«Принцип национальности» в контексте европейских революций середины XIX в.: дискурс «Молодой Америки»

М. М. Сиротинская

Сиротинская Мария Моисеевна — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник. Институт всеобщей истории РАН.

В последнее время исследователи уделяют значительное внимание национальному вопросу, истории национальных движений. В этой связи историки подвергали анализу роль последних в европейских революциях середины XIX столетия. Однако в целом специалисты не обращались к изучению того, как «принцип национальности» истолковывался американскими современниками. Представляется интересным, в данном контексте, проследить его понимание сторонниками «Молодой Америки». Словосочетание «принцип национальности» может показаться странным, но термина «национальное самоопределение» не удалось встретить — он, по мнению некоторых ученых, стал общепринятым позднее — в годы Первой мировой войны или в конце XIX в.[1]

В начале 1850-х гг. к «Молодой Америке» относили преимущественно демократов — политиков, журналистов, бизнесменов. В Конгрессе США к «младоамериканцам» причисляли сенаторов от Иллинойса Стивена Дугласа (того самого, который в 1858 г. будет противостоять Аврааму Линкольну в борьбе за сенатское кресло от штата, а в 1860 г. — за пост президента), Джеймса Шилдза — уроженца Ирландии, Айзека Уокера (Висконсин), представлявшего Луизиану Пьера Сулэ[2], коммодора Роберта Стоктона (Нью-Джерси). Печатным органом «Молодой Америки» был «Democratic Review», издававшийся в Нью-Йорке. Редактором журнала являлся 40-летний уроженец штата Кентукки Джордж Николас Сэндерс.

В состав редакции входил выпускник дублинского протестантского университета Тринити, член «Молодой Ирландии» Томас Девин Райлли (после неудачного восстания конфедератов летом 1848 г. он бежал в Америку, в конце 1850–1851 гг. писал статьи для нью-йоркского вигского журнала «American Whig Review»). C «Democratic Review» сотрудничали его бывший редактор Джон Луис О’Салливен, автор, предположительно, словосочетания «предопределение судьбы», и, по некоторым сведениям, подданный Великобритании скандинавского происхождения Чарльз Фредерик Хеннингсен. Последний был известен как литератор, «солдат удачи», сподвижник лидера венгерского национально-освободительного движения Лайоша Кошута. В начале 1840-х гг. Хеннингсен воевал на стороне горцев Кавказа[3] (точка зрения американского историка Марка Бейкера о том, что он сражался в составе российской армии и благодаря знакомству с рядом оппозиционно настроенных офицеров его отношение к России изменилось[4], представляется менее правдоподобной). Современники отмечали, что Хеннингсен свободно говорил на французском, испанском, немецком, русском, итальянском языках. В 1851 г. он эмигрировал в Америку, в дальнейшем стал гражданином США. Позднее к «молодым демократам» был близок представитель Ротшильдов в Нью-Йорке Огюст Белмонт, уроженец Гессена.

Кандидатом в президенты Соединенных Штатов от «Молодой Америки» в 1852 г. был выдвинут 38-летний С. Дуглас. После поражения его кандидатуры на конвенте Демократической партии в Балтиморе в июне 1852 г. «молодые демократы», как они нередко себя называли, поддержали Франклина Пирса; ряд из них получили дипломатические назначения при новом президенте.

Революциям в Старом Свете, национальным движениям середины XIX в. «Democratic Review» посвящает несколько статей, в частности «Кризис в Европе» (в двух частях), «Интервенция», «Мадзини — Молодая Европа», «1852 год и президентство», «Абсолютизм против республиканизма. Положение Европы», «Ирландия и Священный Союз. Томас Фрэнсис Мигер (Meagher)»[5], «Революция или миграция. — Ирландский вопрос», «Война в Венгрии: Стайлз — Хеннингсен — Гёргей», «Римская республика — „Рим Америке“», и другие. На фронтисписе январского 1852 г. номера журнала был помещен портрет итальянского патриота Джузеппе Мадзини, а позднее — ирландских революционеров Джона Митчела, Т. Ф. Мигера. К сожалению, все статьи были анонимными. На принадлежность конкретных статей перу Т. Девина Райлли указывают его друг, поэт, член «Молодой Ирландии» Джон Сэвидж, а также корреспондент газеты «The New York Times» в некрологе по случаю смерти Райлли[6].

Для объяснения особенностей развития международных отношений «Democratic Review» нередко обращается к постнаполеоновской эпохе, системе послевоенного устройства Европы, установленной Венским конгрессом в 1815 г., деятельности Священного Союза. Приводится сам текст подписанного в сентябре 1815 г. Россией, Австрией и Пруссией союзного договора: последний, как отмечает один из авторов, плохо известен в США[7]. Если ряд современных исследователей делают упор на том, что Венский порядок в первой половине XIX в. обеспечил «долгий мир» в Европе, способствовал совместному разрешению спорных проблем[8], то публицисты журнала, как и многие их современники — европейские демократы и либералы, — подвергали его критике. Как известно, по Венским договоренностям польские земли были поделены между Россией, Пруссией и Австрией. Пруссия получила провинции Познань и Торн, а также город Данциг (Гданьск), Австрия — Восточную Галицию и округ Тернополь, а Россия — остальную часть бывшего Великого герцогства Варшавского. К Австрии перешли Венеция, включая Далмацию, и Ломбардия (они были объединены в единое Ломбардо-Венецианское королевство). Под контролем Вены вновь оказались мелкие государства Центральной Италии — Тосканское герцогство, Парма, Модена, и другие. Было также образовано крупное Нидерландское королевство в составе Голландии, Бельгии, Люксембурга; германские государства были объединены в Германский Союз.

Новая европейская организация, согласно «Democratic Review», основывалась на принципе легитимизма и территориальном status quo, воплощала тайную дипломатию. Представлялось, что идеологический фактор играл определяющую роль в международных отношениях. На центральное место выдвигался конфикт между республиканизмом и монархизмом: Венское устройство явилось «монархическим заговором против республиканизма», принципа народного суверенитета, «распространяющегося духа свободы». Подчеркивалось, что «перекройка» Европы была произведена великими державами в угоду абсолютизма, в соответствии с принципами, игнорирующими национальную идею. Россия, Англия, Австрия, Пруссия, а затем — и Франция (в 1818 г. она была включена в состав «европейского концерта») «осуществляли управление всем континентом»; «малые» государства Европы были фактически отстранены от активного участия в международных делах. Политика Священного Союза противоречила чаяниям народов, их права были вероломно попраны европейскими монархами и князьями, «врагами человеческой расы»[9].

Утверждалось, в частности, что на Лондонской конференции, созванной в связи с революцией в Бельгии (1830) и отделением последней от Нидерландского королевства, пять великих держав отказались признать независимость Бельгийской республики. Это был конструкт автора. На самом деле, как показали историки, подавляющее большинство членов бельгийского временного правительства и национального конгресса не разделяли республиканские идеи. Ряд великих держав, действительно, были обеспокоены событиями в Брюсселе и первоначально заинтересованы в сохранении объединенного Нидерландского королевства. Но, в конечном итоге, ни одна из них по практическим соображениям не оказала вооруженной помощи нидерландскому королю Вильгельму I[10]. На конференции в Лондоне был признан суверенитет Бельгии.

Еще в своих книгах «Восточная Европа и император Николай» (первое издание вышло в свет в 1845 г.), «Открытие России: или император Николай и его империя в 1844 г.» (1844). Ч. Ф. Хеннингсен обращает внимание на этническую неоднородность Российской, Австрийской, Османской империй, Прусского королевства. Большое место он отводит «славянской расе» (Sclavonic race) в этих государствах, насчитывающей, по его сведениям, примерно 85–100 млн человек. В Российской империи выделяются «московиты» или великороссы (у них будто бы отсутствуют национальные амбиции), малороссы или русины (их отличают стремление к независимости, ярко выраженное национальное сознание), белорусы или русняки, поляки, в Австрийской империи — словаки, хорваты, словенцы, боснийцы, поляки, чехи, в Османской империи — болгары, сербы, боснийцы. Работа Хеннингсена, несомненно, представит интерес для этнологов. Подчеркивая многонациональный характер Российской империи, автор пишет, помимо славян, о финнах, лопарях или лапландцах, самоедах или самодийцах, эстах или эстонцах, литовцах или летти, немцах, евреях, греках, армянах, грузинах, черкесах и других народностях. Позднее он говорит о полиэтничности Османской империи: в Турции христианское население составляют греки, албанцы, молдавы-валахи, славяне[11]. Определяющее значение англичанин придает венгерской и польской нациям. Согласно М. Бейкеру, он одним из первых высказал идею о том, что исторические и культурные различия между разными народами Российской империи и, в частности, польский, финский вопросы, могут послужить причиной ее распада. На самом деле Хеннингсен подводит к мысли об искусственности и непрочности всех «деспотических» империй.

Отметим, что подобный акцент на полиэтничность, значимость национального вопроса был в общем-то не совсем свойственен путешественникам в Российскую империю. К примеру, посетивший Россию в 1839 г. французский литератор маркиз А. де Кюстин, которого нередко цитирует Хеннингсен, в своем знаменитом сочинении[12] ничего не говорит о «национальностях».

Как и у большинства их современников в Соединенных Штатах, у приверженцев «Молодой Америки» находит широкий отклик мадьярское национальное движение (Венгрия входила в состав империи Габсбургов). Имя Л. Кошута было хорошо известно американцам — с декабря 1851 г. венгерский патриот находился с визитом в республике Нового Света. Он выражал протест против подавления Россией в августе 1849 г. мадьярского восстания и ратовал за выступление США, в союзе с Великобританией, в поддержку Венгрии. В Нью-Йорке, на Среднем Западе Кошуту был оказан восторженный прием, который порой принимал форму массовой истерии. В моду вошли бородки, мадьярские музыка, танцы, вина и т. д.[13] Часты были ссылки на знаменитое сочинение швейцарского правоведа Эмара де Ваттеля «Право народов» (оно было впервые издано на французском языке в 1758 г. и через два года переведено на английский язык под названием «Право наций»). С. Дуглас, выступая в сенате Конгресса США в декабре 1851 г., сопоставляет венгерское национальное движение с Войной за независимость североамериканских колоний. Вооруженная интервенция С.-Петербурга рассматривается как грубое нарушение права народов, принципов равенства, свободы и независимости наций. Независимая венгерская нация, уверяет «Democratic Review», уже сложилась до царской интервенции[14].

Высказывались, правда, и иные точки зрения. Фрэнсис Боуэн, владелец и редактор выходившего в Бостоне вигского издания «The North American Review», отражавшего настроения интеллектуальной элиты Новой Англии[15], в своей статье «Война рас в Венгрии» (январь 1850 г.) рисует более сложную картину. Он подчеркивает гетерогенный в этническом и религиозном плане характер населения Венгрии, где мадьярская «раса» не составляет численного большинства, возлагает ответственность на руководителей за то, что они не смогли привлечь на свою сторону славян[16]. Заключения редактора «The North American Review», однако, не совпадали с мнением многих северян. Уже по существу состоявшееся назначение Боуэна на почетную Маклейновскую кафедру истории в Гарварде было отменено советом попечителей. На Юге Кошута встретили без энтузиазма. Как сообщала одна из газет Пенсильвании, в апреле 1852 г. венгерский лидер вынужден был срочно покинуть г. Чарльстон (Южная Каролина), так как ему оказали весьма прохладный прием[17].

В работе «Прошлое и будущее Венгрии» (1852) Хеннингсен изображает довольно пеструю картину «рас», населяющих Венгрию. Как видно, термин «раса» нередко употребляется для обозначения народов, родственных по историческим традициям, языку, культуре, религии. Иногда слово «национальность» используется как синоним понятия «раса». По мнению Хеннингсена, национальные предубеждения одних народностей Австрийской империи против других разжигались Веной, — они уже в прошлом. В настоящее время, утверждал он, для борьбы с деспотизмом все народы объединяются вокруг Кошута (последний в апреле 1848 г. будто бы уравнял все классы и «расы»)[18]. Как показали отечественные историки, реальность была несколько иной. Кошут недооценил значения проблемы национальных прав немадьярских народов, что подтолкнуло южных славян к союзу с австрийским кабинетом; закон о национальностях был принят 28 июля 1849 г., когда судьба венгерской революции уже была решена. Лишь позднее в эмиграции Кошут пересмотрел свои взгляды на национальный вопрос[19].

С большой симпатией «Democratic Review» отзывается о Дж. Мадзини, Римской республике 1849 г. Осуждаются политика папы Пия IX и антиреспубликанская позиция сардинского короля Карла Альберта. Автор книги «Прошлое и будущее Венгрии» ратует за то, чтобы Италия стала независимой республикой со столицей в Риме — ее должен возглавить Мадзини. Журнал выражает сочувствие освободительной борьбе польского народа, делает упор на рост польского национального сознания. Ряд публицистов «Democratic Review», резко выступая против англо-ирландской унии 1800 г., негодуют по поводу того, что Ирландия была «стерта» английской аристократией с политической карты Европы, а ирландская «национальность» уничтожена[20].

Развивается мысль о том, что венгерский, итальянский, ирландский, польский народы имеют право на государственную самостоятельность, формирование собственного республиканского правительства. В воображении некоторых авторов, в том случае, если бы интервенция С.-Петербурга не состоялась, произошел бы распад Австрийской империи. Тогда Венгрия стала бы «независимой национальностью», Италия превратилась, бы в единую в культурном и религиозном отношении нацию, а Пруссия разделила бы судьбу Габсбургской монархии.

Девин Райлли, поддерживая Пруссию в войне против Дании за герцогства Шлезвиг и Гольштейн (в 1848 г. в Южном Шлезвиге и Гольштейне, где большинство населения было немецким, развернулось движение за отделение от Копенгагена), приветствует дезинтеграцию Прусского королевства и Австрийской империи, образование «конфедеративной германской республики»[21]. В этом контексте о немецкой «национальности» речи не идет.

В целом можно заключить, что «Democratic Review» в начале 1850-х гг. уделяет значительное внимание национально-освободительному движению в Старом Свете, «угнетенным национальностям», что можно объяснить и стремлением «молодых демократов» получить голоса европейских иммигрантов на очередных президентских выборах (в 1852 г. подходил к концу срок президентства вигской администрации М. Филлмора). «Молодая Америка», как отмечают специалисты, опиралась в значительной степени на штаты Среднего Запада[22], а также на г. Нью-Йорк (в 1850 г. более трети жителей «великого города» составляли те, кто родился за рубежом). Собственно, и среди «младоамериканцев» были уроженцы Европы, участники революций в Старом Свете.

«Принцип национальности» связывается «молодыми демократами» с республиканскими политическими институтами, с понятиями молодости и прогресса (техническими изобретениями, развитием средств коммуникации, распространением «дешевой прессы»), с современным развитием общества. Обращается внимание на подготовленность «угнетенных народов» Европы к самоуправлению. «Принципу национальности» придается политический смысл. Нация понимается как добровольное политическое объединение граждан, основанное на принципе народного суверенитета. Такая трактовка «принципа национальности» согласуется с либеральной идеологией, с традицией «гражданского», «демократического национализма», как его именуют некоторые ученые[23]. Подобно ряду современных исследователей[24], Хеннингсен ассоциирует возникновение национального сознания большей части славян с современной эпохой, — с «энергией пара», большой нравственной ролью прессы[25].

Европейские «цивилизованные» нации рассматриваются многими сторонниками «Молодой Америки» как отдельные индивидуумы в общей «семье народов». Они в основном не противопоставляются универсууму, не проводится жесткого разграничения между национальными и всеобщими ценностями. Согласно Дж. Шилдзу, Венгрия «вела битву за национальность в интересах всего цивилизованного мира»[26]. Европейские революции 1848–1849 гг. представляются наследницами революционного опыта США. Американская революция приобретает порой «универсалистский» характер: она начала республиканский эксперимент, политические преобразования в мировом масштабе. В «Democratic Review» используются термины «универсальный», «универсализм», говорится об «универсальных принципах прав человека». Колонисты, заявил Р. Стоктон, сражались не только «за наши собственные интересы, но за интересы и счастье всей человеческой семьи»[27].

Таким образом, «весна народов» приобретает международное значение, а Американская революция — трансатлантическое измерение.

Подчеркивается близость Америке Европе. Как писал Райлли, «каждый день Атлантический океан, разделяющий нас, становится все меньше…; мы с Европой превращаемся в единое целое», «мы ближе к любой европейской нации, нежели Джефферсон в Монтичелло (поместье третьего президента США в Виргинии — М. С.) когда-либо был к Нью-Йорку». Атлантический океан приобретает новую характеристику. Это, оказывается, «дорога наций». По словам одного из авторов «Democratic Review», апостол «принципов национальности и республиканизма» Джон Пол Джонс завещал «нашему современному миру» (modern world) то, что Атлантический океан является «дорогой наций» (highway of nations)[28].

Старшему поколению специалистов рассуждения об особой роли Атлантического океана, вероятно, напомнят о т. н. концепции «атлантической революции». Ее формулировка принадлежит американскому исследователю Роберту Палмеру и французскому ученый Жаку Годшо, которые на Х Международном конгрессе историков в Риме в сентябре 1955 г. выступили с совместным докладом «Проблема Атлантики с XVIII по XX вв.» (выдвинутые учеными идеи в дальнейшем были ими развиты). Революции XVIII в., прежде всего Американская и Французская, рассматривались как феномен, присущий «атлантической цивилизации» (ее основу составляет Атлантический океан). Согласно Палмеру, в конце XVIII в. вся «западная», или «атлантическая цивилизация», т. е. главные государства Западной Европы и Соединенные Штаты, «омываемые» Атлантическим океаном, были охвачены единым революционным движением (которое проявляло себя в разных формах), «демократической революцией»[29].

Прилагательное «трансатлантический» в «Democratic Review» использовалось, но словосочетаний «эра революций», «атлантический мир», «атлантическое сообщество» в риторике «прогрессивных демократов» не удалось обнаружить. Однако, думается, ими высказывались идеи, созвучные теории «атлантической революции». Термин «атлантическое сообщество», считает Б. Бейлин, впервые появился в журнале «New Republic» (февраль 1917 г.) в редакционной статье влиятельного молодого журналиста, социолога У. Липпмана, обосновывавшего необходимость вмешательства США в Первую мировую войну на стороне союзников[30].

Правда, ряд «молодых демократов» обращали свои взоры и на Восток, подчеркивали важность развития торговых отношений с Китаем, Японией, Индией[31]. В этой связи они вели речь и о роли Тихого океана. К примеру, Белмонт (он был женат на Каролине Слайделл Перри, дочери коммодора Мэтью Перри) в 1853 г. рисовал картину «нашей могущественной империи», простирающейся от Атлантического до Тихого океана[32].

Хеннингсен с неодобрением отзывается о, как бы мы сейчас сказали, «этническом национализме». Он признается, что «принцип национальности и патриотизма», доведенный до крайности, может оказаться препятствием к прогрессу, превратиться в абсурд: согласно нему, Уэльс, Шотландия должны стать отдельными независимыми государствами. Но таким образом общество «возвращается в дикое состояние». Слияние всех «племен, рас и наций» можно считать «счастливым событием» только в том случае, пишет он, когда дух «национальности» будет окончательно похоронен[33].

Однако некоторые высказывания Хеннингсена, Девина Райлли, ряда публицистов «Democratic Review» выдержаны в духе «исключающего национализма». Разжигаются недоверие, неприязнь к другим народам, конструируется образ враждебного «Другого».

Как полагает известный американский культуролог и историк Ларри Вульф, концепт «Восточной Европы» был «изобретен» образованными европейцами в эпоху Просвещения — до XVIII в. разделение европейского континента происходило по линии: средиземноморский Юг — балтийский Север. Но специалисты обращают внимание на то, что в самих текстах, анализируемых Вульфом, понятие «Восточная Европа» не встречается. Переориентация воображаемой географии Европы, утверждают они, происходила постепенно вплоть до середины XIX в. С точки зрения Р. Окея, выдвижение в центр международных отношений Восточного вопроса усилило негативное восприятие в массовом сознании понятия «Восточная Европа». М. Бейкер приходит к выводу о том, что именно Ч. Ф. Хеннингсен первым среди англоязычных авторов вводит в оборот данный термин, широко используя его, в том числе и в заглавии своей книги 1845 г. Это слово употребляется и в рецензии на книгу «Восточная Европа и император Николай» в английском журнале «The Foreign Quarterly Review» (январь 1846 г.)[34].

В преддверии Крымской войны в работах Хеннингсена, Райлли приобретает очертания политическая карта периода холодной войны. Ментальная карта Европы, «изобретенная» Хеннингсеном, разделяет европейский континент на «западную половину» и «восточную часть», причем в книге «Прошлое и будущее Венгрии» эта ось проводится на реально изображенной автором политической карте Европы. В Западную Европу он включает «цивилизованные» государства, опирающиеся на конституционные принципы, — Англию, Францию, Бельгию, Голландию, Швецию. Им противостоят «деспотические» империи — Российская, Австрийская, Османская, а также Прусское королевство. Российской империи отведена особая роль — автор не жалеет темных красок для описания «неограниченного деспотизма» самодержавия и, в особенности, Николая I. Хеннингсен отвергает обвинения в русофобии, однако формирует «демонический» образ русских, которых он пренебрежительно называет «московитами», «азиатской» Россией[35]. Акцент делается на ее принадлежности Востоку.

B «Democratic Review» также часто используются понятия Западной и Восточной Европы, «западного мира», «западной цивилизации» (к коей относят и Соединенные Штаты), создается образ русского «варвара у ворот». Девин Райлли отмечает важную роль, которую будет играть национальный вопрос в «политических революциях» (до недавнего времени «генеалогия наций», «безвредная для всех», интересовала лишь ученых-этнологов). При этом он прямо подчеркивает: определяющее значение в будущем будут иметь не политические узы, объединяющие граждан и подчиняющие их одному правительству, а воспоминания об общем происхождении. Он также подчеркивает «варварскую жестокость и азиатское хитроумие» русских[36]. Тезис об «азиатскости» России приводится для формирования образа «Чужого». Название одной из статей Девина Райлли — «Русские амбиции» — говорит само за себя.

Подобная «демонизация» России отражала упрощенное, черно-белое восприятие многими приверженцами «Молодой Америки» мирового порядка, призвана была подтвердить развивавшуюся ими мысль об антитезе: монархизм, однозначно трактуемый как Тьма, Зло, — республиканизм, истолковывавшийся как Свет, Добро. Отечественные американисты, специалисты по истории российско-американских отношений пришли к выводу, что использование русского «Другого» в качестве конституирующего на официальном уровне произойдет позднее, в ХХ в.[37]

«Иной» ассоциируется ирландскими революционерами, многими публицистами «Democratic Review» и с Англией. Политика Лондона в постнаполеоновскую эру характеризуется как лицемерная, предательская в отношении дела свободы, европейской демократии; иногда даже Англия изображается как «правая рука и кошелек» (!) Священного Союза. Великобритания представляется главным виновником всех бед Ирландии, прежде всего «великого голода» 1845–1849 гг., вызванного длительным неурожаем картофеля. Райлли политизирует голод, проводя мысль о преднамеренном геноциде ирландского народа британским правительством[38]. Конституционная монархия, это якобы промежуточное звено между самодержавием и республиканизмом, объявляется нежизнеспособной. Ирландский националист говорит об «английской системе убийства и грабежа», а Сэндерс (он был женат на Анне Рейд, одной из дочерей героя англо-американской войны 1812–1815 гг. С. Ч. Рейда) в примечании редактора даже утверждает, что английский политический режим намного более жестокий, нежели российский. Монархии, заявил автор статьи «Ирландия и Священный Союз», паразитируют на теле национальности и погибают вместе со смертью наций, которые они поглощают, они являются «язвами на теле человечества». Ненависть к «туманному Альбиону» переносится и непосредственно на британский народ, будто бы «слабый, бездуховный, жалкий». Другой автор прямо высказывается за религиозный плюрализм, обвиняя папство в сотрудничестве с английской монархией[39]. «Национально окрашенное» сознание ряда публицистов журнала создает враждебного английского «Другого», используемого для конструирования мифической ирландской идентичности, истоки которой — будто бы в идеализированной древнеирландской цивилизации[40]. «Чистый», «не зараженный деспотизмом» католицизм связывается с ирландской «кельтской расой».

Можно согласиться с рядом историков: Форин офис во главе с Г. Дж. Т. Пальмерстоном, действительно, не оказал поддержки Венгрии, но вряд ли здесь значительную роль играли идеологические соображения — Лондон не был заинтересован в ослаблении Австрийской империи, которую он рассматривал как важный элемент поддержания баланса сил в Центральной Европе и как противовес России на Балканах[41].

Еще в 1845 г. Хеннингсен привлекал внимание стран Запада к национальным движениям в Европе и, пусть пока еще не совсем определенно, отмечал необходимость оказания им помощи[42]. «Молодые демократы» развивают эти идеи. Приветствуются европейские изгнанники в североамериканской республике, содержатся призывы подписываться на займы в поддержку Венгрии, оказывать дипломатическую и моральную поддержку «угнетенным национальностям». Дуглас подчеркивает необходимость сочувствия либеральным движениям в Европе и признания Соединенными Штатами независимости новых республик, заключения с ними торговых договоров. Правда, сенатор из Иллинойса, как и многие публицисты «Democratic Review», категорически отвергает возможность союза с Великобританией, которая, по его словам, несет ответственность за поражение революционного движения в Италии, Венгрии[43].

Американский историк Мэтью Норман считает, что до выдвижения Дугласом билля Канзас—Небраска (1854) «маленький гигант» и Авраам Линкольн (как и некоторые другие прогрессивно мыслящие виги) фактически развивали сходные взгляды на революционное движение в Европе 1848–1849 гг., аналогичным образом трактовали «право на революцию»[44]. Однако в связи с пребыванием Кошута в североамериканской республике[45] «молодые демократы» по существу поставили вопрос о возможности военной интервенции США в дела суверенного европейского государства под предлогом оказания помощи «угнетенным национальностям», «жертвам тирании», и противодействия произошедшей интервенции другой державы (имелась в виду царская интервенция в Венгрию). Большинство вигов такую идею не одобряло.

Принцип невмешательства в конфликты в Старом Свете для Соединенных Штатов имел собственные коннотации: он был связан с Прощальным обращением Джорджа Вашингтона 1796 г., с доктриной Монро. А. Уокер в сенате Конгресса США 16 декабря 1851 г. прямо говорит о «неполитичной, немудрой и несправедливой системе нейтралитета», которую защищает правительство. Когда народ поднимается для того, чтобы сбросить иго «тирании», а иноземная держава осуществляет интервенцию для оказания помощи «деспоту», подавления «национальности и независимости», подобные действия становятся предметом «международной озабоченности», и США совместно с Англией должны вмешаться (interpose), используя «моральную и физическую силу». В данном случае, по его словам, даже война будет «священной для дела мира». С призывами отказаться от политики невмешательства выступает Дж. Шилдз, входивший в комитет по подготовке встречи Кошута в Конгрессе США. Политики «прогрессивной школы», утверждает П. Сулэ, пытаются инициировать «систему вмешательства в дела других наций». Вашингтон, с его точки зрения, вовсе не был поборником «бездейственной», «осторожной» политики. Сенатор из Луизианы с иронией отзывается о тех, кто говорит об изоляции (isolation) в то время, когда «наши плавучие дворцы могут добраться от одного континента к другому за меньшее время, чем требовалось нашим отцам, пятьдесят лет назад, совершить путешествие из Буффало в Филадельфию»[46].

В значительной степени это были, конечно, декларативные, «символические» заявления. Ни о какой немедленной интервенции речи не шло. Сторонники «Молодой Америки» руководствовались весьма реалистическими доводами (Райлли, например, указывал на необходимость «присмотреть» за Центральной Америкой[47]). Возможность интервенции оговаривалась внешне- и внутриполитическими интересами Вашингтона, соображениями национальной безопасности, международной обстановкой. Дуглас высказывается весьма неопределенно: интервенция России в Венгрию, заключает он, давала право Великобритании и Соединенным Штатам вмешаться в защиту «национальности», однако это отнюдь не означает, что правительство США в будущем в любом случае осуществит вмешательство. Он заявил: «Сказать заранее, что Соединенные Штаты не вмешаются в защиту права народов, означает дать согласие на возможное вмешательство России, в нарушение международных правил, с целью уничтожения свобод независимой нации». «Democratic Review» приводит длинные цитаты из его выступлений, полностью разделяя его мнение. Пятого января 1852 г. на банкете в Вашингтоне в честь Кошута сенатор от Иллинойса обращает внимание на подготовленность Венгрии к либеральному движению. Он рассматривает интервенцию России как нарушение права народов, которое позволяет Соединенным Штатам вмешаться (interfere). Но, как надо понимать, это право не обязательно будет реализовано: по словам Дугласа, если Россия, Австрия или какая-либо другая держава снова осуществят вмешательство, тогда североамериканская республика будет действовать согласно обстоятельствам[48]. Однако, повторим, вопрос о возможности вооруженного вмешательства Вашингтона в дела другого государства был поставлен.

В целом «Democratic Review» придает большое значение доктрине интервенции, ее истории. Важным событием в истории международных отношений автор статьи «Интервенция» считает Вестфальский мир 1648 г., который положил начало установлению баланса сил между государствами. Идея равенства прав как индивидов, так и наций, подчеркивает он, еще не существовала. Публицист приводит некоторые примеры интервенций раннего Нового времени, но в основном говорит об интервенциях европейских государств в период с конца XVIII в., т. е. с эпохи Французской революции. Речь идет об интервенциях, направленных против революционного движения. Здесь, по-видимому, он следует за американским правоведом, дипломатом Генри Уитоном[49], чьи труды цитирует. По замыслу европейских монархов, осуществлявших интервенцию, последняя была направлена на регулирование системы равновесия, поддержание баланса сил.

Рассматривая международные отношения в Европе в постнаполеоновскую эру, прослеживая политику Священного Союза, публицист «Democratic Review» осуждает принцип вооруженного вмешательства во внутренние дела иностранных государств, одобренный Россией, Австрией, Пруссией на конгрессах в Троппау и Лайбахе (1820–1821) в целях противодействия революционному движению в Неаполе. Он истолковывает его как нарушение суверенитета наций. Он выделяет крупные интервенции, осуществленные тиранами XIX столетия. Это — интервенции Французской республики в Рим в 1849 г. (подвергается резкой критике политика Луи-Наполеона), Австрийской империи — в дела итальянских государств. Однако особое возмущение вызывают интервенции России в Польшу в 1831 г. и в Венгрию в 1849 г. Последнюю автор называет «колоссальной интервенцией в дела всей западной (цивилизованной) Европы». В то же время отмечается сложность и неоднозначность политики великих держав: когда им было выгодно, они в своих интересах временно отказывались от принципа интервенции. Исключение не представляла и Великобритания[50].

Ho «Democratic Review» отвергает и «эгоистический», «полный равнодушия» классический принцип невмешательства в отношениях между нациями, проповедуемый английскими либералами «манчестерской школы». Данный принцип после 1815 г., как утверждается, стал использоваться великими державами, европейским абсолютизмом для поддержания статус-кво и для подавления движений, направленных на изменение Венского порядка. Отстаиваются взгляды демократов, левых либералов, приверженцев «партии движения» в годы Июльской монархии во Франции (в 1830-е гг. они объединялись вокруг газеты «Le National» Армана Карреля). Радикальные сторонники «партии движения» требовала защиты «угнетенных национальностей» в Бельгии, Польше и Италии, отказа правительства от принципа невмешательства в дела соседних государств и, вместе с тем, усиления международного влияния Франции, ее территориального расширения[51].

Журнал подвергает критике позицию министра иностранных дел Французской республики Альфонса де Ламартина в 1848 г., одобряя революционное мессианство французских демократов. Как известно, принципы внешней политики Второй республики излагались в манифесте Ламартина, опубликованном в марте 1848 г. В нем объявлялось, что договоры 1815 г. более не являются обязательными, но территориальные границы, ими установленные, Франция признает как существующий факт. Провозглашалось ее право оказывать помощь, в том числе военную, «определенным угнетенным национальностям» Европы. На этом основании с министром иностранных дел встретились польская (19 марта) и ирландская (3 апреля) делегации. Однако им было отказано в помощи — Ламартин ссылался на миролюбивые устремления Французской республики, ее национальные интересы[52]. Как заявил один из публицистов американского журнала, Французская республика в будущем не должна допустить «серьезную ошибку», сделанную временным правительством. Она обязана объявить «принципиальную войну всем коронованным особам, распространить принципы братства на народы всего земного шара»[53]. В этом смысле выводы автора не совпадают с заключениями английского философа Джона Стюарта Милля, который в своем небольшом эссе «В защиту французской революции февраля 1848 года» (1849) положительно оценивал решение Ламартина[54].

Обобщая мнения специалистов, автор статьи «Интервенция» иногда считает оправданным интервенцию одного суверенного государства в дела другого. Так, военное вмешательство представляется возможным в случаях обращения к иностранной державе законного правительства, когда страна «разделена» гражданской войной и «правая» сторона просит помощи у другого государства, а также в качестве «морального обязательства» (курс. автора статьи в журнале. — М. С.) ввиду «невыносимого угнетения тирана» и т. д. Правда, прямо о поддержке национальных движений речи не идет, но одобряется позиция филадельфийского судьи Кейна, выступившего на митинге в пользу оказания значительной помощи Кошуту (судья ссылался на вышеприведенные доводы).

Эти заключения находятся в русле рассуждений сторонников т. н. теории «справедливой войны», которая подразумевает оправданность в ряде случаев войны с нравственной точки зрения (в числе современных исследователей, отстаивающих данную концепцию, — известный философ Майкл Уолцер[55]). Автор статьи «Интервенция» ссылается на знаменитого голландского юриста Гуго Гроция, немецкого юриста, философа, историка Самуэля фон Пуфендорфа, немецкого философа Христиана фон Вольффа, Э. де Ваттеля, немецкого юриста-международника Георга Фридриха Мартенса. Вслед за Вольфом и Ваттелем он склонен определять международное право как естественное право индивидуумов, применимое к государствам. Европейские нации представляются, подобно индивидам, членами единой семьи народов, отсюда вытекают принцип их равенства и недопустимость вмешательства одного государства в дела другого. Указанным ученым, считает публицист, противостоят известный французский дипломат, писатель Франсуа Рене де Шатобриан, близкий советник К. Меттерниха, публицист Фридрих фон Генц[56] (он являлся секретарем Венского и других конгрессов Священного Союза), немецкий юрист Карл Альберт фон Кампц, а также французский историк, журналист Луи Блан, которые признают право интервенции[57].

По существу «Democratic Review» защищает «гуманитарную интервенцию»[58] («intervention d’humanité»), идею, крайне сомнительную с юридической и этической точек зрения, вызывающую и в наше время острую полемику. В середине XIX в. иногда использовался термин «интервенция ради невмешательства» («intervention for non-intervention»), или «контринтервенция». В последнее время специалисты обратились к серьезному изучению истории «гуманитарной интервенции», однако она рассматривается главным образом в контексте политики великих держав. В качестве примеров «гуманитарных интервенций» XIX столетия часто приводятся вооруженные вмешательства европейских стран в дела иностранных государств в связи с политикой с Восточном вопросе, в частности, интервенция России, Великобритании, Франции в поддержку греков в 1827 г.[59] Исследователи не пришли к единому мнению относительно того, следует ли считать интервенцию феноменом, относящимся к современной эпохе (modernity). Ведя речь о военном вмешательстве, публицист «Democratic Review» приводит примеры главным образом из европейской истории постнаполеоновской эры. В этом смысле можно сказать, что, в его понимании, понятие «интервенция» принадлежит в основном современности.

Зарубежные исследователи расходятся в понимании того, когда, кем впервые был использован термин «интервенция ради невмешательства». Его связывают либо с французскими республиканцами и с Дж. Мадзини[60], либо с Дж. С. Миллем[61]. Ученые нередко ссылаются на статью Мадзини «О невмешательстве» (1851). В ней итальянский патриот говорит британским читателям об общей ответственности всех наций, объединенных в семью народов. Если существует «сотрудничество деспотов против народов», рассуждает он, то должно быть и «сотрудничество народов против деспотов». Английский народ имеет право выступить на стороне Венгрии, сказать «нет» венскому двору, отправляющему войска в Италию[62]. Хотя в общем-то об этом идет речь, словосочетание «интервенция ради невмешательства» Мадзини не употребляет.

Милль же, действительно, использует данную формулировку в своей знаменитой статье «Несколько слов о невмешательстве», но она относится к более позднему времени (статья была опубликована в английском журнале «Fraser’s Magazine» в декабре 1859 г.). Британский экономист в целом поддерживает принцип невмешательства в международных отношениях, отвергает возможность вооруженной интервенции в целях укрепления мощи государства, осуществляющего военное вмешательство, извлечения им каких-то материальных выгод. Однако Милль полагает, что интервенция в некоторых случаях оправданна. К примеру, она становится неизбежной, когда империя (имеется в виду Австрия) препятствует провозглашению независимости нации, входящей в ее состав, когда друг другу противостоят два народа. Если народ борется против иноземного гнета или против собственного «тирана», поддерживаемого иностранным оружием, если он подготовлен к свободным институтам, приходит к выводу Милль в своей статье, тогда «интервенция ради невмешательства» («intervention to enforce non-intervention») «всегда справедлива, всегда моральна, хотя и не всегда целесообразна». Так, Англия и Франция имели право выступить на стороне венгров и предотвратить интервенцию России, Великобритания могла помешать интервенции Франции в Рим[63].

Однако надо обратить внимание на то, что словосочетание «интервенция ради невмешательства» порой употреблялось и в Соединенных Штатах. Автор статьи «Интервенция» в «Democratic Review» использует его применительно к политике Франции в бельгийском вопросе в 1830-е гг. Говоря о дальнейших событиях, на труды Мадзини и Милля он не ссылается.

В основном данная формулировка встречается в высказываниях американцев в связи с пребыванием Кошута в США. Непосредственным призывом к «интервенции ради невмешательства» заканчивает венгерский лидер свою речь в Вашингтоне 8 января 1852 г. по случаю празднования годовщины битвы при Новом Орлеане (январь 1815 г.). Используется и слово «контринтервенция». Приветствуя венгерского революционера от имени Демократической ассоциации, журналист, в прошлом — видный джексонианец, редактор органа Демократической партии газеты «Washington Globe» Фрэнсис Престон Блеир отстаивает правомерность отхода США от политики нейтралитета. «Будет ли наше правительство проявлять колебания и отказываться от осуждения царской интервенции как нарушения права народов? — восклицает он. — Будет ли оно проявлять колебания в том, чтобы объявить ее оправданием контринтервенции?». По его словам, наши соотечественники «осуществят вмешательство, чтобы те, кому нанесла удар интервенция, встали с колен»[64].

Официальный орган Демократической партии газета «Washington Union» интерпретирует резолюции А. Уокера как призыв «осуществить „интервенцию против интервенции“ в дела Венгрии». В газете Огайо приветствуется обсуждение доктрины «интервенции в целях (to secure) невмешательства», которая истолковывается как право каждой нации изменить или свергнуть существующую форму правления без вмешательства другой нации[65]. Редактор южной газеты «The New Orleans Daily Crescent» в статье, которая так и называется: «Интервенция ради невмешательства», иронизирует над самой концепцией. Он по существу повторяет аргументы Ф. Боуэна, делая акцент на вражде между «мадьярской расой» и другими народностями, что, с его точки зрения, ставит под сомнение целесообразность интервенции[66].

Как показывают протоколы Конгресса, материалы периодических изданий, термин «интервенция ради невмешательства» был уже знаком американцам: между Старым и Новым Светом происходили миграции людей, технологических новшеств, товаров, взаимовлияние идей, взаимный обмен информацией. Этому в немалой степени способствовали телеграф, развитие регулярного пароходного сообщения, появление дешевой прессы, а также сами европейские иммигранты в США, часть из которых, в особенности в Нью-Йорке и на Среднем Западе, разделяла устремления «Молодой Америки». Они ощущали свою сопричастность событиям за океаном. В этом смысле можно сказать, что многие «младоамериканцы» обладали транснациональным, транграничным мышлением.