировать производство или начать новое. Упоминаются продажи новейших компьютеров, электроники, аэронавигационных приборов. Не уточняется, какие из этих поставок были запрещены КОКОМ, но видно, что компании стремились сбывать продукцию, которая пользовалась высоким устойчивым спросом в социалистических и развивающихся странах.

В СССР это прекрасно понимали и использовали обходные пути через третьи страны, создавали резидентуры и вербовали агентов. Добытые сведения позволили ускорить изготовление атомной бомбы и провести испытательный взрыв на полигоне под Семипалатинском уже в 1949 г. Несмотря на масштабы заимствований, СССР отставал от США по многим позициям, но временно опередил в таких престижных вопросах, как вывод в космос первых искусственных спутников и первых космонавтов. США преодолели это отставание к концу 1960-х гг. СССР взял курс на создание сверхмощных ядерных зарядов и тяжелых баллистических ракет, а США стали ориентироваться на высокоточное оружие, крылатые ракеты, в том числе морского базирования, и развитие компонентов ПРО. Позже они появились и у СССР, но гонка вооружений и поддержание ракетно-ядерного паритета отбирали гораздо большую, чем у США, долю бюджета из-за меньшего ВВП[6]. В период «разрядки» соперничество в ракетно-космической отрасли частично сменилось сотрудничеством с мирными целями (программа «Союз-Аполлон» 1975 г.).

Заинтересованность Запада в экономических связях с СССР возросла после энергетического кризиса 1973 г. в результате значительного повышения цен на нефть странами ОПЕК. От Москвы потребовалась модернизация нефтедобычи, далее — развитие добычи газа в Западной Сибири. Приближался и кризис индустриальной экономики, в которой Советский Союз занимал одно из ведущих мест.

В технико-технологическом отношении капиталистические и социалистические предприятия развивались похожим образом, несмотря на политические, социальные, культурные и прочие различия систем, к которым они принадлежали. Индустриальная экономика при капитализме представляла собой ее рыночную разновидность, а отпочковавшаяся от нее советская — государственно-мобилизационную. При переходе Запада к постиндустриальной, информационной экономике равновесие бесповоротно нарушилось. Мир оставался еще биполярным, но в нем неотвратимо нарастали неблагоприятные для СССР тенденции.

Создавался глобальный рынок с невиданно тесными связями, не зависевшими от расстояний и государственных границ, с транснациональными компаниями, международными платежными и поисковыми системами. Развернулась модернизация промышленности, транспорта, медицины, сферы услуг и коммуникаций с помощью «умных» приборов и операционных систем. Стандарты и стратегии развития в этих областях определяла Америка. В Советском Союзе к 1983 г. появились персональные компьютеры «Агат», повторявшие основные черты ранее сделанного в США Apple II, но применявшиеся в ограниченных, учебных целях. Производство ПК на рынок, объединение их в сети, выпуск программных продуктов, создание интернета и сотовой связи дало все преимущества США, а в СССР свободное перемещение информации, превращение ее в «продукт эпохи» было невозможно.

Холодная война до некоторой степени благоприятствовала СССР. Участвуя в ней, он держался как единое целое, сохранял свою модель развития, отношения с соцстранами, подпитывался от западных технологий, а масштабной утечки капиталов и «мозгов» не происходило. СССР распался, как показал докладчик, от нарастания внутренних противоречий и даже вопреки желанию Вашингтона притормозить этот процесс, чтобы сделать его безопасным в условиях ядерной сверхдержавы. Есть и такое мнение, что первопричиной ликвидации Советского Союза стало окончание холодной войны на крайне невыгодных для него экономических условиях[7]. Видя ослабление центральной власти, политические элиты союзных республик беспрепятственно брали курс на независимость, но переговоры о прекращении холодной войны велись не с ними, а между лидерами СССР и США.

По данным Всемирного банка, к концу 1980-х гг. Советский Союз оказался в полной зависимости от западных кредитов и в тисках растущей задолженности. За 1980–1990 гг. внешний долг СССР вырос втрое — примерно от 20 млрд долл. до 60 млрд долл.[8] Для новых экономических проектов требовались новые займы и кредиты, но ни СССР, ни бывшие советские республики или бывшие партнеры по ОВД, пополнившие Евросоюз и НАТО, не вписались в глобальную экономику и оказались на ее периферии. Все это многократно усилило американское и проамериканское влияние в мире. Да и в холодную войну руководство США проявляло гораздо большую изобретательность и умение давить на противника, чем советское.

Завершение холодной войны в трактовке М. С. Горбачева и его единомышленников, в том числе западных, означало мир без победителей и побежденных, от которого выиграло все человечество. Дальнейший ход событий показал, что это далеко не так. Холодная война после короткой передышки сменилась тем, что можно назвать ее модификацией в XXI в. «Цивилизованные» способы давления на Россию получили из-за событий на Украине новый, беспрецедентный импульс. Некоторые отечественные оптимисты считают, что санкции лишь укрепят российскую экономику, но этого не произошло в холодную войну ХХ в., когда мир еще не был глобальным. Теперь налицо зависимость РФ от импорта, в том числе лекарств. Малый и средний бизнес действует в основном в торгово-посреднической сфере, а рейтинг инвестиционного климата низкий. Конечно, есть и бесспорные достижения. Удалось избавить общество от хронического дефицита и очередей, решить продовольственную проблему, оставшуюся от советских времен, легализовать частную собственность, право учиться и отдыхать за границей, свободно пользоваться интернетом. От завершения холодной войны ХХ в. выиграли те россияне, которые стремились интегрироваться в систему либеральных ценностей.

В. В. Позняков

Позняков В. В. — доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

Кто выиграл и кто проиграл в Холодной войне — Соединенные Штаты или Советский Союз? Для того чтобы ответить на этот вопрос, требуется, на мой взгляд, рассмотреть основные тенденции и результаты мирового экономического, политического развития периода второй половины 1980-х – первой половины 1990-х гг.

Уже к началу 1980-х гг. стала вполне очевидной несостоятельность марксистской экономической модели — «плановая экономика» Советского Союза, отрицавшая рыночные законы, частные собственность и инициативу, исчерпала возможности своего роста и оказалась неспособной обеспечить ни текущие потребности советского общества, ни предпосылки дальнейшего развития народного хозяйства. Продолжавшееся падение продуктивности советского сельского хозяйства и крах так называемой «Продовольственной программы», обусловили необходимость значительного расширения закупок основных видов продовольствия за рубежом. Всё отчетливее стало проявляться и отставание наукоемких отраслей производства, приведшее к сильной зависимости советских науки и промышленности от импорта новейших видов научного и индустриального оборудования и технологий из развитых стран Запада. Эта зависимость еще более возросла в связи с ограничениями и запретами на продажу СССР товаров «двойного назначения», введенными вскоре после начала советской интервенции в Афганистане. Все эти факторы вызвали вначале резкое замедление темпов развития и затем и стагнацию советской экономики. Вследствие системного кризиса советского экспорта, ориентированного на вывоз сырья, энергоресурсов (природного газа, нефти и нефтепродуктов, каменного угля), а также различных видов вооружения и военной техники, предоставления огромных кредитов государствам-союзникам по Организации Варшавского договора (ОВД), Монголии, Северной Корее, Кубе, и так называемым странам «социалистической ориентации» (Никарагуа, Ангола, Мозамбик, Сирия, Ирак и т. д.) существенно сократились и финансовые возможности экономики СССР. При значительном падении цен на нефть и основные товары, экспортируемые в страны Западной Европы и Третьего мира, Советский Союз был вынужден все чаще обращаться к Международному валютному фонду и отдельным государствам Западной Европы за все новыми и новыми кредитами, что влекло за собою усиливавшуюся зависимость от этих стран и организаций. Все эти факторы привели к глубокому кризису, а впоследствии и к развалу СЭВ и переходу экономических связей между бывшими членами этой организации на рыночную основу.

Массовое разочарование населения в результатах «социалистического строительства» в Советском Союзе и странах Центральной и Восточной Европы, неудачные попытки социальных и политических реформ (в том числе и Перестройки в СССР) повлекли за собою социальный протест (усиление бегства населения ГДР в ФРГ, Кубы – в США, КНР в Гонконг), рост антикоммунистических настроений, возникновение и быстрое развитие массовых движений за изменение политического и социального устройства стран этого региона (особенно заметным из них стало движение «Солидарность» в Польше). Результатами этих процессов стали ослабление позиций коммунистов в обществе, рост влияния некоммунистических партий (социал-демократы и христианские демократы и социалисты в ГДР, Чехословакии, Крестьянская партия — в Польше), и как следствие — ослабление, а затем и полная утрата контроля коммунистическими партиями над общественной и политической жизнью, приведшие к «бархатным революциям» в странах Центральной и Восточной Европы.

Роспуск Организации Варшавского договора (Варшавского пакта) и быстрый вывод советских войск из стран Центральной и Восточной Европы существенно ослабили геостратегические позиции Советского Союза, лишившегося мощного рычага давления на как на Соединенные Штаты и государства Североатлантического альянса, так и не входившие в него страны Европы.

Еще более ослабила СССР торопливая и зачастую неумная внешняя политика периода Перестройки. Стремясь к разрядке международной напряженности и соглашаясь на односторонние уступки, советское, а затем и его преемник — российское политическое руководство — не сумели обеспечить получения реальных гарантий безопасности СССР: письменных обязательств со стороны США и НАТО не расширять Североатлантический альянс на Восток, не принимать в его состав бывшие страны — члены Варшавского пакта и советские союзные республики, отказаться от создания и развертывания за пределами Соединенных Штатов новых систем противоракетной обороны и военных баз.

Одним из последствий ослабления СССР и коммунистического режима на завершающем этапе холодной войны стали рост агрессивного национализма в ряде союзных республик и стремления их новых экономических и политических элит к выходу этих стран из состава союзного государства (Прибалтика, Грузия, Украина и т. д.).

Возникновение межэтнических и межнациональных конфликтов (Армения—Азербайджан из-за принадлежности Нагорного Карабаха, межэтнические столкновения в Узбекистане, Киргизии) еще более ослабили Советский Союз. Попытки руководства СССР реформировать федеральное государство на новой основе вызвали раскол в советской партийно-государственной элите и активное сопротивление части центрального и регионального руководства Перестройке и так называемому «беловежском процессу».

Попытка государственного переворота путем насильственного отстранения М. С. Горбачева и поддерживавших его реформаторов от политической власти, нашедшая свое воплощение в создании Государственного Комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП), нанесла СССР смертельный удар. Последовавшие за нею многочисленные декларации о государственном/национальном суверенитете бывших союзных республик похоронили последние возможности достижения соглашения о создании нового союзного государства.

Прямым следствием событий, о которых говорилось выше, стали Беловежское соглашение 1991 г., к участию в котором опрометчиво не был приглашен Казахстан, распад Советского Союза и образование Союза независимых государств (СНГ). Новое объединение с самого начала своего существования являлось лишь бледной тенью исчезнувшего союзного государства и оказалось неспособным разрешить существовавшие внутри него противоречия и проблемы (прежде всего в сфере межнациональных отношений). Еще более усилились центробежные процессы, возникшие внутри вошедших в него стран (попытка создания Республики Ичкерия в Чечне в 1991–2005 гг., Грузино-абхазская война 1991–1993 гг., «парад суверенитетов в Российской Федерации» в начале—середине 1990-х гг.).

Одним из результатов победы Соединенных Штатов в Холодной войне стало формирование у американской политической элиты убеждения в том, что после развала Советского Союза, ликвидации ОВД, вывода советских войск из стран Центральной и Восточной Европы, произошедших там «бархатных революций» и объединения Германии под эгидой ФРГ в мире осталась лишь одна сверхдержава, способная создать и поддерживать новый миропорядок. Именно этим убеждением объясняются, на мой взгляд, появление концепций возможности и законности проведения без санкции международных организаций и прежде всего ООН так называемых «гуманитарных интервенций», усиление тенденции к «распространению демократии» в странах, относящихся к сфере «национальных / жизненных интересов» США, само определение границ этих сфер, стремление к принятию односторонних решений, зачастую игнорирующих международное право.

Именно этими факторами можно объяснить интервенции США и их союзников по НАТО в Ираке, Югославии, Афганистане, Ливии, предпринятых во второй половине 1990-х — первом десятилетии 2000-х гг. без санкции Организации Объединенных Наций, политику инспирирования и поддержки «цветных революций» в странах постсоветского пространства (Киргизия, Грузия, Украина) и Ближнего Востока.

Огромные расходы на разработку и производство вооружений, создание и содержание военных баз за пределами США, помощь союзникам, прямое или косвенное участие в многочисленных локальных или региональных конфликтах привели к гигантским расходам федерального правительства, компенсировать которые американская экономика оказалась не в состоянии, расходам, приведшим к образованию государственного долга, выплатить который Соединенные Штаты явно не могут. Другим последствием политики, проводившейся США на протяжении всего периода Холодной войны и после ее официального окончания стал постоянный рост антиамериканских настроений, ставший неотъемлемой чертой современного мира. Отсутствие коммунистической и «советской угрозы» в связи с мировым кризисом коммунистического движения, роспуском Организации Варшавского договора, изменением социально-политического устройства стран Центральной и Восточной Европы, реформами, проводимыми в Китае и Вьетнаме, значительно ослабили влияние Соединенных Штатов как в странах Третьего мира, так и в Западной Европе, в том числе и в государствах — членах Североатлантического альянса.

В. И. Журавлёва

Журавлёва В. И. — доктор исторических наук, профессор, руководитель Научно-образовательной программы по американистике Российского государственного гуманитарного университета.

Сегодняшняя дискуссия обращает нас к вопросу, который продолжает обсуждаться в академическом и экспертном сообществе по обе стороны Атлантики: «Кто победил в холодной войне»?

В 2008 г. в РГГУ проходил международный «круглый стол», посвященный презентация книги «Turning Points in Ending the Cold War» (Hoover Institution Press, 2008), а также обсуждению дискуссионных проблем, затронутых в коллективной монографии с учетом реалий международных отношений начала XXI в. Многие выступавшие обратили тогда внимание на тот факт, что ответ на вопрос о победителе зависит от того, какое определение «холодной войне» мы даем. И я с этим согласна, при том что крайне соблазнительно вслед за Джеком Мэтлоком заявить: «Победили все», поскольку мир был спасен от катастрофы третий мировой войны, войны ядерной, в которой уж точно не было бы победителей. Однако, если мы воспринимаем «холодную войну» как системное явление, каковой она и являлась, то невозможно не согласиться с В. О. Печатновым, что СССР как система (системная альтернатива либеральному капитализму) «холодную войну» проиграл, в том числе в ресурсном и стратегическом смыслах. Вместе с тем, обобщая опыт развития международных отношений за последние четверть века, можно расширить ответ на поставленный вопрос в том смысле, что победа США оказалась достаточно условной, поскольку они не смогли в полной мере воспользоваться ее плодами, не выдержали «испытания триумфализмом», одержимость которым в условиях исчезновения второй сверхдержавы привела к войнам в Ираке и Афганистане (и, как следствие, к «иракскому» и «афганскому» синдромам), к росту антиамериканизма в мире и потере Соединенными Штатами изрядной доли своего международного авторитета.

Злободневность вопросов и о победителе, и об окончании «холодной войны» связана с тем, что они до сих пор остаются важнейшей составляющей общественно-политического дискурса, не став предметом чисто академической рефлексии. Поэтому ответ на них продолжает переосмысливаться в зависимости от климата российско-американских отношений, ярким подтверждением чему стал современный кризис, вызванный событиями в Украине. Общественно-политическая ангажированность проблематики изучения «холодной войны», обусловленная ее с трудом переживаемым наследием и недавним окончанием, со структурными изменениями в системе международных отношений в целом, наконец, с волнообразным характером российско-американских отношений, которые достигли своей низшей точки с момента исчезновения Советского Союза, не позволяет в полной мере заработать «историческому глазомеру» (если воспользоваться метафорой В. О. Ключевского), оживляет долгосрочные мифы и устойчивые стереотипы взаимовосприятия, тиражируемые традиционными и социальными СМИ. А это, в свою очередь, создает реальное препятствие для реализации плюралистической культурно-цивилизационной модели двусторонних отношений, о которой уже упоминалось в сегодняшней дискуссии.

Обратимся к ситуации в США. Майкл Макфол со страниц номера «The New York Times» от 24 марта 2014 г. заявил об окончании «the post-Cold War era» в Европе и возвращении к конфронтации периода «холодной войны». В качестве объяснения он предложил тезис о том, что США не вполне выиграли «холодную войну» в том смысле, что они не смогли добиться построения реальной рыночной экономики и фундаментальных демократических преобразований в постсоветской России, обманулись в ее стремлении интегрироваться с Западом, в глубине проводимых реформ, в степени самостоятельности Д. А. Медведева как политической фигуры. Макфол призывал США вернуть международный авторитет, потерянный страной вследствие войны в Ираке и в Афганистане, и вновь возглавить «поход» мира свободного против несвободного, изолировав Россию и отказавшись от политики ее вовлечения в международные дела.

До начала теперешнего кризиса в российско-американских отношениях было очевидно, что Россия по сравнению с периодом «холодной войны» потеряла свои позиции на шкале внешнеполитических приоритетов США, а русский «Другой» — свое значение в американском дискурсе идентичности, что нельзя было сказать о России. И эта асимметричность взаимовосприятия не добавляла гармонии во взаимоотношения двух стран. Вместе с тем, «русская карта» продолжает разыгрываться в США во внутриполитической игре при каждом удобном случае, а, следовательно, сохраняется почва для прикладной русофобии. Например, когда республиканцам нужны аргументы для критики внешней политики Б. Обамы они апеллируют к образу В. В. Путин как обыгравшего американского президента международного имиджмейкера и политика, а для объяснения того, почему Россия посчитала себя вправе присоединить Крым в нарушении норм международного права, и демократы, и республиканцы, оперируют «категориями биполярности», заявляя об усилении России за счет ослабления США.

Если говорить о России, то такого всплеска антиамериканизма и масштабного конструирования образа враждебного американского «Другого» посредством правительственных СМИ еще не наблюдалось в постбиполярный период.

Итак, ответы на вопросы, поднятые в докладе В. В. Согрина, напрямую коррелируют с состоянием российско-американских отношений, переживающих период острейшего кризиса. Это не только чрезвычайно актуализирует проблему окончания «холодной войны» и вопрос о победителях, но параллельно парадоксальным образом возвращает нас (пусть и в неизмеримо более мягкой форме) в характерный для нее контекст взаимосвязи общественно-политического и академического дискурсов, неготовности сделать изучение международных исторических сюжетов, прежде всего, недавнего прошлого, предметом чисто академических штудий.

Само по себе осознание этого факта имеет, на мой взгляд, большое значение для осмысления истории «холодной войны» и ее уроков на основе плюрализма мнений и оценок, выведенных за рамки мифов, стереотипов и устоявшихся схем, характерных для общественно-политического дискурса по обе стороны Атлантики.

А. А. Исэров

Исэров Андрей Александрович — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН; доцент факультета истории НИУ-ВШЭ (Москва).

Ответ на вопрос о холодной войне связан с нашим определением, чем является холодная война, а также с той точкой во времени, с которой мы на нее смотрим. Если мы смотрим из 2000 г., то у нас один ответ, из 2005 г. — другой, а из сегодняшнего дня — третий. Можно вспомнить слова Чжоу Эньлая о том, что оценку Великой французской революции делать еще рано. (Впрочем, есть серьезные подозрения, что эта блестящая фраза Чжоу Энлая — просто итог ошибки перевода, а китайский политик имел в виду студенческие бунты мая 1968 г. Но se non è vero è bene trovato).

Если мы понимаем холодную войну как соревнование социально-экономических и социально-политических систем, которые, кстати, могут на расстоянии перестать казаться столь антагонистическими — это ведь во многом совпадающие индустриальные общества с идеями технократии и экономического роста, тогда ответ делится на две части. Во-первых, он зависит от понимания, выиграли ли страны «золотого миллиарда», бывшего социалистического блока и третьего мира от глобализации. Существует дискуссия о том, как изменился мир за последние 25 лет в условиях неолиберального триумфализма, мы же ведь знаем, что и Билл Клинтон и Тони Блэр — по сути то же самое, что и Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган, только в иной форме. Во-вторых, говоря о соревновании социально-политических систем, встает вопрос об изменении роли политической субъектности масс. В этом случае мы выходим на проблему того, что Сэмюель Хантингтон называет «третьей волной демократизации» и ее связь с окончанием холодной войны, что также тема открытая. Кстати, когда мы говорим о том, что «народ сделал свой выбор», то часто это затуманивает реальность, а не объясняет ее.

Если мы понимаем холодную войну как соревнование военно-политических блоков, то ответ очевиден. Распад страны можно было бы считать не таким серьезным поражением, если бы он был оформлен не Беловежскими соглашениями, а чем-то вроде Вестминстерского статута, а бывшие социалистические страны и новые независимые государства не оказывались бы вовлечены в проекты, нацеленные на ослабление правопреемника Советского Союза.

В. Л. Мальков

Мальков В. Л. — доктор исторических наук, профессор, Институт всеобщей истории РАН.

Хотелось бы остановиться на двух моментах. Во-первых, кончилась ли холодная война? Полагаю, что конца холодной войны не видно, она продолжается. Я вспоминаю Рональда Рейгана — очень колоритную и театральную фигуру в международных отношениях современности, к тому же еще и неувядающую, потому что он ушел, но к его способу хождения по туго натянутому канату все время возвращаются. Думается, это связано с его любовью к лицедейству, с его образным мышлением и поведением. Вспомним, например, историю со Стратегической оборонной инициативой (СОИ). Хотя это была настоящая подделка (fake), но, тем не менее, запугивание стало действенным фирменным инструментом рейгановской «дипломатии шока и трепета».

Нельзя забыть о ситуации, которая действительно нас напугала, когда казалось, что США сделали колоссальный рывок в вооружениях и все стали думать, что буквально через пару лет они будут обладать таким превосходством, что нам и не снилось. В то время я вел семинар по внешней политике в Президиуме АН СССР, где собиралась достаточно серьезная и образованная публика. И когда ко мне стали обращаться с вопросами о том, что я думаю о СОИ, то я как историк мог вспомнить только о неосуществимой идее противоатомной защиты, высказанной академиком Н. Н. Семёновым в письме И. В. Сталину от 3 июня 1947 г. После этого выступил видный сотрудник аппарата Президиума АН СССР, который стал рассказывать во всех подробностях, чем является СОИ. При этом он говорил о том, что это абсолютная реальность и что через пару лет мы окажемся совершенно незащищенными. Эти и подобные страхи часто использовал Рональд Рейган — знаток кинематографических трюков и психологии представителей масс медиа. Все это стало необычайно эффективным оружием в его дипломатии. Так вот, однажды на пресс-конференции, где он говорил о Советском Союзе — «империи зла», о холодной войне и постоянной угрозе со стороны Москвы, ему сказали, что годы разрядки, которую все очень тепло вспоминали, растопили лед холодной войны и что к ней не следует возвращаться, даже в помыслах. Однако Рейган ответил к недоумению присутствующих, что разрядка была всего лишь одной из форм холодной войны и что последняя никуда не исчезла. С этим убеждением он и ушел с поста президента, несмотря на все «теплые» встречи с Горбачевым. Нельзя забывать об этом.

Именно поэтому я считаю (и события это подтверждают), что современный мир — это мир холодной войны, которая продолжается часто в необычных формах. Поэтому прежде чем ставить вопрос, кто победил в холодной войне, следует спросить, а закончилась ли она? Еще раз хочу сказать, что она никуда не ушла и, к сожалению, видимо никуда не уйдет и в будущем. В. О. Печатнов, по-моему, показал (и весьма убедительно), что ей свойственна переменчивость: в прошлом в центральном конфликте преобладала идеология, а ныне — геополитика в процессе меняющейся конфигурации реальных интересов. Мы не можем уйти от проблемы ресурсов (более того, она обостряется) и национальных амбиций. Думаю, что мы будем ощущать эти противоречия еще острее и тяжелее в будущем, потому что в ушедшие времена имела место предсказуемость в поведении центров силы и их лидеров. А сегодня появление новых центров силы и новых лидеров несет с собой абсолютную неопределенность и «волатильность» в международных отношениях. И если сегодня все кажется устоявшимся, то завтра может произойти полный обвал в случае возникновения форс-мажорной ситуации где-нибудь на Украине, в Сирии или в иных странах, больших и малых. Вопреки известному Фрэнсису Фукуяме «история не кончилась», она продолжается.

Следует напомнить, что атмосфера Балканских войн начала ХХ в. изменила всю духовную атмосферу в Европе и мире. Иногда не сознают, что эта атмосфера взаимоненависти сохранялась надолго вперед. Когда В. Вильсон и Р. Лансинг говорили о том, что необходимо сохранить государственные образования типа империй Османов, Габсбургов или Гогенцоллернов, то они всегда думали о Балканских войнах, потому что образование малых самостоятельных и неконтролируемых из одного центра силы государств приводит к тому, что военные тревоги и угроза малых войн, которые затем могут втянуть крупные страны, возрастает многократно. По этой причине феномен Балканских войн, где Сербию натравливали на Болгарию, а Болгарию натравливали на Сербию, проецируемый на дальнейшее развитие, позволяет распознать крайне неприятные и опасные тенденции современности. Американцы в 1914–1918 гг. говорили поначалу о том, что все разделы больших империй, в том числе и России, приведут к непредвиденным и нежелательным последствиям. Именно поэтому, кстати, В. Вильсон и Р. Лансинг первоначально настаивали на том, чтобы оставить Россию примерно в неизменном виде (включая Прибалтику), за исключением независимых Польши, Финляндии, Армении и, возможно, Украины. Что представляют собой «14 пунктов» В. Вильсона от 8 января 1918 г.? По сути дела они составлены идеально, если речь идет об идеальной политической карте мира на 1918 год. Что касается 6-го пункта, то в нем говорится о том, что Польше, так же как и Финляндии, должна быть предоставлена независимость, но в остальном отмечалась необходимость сохранения целостности России. Исходили из того, что единая Россия будет соответствовать идее восстановления баланса сил в Европе. Эти «14 пунктов», которые многие ругали, соответствовали тому, о чем в то же время говорили и большевики в отношении права малых народов на самоопределение.

Если США в конце 1980-х гг. могли думать, что они выиграли, и как будто бы это было действительно так (не только М. С. Горбачев, но и Б. Н. Ельцин шли на большие уступки и всегда отступали), то после катастрофы в Ираке об этом уже никто серьезно не мог говорить. Другими словами, поражение СССР в холодной войне немедленно породило контрпроцесс и сильнейшее желание не отступать, пятясь назад. Неслучайно сейчас на Западе доминируют панические разговоры о том, что сегодня Россия занялась «мюнхенским переделом» в Европе. Поэтому всё, что мы читаем сейчас в западной печати, связано с опасениями возвращения к российскому реваншу, готовности Москвы восстанавливать свои границы, отодвигая их далеко на Запад.

Итак, имел ли место в каждый отдельный исторический момент выигрыш или проигрыш в холодной войне совершенно не имеет значения, так как в какой-то момент американцы могли с удовлетворением ощущать, что Советский Союз «поставлен на место», а вслед затем вынуждены были признавать собственное фиаско. З. Бжезинский, будучи ярчайшей фигурой американской внешней политики, стремился организовать блокаду СССР, предполагая, что можно оказывать перманентное давление на Советский Союз с помощью так называемого осевого пространства (идея Хартленда). Он стремился создать пояс безопасности из Турции, Ирака, Ирана, Китая и Афганистана, чтобы контролировать поведение СССР на всем евроазиатском пространстве, «окучивая» его (Советский Союз) враждебным окружением. Сегодня же Турция развивает с Россией нормальные отношения, у нас безвизовый режим, сегодня же в Ираке после казни Саддама Хусейна полная дестабилизация, с Афганистаном ситуация также не ясна, а Китай проводит достаточно независимую политику. Так кто же выиграл?

Необходимо сказать несколько слов о Латинской Америке. В 1960-е гг. (за исключением Кубы) там были исключительно авторитарные режимы различных военных, и континент как будто бы полностью контролировался США. Сегодня же всё иначе, и суть не в левых режимах, а в атмосфере, в которой существуют эти страны. Иными словами, нет биполярности, но есть самые разные цветные революции, частью антиамериканские, частью антироссийские, а частью неизвестно, с кем они. Таким образом, на вопрос о том, кто выиграл в холодной войне, а кто потерпел поражение совершенно невозможно ответить, потому что сегодня может казаться, что выиграла одна сторона, а завтра окажется, что другая.

(Подготовлено к публикации Л. М. Троицкой и С. А. Елисеевым)