Карлос Пеллегрини: консерватизм по-аргентински

В. П. Казаков

Казаков Владимир Петрович — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник. Институт всеобщей истории РАН.

Карлос Пеллегрини — видный государственный деятель Аргентины, оставивший заметный след в истории страны конца XIX — начала ХХ в. Личность Пеллегрини сложна и противоречива, результаты его деятельности не однозначны, что во многом связано с особенностями его времени — времени больших перемен в жизни аргентинского общества. Находясь в течение тридцати лет в центре политической жизни страны, он много сделал для укрепления консервативного или олигархического режима (1880–1916). С его именем связано проведение важных экономических реформ, способствовавших превращению Аргентины в наиболее развитое и богатое государство Латинской Америки. Вместе с тем он был одним из первых в лагере консерваторов, который осознал необходимость перемен, прежде всего избирательной реформы, которая модернизировала бы политическую систему страны, открыла переход к демократическим формам правления.

Карлос Пеллегрини родился 11 октября 1846 г. в Буэнос-Айресе в семье преуспевающего иммигранта. Его отец — Карлос Энрике Пеллегрини — инженер, архитектор, художник — был выходцем из Савойи. Мать — урожденная Мария Беванс, была дочерью другого инженера, англичанина. Детские годы Пеллегрини прошли в доме родителей, где он получил первоначальное домашнее образование, включавшее помимо чтения и письма также изучение французского и английского, родных языков родителей. Среднее образование он получил в колехио Буэнос-Айреса, по окончании которого в 1863 г. поступил на юридический факультет университета Буэнос-Айреса. Согласно тогдашним правилам абитуриент вместо вступительных экзаменов обязан был представить письменную работу, по которой судили о его подготовке и способности учиться в высшем учебном заведении.

Пеллегрини подготовил работу о народном образовании («Диссертация о народном образовании в связи прежде всего с потребностями Аргентинской республики»), в которой показал себя сторонником введения в стране обязательного школьного образования. Хотя сама тема и главная идея были подсказаны ему отцом, сочинение свидетельствовало о несомненном интересе семнадцатилетнего юноши к важным проблемам общественной жизни и открыло ему двери университета.

Школьные и студенческие годы Пеллегрини совпали с переломным периодом в истории Аргентины — падением диктатуры Х. М. Росаса, войной между Буэнос-Айресом и Конфедерацией аргентинских провинций, воссозданием единого государства вокруг Буэнос-Айреса.

Не успел Пеллегрини приступить к занятиям, как началась Парагвайская война (1864–1870). Как и многие студенты, он ушел добровольцем в действующую армию, но из-за болезни вскоре вернулся домой. Первоначальный энтузиазм сменился разочарованием и неприятием войны и милитаризма.

Одновременно с возобновлением занятий в университете он поступает на государственную службу, начав работать в министерстве финансов. Работа в министерстве позволила ему познакомиться с экономическим положением страны. Он пришел к выводу, которого придерживался всю жизнь, что главная сила государства — финансы, а причины гражданских войн — экономические.

Учась в университете, Пеллегрини думал посвятить себя политической деятельности и, заканчивая последний курс, подготовил диссертацию по проблеме избирательного права. В ней он предстал приверженцем всеобщего избирательного права и отверг аргументы Стюарта Милля в пользу его ограничения, считая имущественный ценз несправедливым по отношению к малоимущим. Вместе с тем Пеллегрини допускал его ограничение для неграмотных, так как считал ценз грамотности легко устранимым и, кроме того, стимулом для приобретения знаний. Однако в диссертации содержалась и совсем непривычная для того времени мысль о предоставлении избирательных прав женщинам[1].

По выходе из университета началась блестящая политическая карьера молодого адвоката. Этому способствовали как его ум, самодисциплина, способность к каждодневной рутинной работе, так и вера в собственные силы. Немаловажное значение имело состояние отца, но очень скоро он приобрел собственное. Высокий, статный, элегантно одетый, с безупречными манерами Пеллегрини очень скоро, несмотря на прозвище «гринго», стал своим в высшем обществе Буэнос-Айреса. В 1871 г. он женился на Кармен Лагос Гарсии, семья которой занимала видное общественное положение. Брак оказался удачным в семейном отношении, хотя детей у супругов не было.

Придя в политику, Пеллегрини должен был сделать выбор между двумя господствующими в Буэнос-Айресе политическими группировками: националистов и автономистов. Если первые во главе с Б. Митре выступали в момент своего возникновения за федерализацию Буэнос-Айреса, то вторые во главе с А. Альсиной — за сохранение города в составе провинции. Обе группировки носили, однако, персоналистский характер и известны поэтому в истории больше по именам своих лидеров — митристы и альсинисты, тем более что с течением времени первоначальные разногласия между ними стерлись, и в 1880 г. они поменялись местами: Митре защищал автономию Буэнос-Айреса, а большинство автономистов выступило за федерализацию.

Пеллегрини примкнул к автономистам. Его привлекала личность Альсины: яркий ораторский талант, популярность среди широких слоев населения. В 1872 г. он становится депутатом легислатуры провинции Буэнос-Айреса. Деятельность Пеллегрини в провинциальной легислатуре была короткой, но именно здесь он впервые выступил в защиту нарождавшейся национальной промышленности.

В 1875 г. Пеллегрини избирается депутатом Национального конгресса. Это было тяжелое для Аргентины время. Страна переживала последствия мирового экономического кризиса: резко упали цены на традиционные товары аргентинского экспорта. Кризис лишил страну возможности покрыть дефицит торгового баланса, который еще больше увеличился.

В этих условиях Пеллегрини вместе с В. Ф. Лопесом, М. Кане и Д. Роча выступил за проведение разумной протекционистской политики, имея в виду покровительственный таможенный тариф для ряда отраслей промышленности, которые могли успешно развиваться в стране. Речь шла об отраслях легкой и пищевой промышленности, что уменьшило бы импорт европейских товаров, ликвидировало торговый дефицит и создало новые рабочие места как для аргентинцев, так и для приехавших в страну иммигрантов. В 1877 г. Пеллегрини, будучи председателем бюджетного комитета конгресса, добился 35% обложения предметов роскоши и защиты обувной, текстильной, табачной и винной промышленности[2] — первой меры подобного рода со времени Росаса, поскольку тогдашние аргентинские правительства выступали за свободу торговли.

Экономические проблемы переплетались с политическими. В стране сохранялась политическая напряженность, вызванная нерешенностью вопроса о столице государства. Стремясь его решить, правительство президента Н. Авельянеды выступило за превращение Буэнос-Айреса в столицу страны и отделения его от провинции. Этот вопрос стал главным на президентских выборах 1880 г.

На пост президента претендовали губернатор провинции Буэнос-Айрес К. Техедор, защищавший привилегированное положение своей провинции, и бывший военный министр в правительстве Авельянеды генерал Х. П. Рока, прославившийся «завоеванием пустыни» (так называлась военная кампания под командованием Роки в 1879 г., в результате которой под контроль аргентинского правительства перешла Патагония и часть Огненной Земли. — В. К.), выступавший за федерализацию Буэнос-Айреса. Позиция Роки отвечала общенациональным интересам и он пользовался поддержкой большинства страны. Напротив, Техедор был готов с оружием в руках защищать привилегии Буэнос-Айреса, что он и сделал после поражения на президентских выборах.

Пеллегрини решительно поддержал Року, с которым познакомился во время Парагвайской войны. Их взаимная симпатия обуславливалась сходством позиций: оба выступали за окончательную национальную организацию, что означало федерализацию Буэнос-Айреса. Поэтому Пеллегрини охотно принял предложение Авельянеды занять пост военного министра и во время начавшегося мятежа Техедора успешно руководил его подавлением.

С федерализацией Буэнос-Айреса и приходом Роки к власти открылась новая страница аргентинской истории — эпоха олигархического режима. Политическая система основывалась на недопущении волеизъявления граждан. Формально конституционные процедуры обновления власти строго соблюдались, однако исполнительная власть контролировала как собственные выборы, так и выборы Национального конгресса и провинциальных легислатур. По существу выборы заменялись назначением властями соответствующего уровня (президент, губернатор и ниже) своих преемников.

Ядром системы стала Национально-автономистская партия (ПАН), образованная на базе объединения части националистов и автономистов. Название не отражало сути организации, которая оставалась конгломератом провинциальных группировок, не объединенных на национальном уровне. Они носили персоналистский характер, будучи клиентелой губернаторов соответствующих провинций. По существу ПАН была лигой губернаторов, которую возглавлял президент республики.

Олигархический режим занимал позицию либерального консерватизма, который соединял элементы политического либерализма, главным образом через предоставление конституционных гарантий, и защиту олигархического государства путем отказа от демократизации политического строя на том основании, что это могло вызвать возврат к анархии.

Лозунг Роки «мир и управление» как нельзя лучше выражал суть консервативной доктрины. Без внутреннего мира Аргентина не могла рассчитывать на приток в страну иностранного капитала и иммиграции. Олигархия шла на национальную организацию под девизом: «Революции не котируются на лондонской бирже». Мир означал политическое и социальное спокойствие, был синонимом сохранения статус-кво, устранял угрозу борьбы за власть, которая могла стать опасной для правящего класса. Управление сводилось к реализации на практике идей прогресса и обогащения. Политический консерватизм понимался как деятельность против резких изменения в системе власти, а не как философское отрицание принципов либерализма и прогресса.

Пеллегрини с самого начала активно поддерживает нового президента, так как политика Роки являлась и его политикой. Он был согласен с Рокой, который не стеснялся в средствах, чтобы со временем превратить пустынную и отсталую страну в процветающее государство. В чем нуждалась Аргентина, чтобы мобилизовать свои естественные ресурсы? В деньгах. Если так, то их необходимо было получить в любом месте в любой форме и по любой цене. Такова была логика их рассуждений. Но ведь у страны хронический торговый дефицит и казалось, что необходимо проводить политику экономии. Однако Рока при поддержке Пеллегрини делает прямо противоположное: начинает обширную программу общественных работ, прежде всего строительство железных дорог.

Для получения необходимых займов в Европу отправляется Пеллегрини. Он становится «финансовым послом» правительства Роки. Выбор кандидатуры был как нельзя удачный. Знание Пеллегрини финансовых проблем, твердая уверенность, с которой он вел переговоры, не оставляли у кредиторов сомнений в платежеспособности Аргентины.

Успех миссии поднял авторитет Пеллегрини не только в деловых, но и в политических кругах. Друзья советовали ему добиваться президентского поста. Однако Рока решил по-другому. Президентом на следующий срок стал его шурин М. Хуарес Сельман, а Пеллегрини занял пост вице-президента.

Новый глава государства Хуарес Сельман сразу же освободился от опеки Роки. Пришла новая команда, состоявшая из молодых людей во главе с Р. Х. Каркано, которого Хуарес Сельман намеревался сделать своим преемником. Экономическая политика нового президента также не стала простым продолжением курса Роки. В отличие от последнего, он считал государство наихудшим администратором и взял курс на приватизацию государственной собственности, что в конкретных исторических условиях Аргентины означало передачу ее в руки иностранного капитала.

Финансовая политика правительства строилась на притоке в страну иностранного капитала, который в значительной мере использовался в спекулятивных целях. Земельная спекуляция приняла невиданные прежде размеры. «Участки земли, — писал русский поверенный в делах в Аргентине К. А. Богданов в МИД России, — переходят десятки раз из одних рук в другие. Цена на них искусственно возвышалась донельзя и приобретатели по большей части не любопытствовали узнать, где она находится и в чем заключается, а состояли земли часто из болот или бесплодных степей, под которые банки при предъявлении лишь актов купли-продажи, свободно ссужали деньги»[3]. К 1890 г. сумма займов достигла 668 млн золотых песо, что равнялось экспорту страны за 6 лет. Государственный долг составил 335 млн золотых песо. На основе займов и иностранных капиталовложений банковские кредиты возросли со 189 млн золотых песо в 1883 г. до 1360 млн — в 1889 г. Одновременно денежная эмиссия увеличилась на 200 млн золотых песо[4] И когда наступил мировой экономический кризис 1890–1893 гг. и денежные поступления из-за границы прекратились, страна оказалась банкротом.

Пеллегрини прекрасно понимал, что истинная причина нараставших финансовых трудностей заключалась не в чрезмерной денежной эмиссии, а в недостаточном развитии производительных сил. В одном из писем в середине 1889 г. он писал: «Цена золота является следствием ряда причин и будет ошибкой желать непосредственно лечить следствие… Деньги не возрастут в цене с изъятием банкнот и увеличением в обращении золота. Зло лежит в производстве, которое уже несколько лет незначительно… Если в следующем году будет плохой урожай, 40 млн нового займа мы отдадим обратно и цена золота поднимется до 200»[5]. Однако к мнению Пеллегрини никто в правительственных кругах не прислушивался.

С самого начала президентства Хуареса Сельмана Пеллегрини чувствовал себя чужим в правительстве. Он не был согласен с политикой заключения займов в обмен на передачу кредиторам национального достояния страны и называл министров «безответственными ребятами». Неприязнь была взаимной. Правительственная пресса игнорировала вице-президента. По существу, его роль ограничивалась представительскими функциями: председательствование в сенате и присутствие на различного рода официальных церемониях.

С началом экономического, а вслед за ним политического кризиса Пеллегрини снова оказался в гуще событий. Всеобщее недовольство и обострявшийся с каждым днем экономический кризис вызвал кризис «верхов». Правительство Хуареса Сельмана не было в состоянии ни справиться с экономическим кризисом, ни управлять по-старому.

В стране возникло широкое оппозиционное движение — Гражданский союз, который выдвинул требование демократизации политической системы, а его радикальное крыло во главе с Л. Алемом взяло курс на революционный переворот. Развернувшееся в Буэнос-Айресе 26–29 июля 1890 г. вооруженное восстание пользовалось народной симпатией и имело реальные шансы на победу, особенно в первый день.

С началом восстания Хуарес Сельман покинул столицу и к вице-президенту Пеллегрини перешло руководство правительством. Правительство во главе с Пеллегрини объявило осадное положение и мобилизацию национальной гвардии, решив силой подавить начавшееся восстание, что ему и удалось путем раскола рядов повстанцев и соглашения с умеренным крылом Гражданского союза. Таким образом, не президент Хуарес Сельман, потерявший всякий авторитет и влияние, а вице-президент Пеллегрини, сумевший быстро и энергично организовать сначала правительственное сопротивление, а затем добившийся капитуляции восставших, оказался героем победы.

Вместе с тем начавшееся с восстанием народное возбуждение не улеглось с его окончанием. Давая свою оценку сложившейся в стране ситуации на заседании правительства, Пеллегрини прямо заявил, что «положение вещей вместо того, чтобы улучшиться после подавления восстания, ухудшилось. В настоящий момент за революцию даже камни столичной мостовой». В заключение он добавил, что «нельзя управлять, не располагая деньгами, силой и общественным мнением»[6].

В этих условиях, чтобы как-то поправить свое положение и разрядить ставшую невыносимой для олигархического режима обстановку, правящие круги пожертвовали президентом. Шестого августа было объявлено об отставке Хуареса Сельмана. Его место занял вице-президент Пеллегрини, который ввел в правительство умеренных деятелей Гражданского союза.

Приход Пеллегрини был встречен всеобщим ликованием. Все слои населения надеялись, что устранение Хуареса Сельмана избавит их от кризиса и положит начало экономическому возрождению страны. Не в последнюю очередь эти надежды связывались с личными качествами и взглядами нового президента. Передавая господствовавшие в общественном мнении Буэнос-Айреса настроения, Богданов писал министру иностранных дел Н. К. Гирсу: «Что касается г. Пеллегрини, то, конечно, его незапятнанная репутация, здравый смысл и энергия служат ругательством, что он не пойдет по стопам своего предшественника»[7].

Пеллегрини не обольщался народной симпатией, прекрасно понимая огромные трудности, стоявшие перед его администрацией. Свои намерения, так же как и оценку происшедших событий он изложил в письме к своему другу Кане сразу же после вступления в должность президента.

Пеллегрини предельно откровенен со своим другом. Он не пытается преуменьшить значение происшедшего. Пеллегрини признает, что страна испытала сильнейшее общественное потрясение. Возможность революции была вполне реальной и она располагала огромным потенциалом, который, однако, не смогла использовать. Пеллегрини прямо не называет народ, но именно его он имеет в виду под «элементами», которые руководители Гражданского союза так и не смогли организовать. Ясны ему и причины этого: разнородный состав движения, которое объединяло лишь общее для всех его участников неприятие Хуареса Сельмана и его политики. Но последнее не устраивало и часть правящих кругов, которая нанеся поражение восставшим, организовала затем смещение Хуареса Сельмана, придав государственному перевороту законную форму добровольной отставки президента. Пеллегрини четко формулирует основополагающий принцип, основу политики нового правительства. Эта политика будет носить антиреволюционный характер, а ее цель — стабилизация положения в Аргентине на основе сохранения и упрочения существующей власти. Не допустить дальнейшего развития событий в стране по революционному пути, опираясь на консервативные силы и борясь против «тех, кто хочет разрушить все» — вот исходная формула политического поведения новой власти. Пеллегрини уверен, что это ему удастся[8].

Девизом своего правительства Пеллегрини провозгласил «справедливость и свободу», обязавшись начать работу по исправлению ошибок прежней администрации. В подтверждение своих слов новое правительство выдвинуло программу социально-экономических и политических реформ, призванных стабилизировать положение в стране.

Центральным моментом новой политики стала банковская реформа. Пеллегрини признал, что прежняя банковская система не носила коммерческого характера и не отвечала потребностям экономического развития страны. На смену официальным банкам, имевшим право денежной эмиссии, пришел единый эмиссионный банк. Новое законодательство разрешало ему предоставлять кредиты федеральному правительству, но запрещало аналогичные операции в отношении других банков. Отныне государство обладало монопольным правом денежной эмиссии. В целом создание новой банковской системы способствовало перестройке латифундий в интересах мясохладобойной промышленности. По-прежнему банковского кредита были лишены фермеры.

В результате реформы закона о таможне были значительно увеличены таможенные тарифы и введен перечень товаров, облагаемых золотом. Эти протекционистские меры сыграли определенную роль в росте импортозаменяющих отраслей пищевой промышленности.

Несмотря на резкое сокращение импорта, тарифы на которые традиционно являлись главным источником правительственных доходов, доходная часть бюджета не только не уменьшилась, но и выросла, что объяснялось ростом внутренних доходов. Проведенная налоговая реформа впервые ввела систему косвенных налогов.

В послании конгрессу Пеллегрини признал необходимым пересмотреть аграрное законодательство страны, которое, по его словам, «не соответствовало подлинным интересам нации». Произошло частичное изменение аграрной политики. Правда, это касалось лишь земель, которые еще в недавнем прошлом принадлежали государству. Правительство признало, что прежняя политика отчуждения этих земель, которая заключалась в их раздаче колонизационным компаниям, носила пагубный характер и «задерживала заселение национальных территорий»[9]. Был отменен закон о продаже в Европе 60 млн га земли. По принятому в 1891 г. законодательству продолжавшие действовать колонизационные компании обязаны были вернуть государству половину предоставленной им земли[10]. Однако вопрос, каким путем будет происходить колонизация этих земель, так и остался открытым, не получив освещения в законодательстве.

Поскольку предоставление в аренду иностранному капиталу предприятий коммунального хозяйства столицы вызвало бурю возмущения, правительство Пеллегрини отменило ранее заключенный контракт и вернуло эти предприятия государству[11]. Еще раньше, осенью 1890 г. были аннулированы все предоставленные ранее иностранным компаниям концессии на строительство предприятий коммунального хозяйства, имевшие гарантии аргентинского государства и не выполнившие условий контрактов[12].

Аналогичные меры коснулись 17 железнодорожных компаний, которые имели концессии на строительство рельсовых путей, но которые так и не приступили к их строительству. Повсеместное недовольство широких слоев населения вызывали высокие железнодорожные тарифы, которые иностранные компании устанавливали на национальную продукцию, что по признанию самих властей душило экономическую деятельность. Введенное в 1891 г. новое железнодорожное законодательство возвратило национальному правительству утраченное в конце 1870-х гг. право вмешиваться в установление «тарифов всех железных дорог, исходя из общих интересов страны и законов-контрактов на концессии»[13]. Как явствовало из послания Пеллегрини конгрессу, речь шла о пересмотре условий контрактов, которые, по словам самого президента, «в последние годы страдали одним общим недостатком: не были подчинены единому плану, который исходил бы из теперешних и будущих интересов нации»[14]. Новое железнодорожное законодательство представляло собой компромисс между олигархией и английскими железнодорожными компаниями.

Закон не ставил все частные железные дороги под единый государственный контроль. Сохранялась система железнодорожных гарантий. К явной выгоде латифундистов закон разрешал железнодорожным компаниям делать скидки в тарифах при перевозке крупных партий товаров. Однако эти преимущества не распространялись на фермеров — мелких и средних пользователей железных дорог. В то же время были установлены экспортные пошлины на продукты животноводства, но освобождены от всякого обложения зерновые[15].

Сокращение импорта и стимулирование экспорта зерновых позволили уже в 1891 г. добиться положительного сальдо торгового баланса. Это вместе с прекращением заключения новых займов и временным мораторием на выплату старых обеспечило положительное сальдо платежного баланса. Вместе с тем власти так и не пошли на издание закона о гомстедах и на оказание кредитно-финансовой поддержки фермерским хозяйствам, хотя сам Пеллегрини прекрасно понимал, что только развитие товарного земледелия способно обеспечить выход Аргентины из долгового кризиса. В конечном итоге так оно и произошло. Именно стремительное развитие земледелия и огромное увеличение зернового экспорта позволило стране преодолеть последствия мирового экономического кризиса 1890–1893 гг.

Антикризисная политика Пеллегрини имела также внешнеполитические последствия. Президент не мог не понимать, что такие меры как налогообложение частных банков и акционерных компаний затронут интересы иностранного капитала, прежде всего британского. Но сознательно пошел не это. Такая позиция вытекала из его взглядов на аргентино-английские отношения, которые он выражал следующей формулой: «экономический, но не политический союз». Иными словами, при всей важности экономических связей с Англией, Аргентина сохраняет свободу рук как суверенное государство.

Такая политика вызвала протесты в финансовых кругах Лондона, откуда раздались призывы наказать Аргентину. Пеллегрини не стал пассивно ожидать дальнейшего развития событий, а постарался упредить действия Лондона, найти противовес Англии. В этом контексте следует рассматривать его предложение США учредить якорную стоянку для американского флота в устье Ла-Платы. Соединенные Штаты не пошли на принятие аргентинского предложения. Слишком незначительными были еще интересы США на Ла-Плате, чтобы идти на риск конфликта с Англией[16].

В такой внутренней и международной обстановке правительство Пеллегрини предложило России купить остров Эстадос для устройства там военно-морской базы. Предложение Аргентины имело под собой серьезные основания, учитывая напряженные русско-английские отношения. Пеллегрини рассматривал Россию как державу, способную стать противовесом Великобритании. Покупка острова не состоялась, прежде всего, по военно-стратегическим соображениям[17]. В свою очередь и Аргентина с угасанием кризиса потеряла интерес к этому вопросу. С урегулированием в 1893 г. проблемы внешнего долга англо-аргентинские противоречия были разрешены.

Менее удачной была внутренняя политика Пеллегрини. Одной из первых мер, призванных возвестить наступление «эры обновления», стала избирательная реформа. Она официально преследовала цель дать возможность большему числу аргентинских граждан принять участие в выборах и обеспечить представительство в органах власти деятелям Гражданского союза[18]. Повсеместно на практике этого не произошло, поскольку контроль за проведением их в жизнь, как и прежде, поручался губернаторам провинций. Аргентинский конгресс не пошел на принятие предложенного в октябре 1890 г. в палате депутатов и поддержанного группой сенаторов законопроекта об избирательной реформе, вводившей в республике выборы по избирательным округам[19].

Как и прежде, правящие круги интерпретировали представительную форму правления в консервативном духе. Они не рассматривали индивидуальные политические права как естественные права всех граждан. Для них они являлись социальной привилегией тех, кто находился у власти. Главной целью правительства Пеллегрини оставалось обеспечение внутриполитической стабильности, общественного порядка, а не политической демократии даже для собственного класса. Последнее признавалось задачей будущего, а не сегодняшнего дня. Эти идеи нашли отражение в послании Пеллегрини конгрессу о положении страны в 1891 г.:

«Я не скрываю и не намерен отрицать, что в нашей политической организации необходимо осуществить глубокие преобразования и исправить многие недостатки <...> но каждый день имеет свою задачу и каждая эпоха — свою миссию. Задача и миссия сегодняшнего дня не позволяет, чтобы она осложнялась или торпедировалась ожесточенной борьбой. <...> Вся моя политика, которая вдохновляется долгом, как я его понимаю, была и будет политикой поддержания мира и проповеди согласия»[20].

Главную ставку Пеллегрини делал на соглашение с умеренным крылом Гражданского союза и изоляцию революционных элементов. Однако соглашение с умеренными привело к расколу Гражданского союза на Гражданский национальный союз во главе с Б. Митре и Гражданский радикальный союз (ГРС) или радикальную партию во главе с Л. Алемом. Радикалы продолжили борьбу с олигархическим режимом и пользовались массовой поддержкой. В этих условиях правительство Пеллегрини в преддверии президентских выборов 1892 г. пошло на чрезвычайную меру. Под предлогом заговора радикалов президентским декретом на всей территории страны было введено осадное положение, руководство ГРС арестовано и депортировано в Уругвай.

Начавшееся хозяйственное оживление, чему способствовали осуществленные правительством Пеллегрини реформы, способствовало стабилизации политического положения в стране и сохранению олигархического режима. В 1898 г. Рока вновь стал президентом Аргентины.

Пеллегрини поддержал кандидатуру Роки, считая его способным урегулировать возникший пограничный конфликт с Чили, и тем самым предотвратить войну с братской республикой. Не расходились они и в понимании необходимости проведения дальнейших реформ, способствующих экономическому подъему страны.

Этой цели призвана была служить реформа денежно-финансовой системы. Принятый в 1899 г. закон о конвертируемости песо ввел в Аргентине золотой стандарт. Пеллегрини являлся давним сторонником этой меры и, будучи сенатором, сыграл важную роль в принятии закона. Защищая его, он указывал, что введение золотого обеспечения песо покончит с хронической нестабильностью аргентинской валюты, которая является подлинным бедствием для страны, препятствуя ее экономическому развитию. Он доказывал благотворность закона для хозяйственной жизни страны, ибо твердая, не подверженная курсовым колебаниям валюта, отвечает интересам всей нации.

Вместе с тем Пеллегрини прекрасно понимал, что стабилизация песо и продолжающийся рост его курсовой стоимости неизбежно приведут к падению цен на сельскохозяйственную продукцию, что противоречило интересам крупных аграриев. Поэтому привязку песо к золотому эквиваленту провели не по рыночному паритету, а в пропорции 1 бум. песо за 44 золотых сентаво[21]. Этим самым преследовалась цель остановить начавшееся подорожание песо, которое противоречило интересам земельных собственников-экспортеров, получавших свои доходы в золоте, а расплачивавшихся с долгами в бумажных песо, и самого государства, имевшего огромный долг в золоте.

Для упорядочения последнего Рока уполномочил Пеллегрини решить этот вопрос путем реструктуризации долга. Внесенный в 1901 г. в конгресс законопроект предусматривал замену всех долговых обязательств одним 4% долгом с рассрочкой платежа на 30 лет. Его выплата гарантировалась доходами от таможни.

Одобренный сенатом, он вызвал большое общественное недовольство. Критике подверглись его главные положения: увеличение суммы долга; гарантия его оплаты таможенными сборами, что, по мнению критиков, унижало страну; величина комиссионных, получаемая банковским синдикатом. Единственным аргументом его сторонников являлась выплата меньшего процента, что облегчало нагрузку на национальный бюджет и позволяло ежегодно экономить стране, по подсчетам Пеллегрини, 600 тыс. золотых песо[22].

Перед лицом всеобщего возмущения и осуждения Рок отозвал законопроект. Такое поведение президента вызвало разрыв с ним Пеллегрини, который не был обусловлен личными мотивами, а носил принципиальный характер. Вместе с Пеллегрини из ПАН вышли его сторонники, образовав автономистскую партию. На ее основе Пеллегрини собирался создать современную консервативную партию с программой. Такая партия должна была объединить прежде всего асендадо крупных землевладельцев. Пеллегрини беспокоило отсутствие гражданской ответственности у аргентинской буржуазии. В основу программы он собирался положить три главных требования — политическую реформу, протекционизм в экономике и социальное законодательство.

Пеллегрини не слагал с себя вины за отсутствие в Аргентине демократических порядков, но и не раскаивался в этом. Прежнюю политику он оправдывал потребностью укрепить государственную власть, необходимостью покончить «с духом анархии, который был проклятием нашей Америки». Когда же все проблемы и трудности, препятствовавшие политическому прогрессу страны устранены, «высшей и фундаментальной задачей остается лишь реформа нашей политической жизни». Его беспокоил обозначившийся разрыв между материальным прогрессом страны и отставанием в ее политическом развитии. Власть должна перестать быть «избирательной машиной, а быть органом управления общественными делами». Пеллигрини признавал, что это задача не одного дня и не одного года. «Но если мы хотим <...> стать Соединенными Штатами Юга, мы должны все сделать заново, создав общественный дух, политические партии, сознание в каждом гражданине его прав и обязанностей и запечатлеть в правителях сознание того, что они являются простыми администраторами, без иных избирательных прав, кроме тех, что принадлежат им как простым гражданам»[23].

Не меньше, чем политические проблемы, Пеллегрини беспокоило социально-экономическое положение страны. Он прекрасно понимал, в отличие от многих своих современников, что недостаточно иметь природные богатства, какими бы большими они ни были и жить на природную ренту, необходимо развивать и защищать национальную промышленность. Пеллегрини — убежденный сторонник политики протекционизма. По его мнению, защита национальной промышленности не только право, но и обязанность всякой страны. Все государства в той или иной форме и степени являются протекционистскими, исключения лишь подтверждают правило.

Именно таким исключением, согласно Пеллегрини, являлась английская политика «свободной торговли». Англия, превратившись в главную промышленную державу мира, нуждалась в ней как в наиболее эффективном средстве дальнейшей экспансии своей промышленности и торговли. Но с изменением положения Англии в мировой экономике, по сравнению с другими странами, замечает Пеллегрини, возникает вопрос: не соответствуют ли этому новому положению новые методы защиты. Иными словами, Пеллегрини полагал, что и Англия вынуждена будет обратиться к политике протекционизма.

Для Пеллегрини образцом, примером для подражания являлись США. Последовательно проводя протекционистскую политику, они с изумительной быстротой создали собственную промышленность и торговлю. Высокие таможенные пошлины сохраняют внутренний рынок для национальной промышленности, что, в свою очередь, стимулирует ее дальнейший рост. В США торговля носит национальный характер, то есть торгуют продукцией, произведенной в стране, и лишь в редких случаях прибегают к импорту, когда национального производства недостаточно.

Иная картина наблюдалась в Аргентине. Здесь торговля носила исключительно иностранный характер и находилась в антагонизме с интересами местной промышленности. Желанием торговца-импортера были как можно более низкие ввозные пошлины и, соответственно, рост его торговли ценой разорения и уничтожения всякой национальной промышленности, оправдывая это интересами потребителя. «Американцы, — отмечал Пеллегрини, — так не думают и у них есть причины быть довольными протекционистскими принципами»[24].

Вывод Пеллегрини однозначен: «Бесспорно, что сегодня не может быть страны, сколь-либо важной, которая не была бы индустриальной». Земледелие и скотоводство были и остаются основами хозяйства, которые кормят народ, но, указывает Пеллегрини, «наступает момент, когда необходимо нечто большее, чем этот молочный режим; тогда обрабатывающая промышленность становится необходимой для его естественного и мощного роста»[25]. Но она нуждается в защите. Вместе с тем протекционизм, по мнению Пеллегрини, не самоцель, а лишь средство для проведения политики индустриализации.

Пеллегрини признает, что таможенная политика Аргентины не отвечает этой цели. Напротив, она носит разрушительный для национальной промышленности характер. Таможенные тарифы служат не целям протекционизма, а лишь «казенной алчности», для покрытия непомерных расходов властей. Он предлагает прежде всего навести порядок в этой области. Таможенные пошлины, будь то с фискальными или протекционистскими целями, должны приниматься обдуманно, исходя из интересов страны. Прежде всего, необходимо определить какую промышленность и в каких пределах следует создавать.

По Пеллегрини, это должна быть промышленность по переработке местного сырья. Именно ее необходимо защитить от иностранной конкуренции, сохранив для нее национальный рынок. Вместе с тем он против чрезмерно высоких пошлин, так как это могло бы подавить всякое стремление к улучшению качества продукции и повредить отраслям «не менее важным».

Свои соображения по этому вопросу Пеллегрини резюмировал следующим образом: «Я поддержу таможенный закон — результат внимательного изучения, который учитывал бы все интересы, и основанный на провозглашенных принципах и правилах»[26].

Пеллегрини обращал внимание еще и на социальный аспект политики протекционизма, поскольку он прямо влияет на жизнь и положение рабочих. В свою очередь развитие промышленности также зависит от решения рабочего вопроса. Он понимал, что проблема отношений труда и капитала носит всемирный характер и «бесспорно является наиболее серьезной из всех, которые надо решать в ХХ в.»[27] Для него социальные конфликты представлялись неизмеримо более опасными, чем политические. Если последние, по его выражению, будоражат лишь поверхность и редко ведут к глубоким переменам, то первые потрясают общество до основания[28].

Он пытается понять рабочий вопрос и предложить пути его решения. «У нас низкие зарплаты рабочих и служащих. Если это было оправдано во время кризиса, то теперь их необходимо увеличить»[29]. Он видел рациональное зерно в предложениях сокращения продолжительности рабочего дня для женщин и детей, еженедельного отдыха рабочих, жилья, отвечающего санитарно-гигиеническим нормам.

Хотя Пеллегрини и признает забастовки, но лишь как неизбежное зло. «Это плохая школа для рабочих. Их используют подрывные элементы, чтобы посеять анархию и сохранить антагонизм между хозяевами и рабочими, гибельный для обеих сторон»[30]. Классовую борьбу он объясняет злонамеренными действиями агитаторов, пропагандирующими подрывные доктрины. В то же время он не одобряет действия предпринимателей, прибегающих к локаутам. «Необходимо покончить с забастовками и закрытием предприятий, которые, хотя есть и были эффективными в качестве средства борьбы, не могут постоянно использоваться, как войны и битвы не могут быть занятием цивилизованных народов»[31].

Что же предлагал Пеллегрини? Прежде всего, устранить корни конфликта. Для этого найти средство для установления твердого соотношения между стоимостью продукта и труда, устранив зарплату и заменив ее разновидностью дивиденда, что позволило бы поднять рабочего с положения слуги до уровня компаньона[32]. Для поддержания порядка на предприятиях предлагалось создать дисциплинарные советы из 3 человек: 2 от дирекции и хозяев, 1 — от квалифицированных рабочих. В случае возникновения конфликта совет выслушивал бы обе стороны, а затем выносил решения.

Пеллегрини, как и многие его современники, был убежден, что в Америке нет почвы для классовой борьбы. Она была в Европе, где веками существовали привилегированные и обездоленные классы, но не в Новом Свете «Это также верно и у нас: борьба классов в Аргентине — абсурд, поскольку сегодняшние пролетарии могут завтра стать хозяевами <...>. Разве не все аргентинские промышленники начинали простыми рабочими? Какие классовые различия существуют между ними и рабочими? Никакие. Может быть лишь спор интересов, естественный между двумя договаривающимися сторонами»[33].

Пеллегрини — решительный противник революций, насильственных действия и столь же убежденный сторонник эволюционного пути развития. Он неизменно повторял: «Я всегда считал, что худшие из выборов всегда лучше лучшей из революций»[34].

Политическим завещанием Пеллегрини стали его последние выступления в конгрессе в мае-июне 1906 г. Обсуждение законопроекта об амнистии участников восстания радикалов дало ему прекрасную возможность указать на главные нерешенные вопросы политического развития страны и пути их решения. Касаясь причин восстания радикалов, он отмечал: «<...> эра революций не закончилась и не закончится, пока радикально не изменятся наши политические обычаи и мы не будем иметь действительно представительное правительство». Но как раз такого правительства в Аргентине не было. Среди прочего Пеллегрини сказал: «<...> правда заключается в том, что наш режим в действительности не является ни представительным, ни республиканскими, ни федеральным <...>. Нам не достает главного — мы не знаем практики и обычаев свободного народа и наши писаные институты являются толь лишь одним обещанием или надеждой»[35].

Осуществить эти надежды и обещания на практике и стало бы главной целью будущей партии. Но этим планам не суждено было осуществиться. Семнадцатого июля 1906 г. Пеллегрини умер.

Несмотря на его смерть, сама идея политической реформы не исчезла, а приобрела немало сторонников среди элиты. Ставший президентом страны в 1910 г. Р. Саенс Пенья выступил инициатором проведения избирательной реформы. В 1912 г. аргентинский конгресс принял закон о всеобщем избирательном праве при обязательном и тайном голосовании, положивший начало установления в Аргентине демократического режима.