«На наш неаристократический взгляд»: петербургские впечатления дочерей посланника США (зимний сезон 1873/1874 г.)[1]

В. В. Носков

Носков Владимир Витальевич — доктор исторических наук, заведующий отделом. Санкт-Петербургский Институт истории РАН.

С осени 1873 г. до лета 1874 г. пост посланника США в С.-Петербурге занимал известный американский предприниматель и бывший губернатор Коннектикута Маршал Джувел (1825–1883). В Россию его сопровождали жена Эстер (урожденная Дикинсон) и две дочери — 18-летняя Джозефина Маршал и 17-летняя Флоренс Уолворт[2]. Девушки росли в богатой обстановке, но при этом их приучали к домашнему труду и учили вести счет деньгам. В доме Джувелов в Хартфорде была хорошая библиотека, неплохая коллекция современной живописи, возможности для занятий музыкой. Отдавая дань всем музам, девушки в то же время не отказывали себе во всевозможных спортивных развлечениях, доступных юным леди их круга. Джозефина преуспевала в фигурном катании, что позволило ей произвести настоящую сенсацию на берегах Невы.

В момент назначения их отца посланником девушки обучались в закрытом женском колледже Вассар, представлявшем собой «первый и, вероятно, величайший американский эксперимент в сфере высшего образования женщин»[3]. Неожиданное предложение президента, вызванное скоропостижной смертью посланника Дж. Л. Орра в мае 1873 г., оказалось полной неожиданностью для М. Джувела. Семейное предание гласит, что когда Джозефина узнала о его возможном назначении, она сбежала из колледжа, чтобы убедить отца принять его. Приехав внезапно домой, Джозефина заявила с порога: «Я собираюсь в С.-Петербург!». «Ол райт, Джози», — отвечал Джувел. «Я приму предложение Гранта — и мы все поедем в Россию!»[4]. Остановка в Париже на пути в С.-Петербург была использована для того, чтобы обеспечить всех дам бальными нарядами, столь необходимыми при российском императорском дворе.

Джувелы прибыли в столицу России 18 (30) сентября 1873 г. Обосновались они в доме крупного предпринимателя И. О. Утина на Конногвардейском бульваре, 17. Известный общественный деятель того времени вспоминал, что Утин все свое «состояние поместил неосторожно в постройку огромного дома, проект которого архитектора [Р. И.] Кузьмина был забракован, как проект дворца для в.к. Николая Николаевича. Дом по тому времени считался чудом петербургской архитектуры, но, обойдясь свыше 3 миллионов, разстроил дела строителя»[5]. Дом Утина, построенный на рубеже 1850–1860-х гг., до сих пор радует глаз своим нарядным необарочным фасадом.

В день приезда Джозефина писала подруге по колледжу: «Мы только что закончили наш первый обед в своем новом доме». Он «очень изящный, больше похож на маленький дворец, чем на частный дом, по крайней мере, таким он кажется на наш неаристократический взгляд». «В каждой комнате есть камин, что является самой уютной вещью во всем доме. Мы въехали сегодня и устроили проверку местному повару. Я никогда не ела ничего более вкусного, чем этот обед, и никогда не ела в такой ужасно мрачной комнате, как эта столовая. Представляешь, стены и все остальное здесь темные и она настолько большая, что от двух ламп нет никакого толку, за исключением стола. А этот стол настолько широкий, что два человека могут удобно сидеть на одном конце. Представь, мы четверо торжественно вкушаем наш завтрак, не говоря ни слова, поскольку требуются слишком большие усилия, чтобы заставить услышать друг друга». Джозефина сообщала также о многочисленной и «блестящей свите слуг», возглавляемой щегольски одетым дворецким с роскошными бакенбардами[6].

Два месяца спустя Джозефина писала, что в С.-Петербурге открылся сезон катания на коньках и они усердно занялись этим. «Место, куда мы ходим, очень приятное, с помещениями и верандами». Она имела в виду первый в российской столице общественный каток, открытый в 1865 г. в Юсуповском саду. Юсуповский дворец с прилегающим к нему обширным садом находился в ведении министерства путей сообщения, но в 1863 г. участок сада с прудом, прилегающий к Садовой улице, был передан в ведение города. В зимнее время этот участок арендовал С.-Петербургский Речной яхт-клуб, взявший на себя устройство катка[7]. Юсуповский каток быстро приобрел большую популярность, а вокруг него сложился кружок любителей, значительную часть которых составляли живущие в столице англичане.

Каток не крытый, но всегда содержится в порядке, писала Джозефина. Мы ходили туда целую неделю, постоянно встречали одних и тех же людей и перезнакомились со всеми. Завсегдатаями катка были, в частности, сыновья британского посла лорда Лофтуса, сын британского дипломата Роберт Мичел, второй секретарь французского посольства граф д’Онэ, которых она характеризовала как приятных молодых людей. «К нашему большому удивлению и удовольствию, — продолжала Джозефина, — мы обе считаемся здесь хорошенькими и все говорят о нашем умении кататься. Флоренс не делает ничего особенного, но она грациозна. Что касается меня, я и вправду смущена суматохой, которую я породила. Все, кого я встречаю, говорят о моем умении кататься и люди приходят на каток поглядеть на меня. Я совершенствуюсь с каждым днем, поскольку все джентльмены проявляют интерес ко мне. Двое лучших конькобежцев-джентльменов являются американцами и они во всеуслышание говорят, что безмерно гордятся мною. Чтож, если я не могу проявить себя с помощью головы, я могу сделать это посредством ног, что является единственной пользой, которую я получаю от них», — добавляла она[8]. Успех юных американок на петербургском льду способствовал популярности семьи нового посланника США в светских кругах российской столицы.

На днях, писала Джозефина далее, «мы впервые в жизни ходили на балет и совсем не были смущены. Признаюсь, поначалу я была немного шокирована некоторыми нарядами, но я была настолько поглощена танцем, что совершенно забыла о них». «Некоторые танцы были прекрасны и я наслаждалась каждым их моментом». Шестнадцатого ноября они ходили в оперу, на «Троватору». «Контральто, Скальки, и тенор, Марини, были великолепны. Флоренс шокировала туземцев, аплодируя так усердно, как она только могла»[9]. В следующем письме, отправленном, очевидно, во второй половине ноября или в первой половине декабря, Джозефина писала о втором походе на балет, отметив, что ей нравится любой танец, даже если его танцуют женщины в юбках до колена. Флоренс, сообщала Джозефина, занимается с классом малолеток при церкви, но она любит коньки, танцы и прочее так же, как и я[10]. Ф. Джувел с юных лет проявляла склонность к общественной деятельности и по приезде в С.-Петербург взялась помогать своей американской подруге вести младшую группу в воскресной школе при Английской церкви[11]. Церковь располагалась на одноименной набережной, неподалеку от дома Утина. Комнаты у нас красивые, писала в заключение Джозефина, но это не дом, как бы мы не старались придать им домашний вид с помощью картин, книг и разложенного повсюду рукоделья[12].

Двадцать четвертого ноября 1873 г. Джувелы, в составе всего дипломатического корпуса, обозревали из окон Императорской Публичной библиотеки церемонию открытия памятника Екатерине II, ставшего одним из украшений российской столицы[13]. Второго декабря «Американский послан. Маршал Жувель с супругою и 2 дочерьми» были представлены императрице Марии Федоровне[14]. Джувел записывал в своем дневнике: «Я пошел первым, один, ведомый [обер-церемониймейстером] князем Ливеном. Имел примерно пять минут разговора с нею <...> Мои жена и две девочки были введены фрейлинами и прошли через ту же самую процедуру. Ничего особенного в связи с этим, за исключением черных слуг, стоящих на страже перед дверью». Императрица «была сердечна, величественна и вела себя так, что никто из нас не испытывал никакого неудобства»[15].

В последнее воскресенье года Джозефина писала, что они ходили на каток в день православного Рождества и похоже, замечала она, что здесь к нему относятся более серьезно, чем в Америке. Улицы выглядели очень нарядно, но магазины не показались ей столь же роскошными, как в Нью-Йорке. По всему городу продавались маленькие елки с дешевыми бумажными украшениями. Самая забавная вещь, какую я здесь видела, продолжала Джозефина, были поросята, которые продавались по случаю Рождества. Даже бедняки покупали их и несли домой на руках или тащили за ногу. Двадцать восьмого декабря дамы Джувел обедали у «очень приятной английской леди». Время прошло не лучшим образом, писала Джозефина, поскольку я считаю такие обеды бестолковыми, если там не бывает молодых людей и танцев. Следующим вечером она опять была в опере. Мы становимся очень привередливыми, замечала Джозефина, наслушавшись Патти и Альбани[16].

Отличительной особенностью начинавшегося в российской столице зимнего сезона была череда торжеств, посвященных бракосочетанию великой княжны Марии Александровны с сыном британской королевы Виктории герцогом Эдинбургским[17]. На свадьбу единственной дочери российского императора прибыло целое созвездие иностранных принцев, включая наследников британского, германского и датского престолов, а также большая команда английских и американских корреспондентов. Торжества, связанные с бракосочетанием, придали особый колорит пребыванию семейства Джувелов в С.-Петербурге.

Вопрос о нарядах в настоящее время волнует всю семью, писала Джозефина 30 декабря, поскольку в течение зимы им предстояло побывать на 15 или 20 балах, но у них было только по четыре наряда для этого. Офицерские шпоры губительны для дамских платьев, сетовала она, и никто не рассчитывает надеть одно и то же платье более двух раз без того, чтобы на это не обратили внимания. По случаю предстоящих торжеств дамы Джувел заказали платья с длинными шлейфами. Наряд Джозефины был голубым с розовым, платье Флоренс — голубым, а платье их матери — из голубого бархата, отделанного вышитыми розами и кружевами. Мама, писала Джозефина, «выглядит леди больше и более элегантной леди, чем любая другая, какую мы здесь видели. Наряды являются главной темой разговоров, когда мы наносим визиты, вместе со сплетнями, и я боюсь, последняя тема начинает нравиться нам, как и всем остальным. Почти невозможно не сплетничать, когда все вокруг тебя делают это и когда не остается делать ничего другого. Я чувствую, будто я становлюсь такой пустой и легковесной, что любой ветерок может унести меня», заключала она[18].

В последний день года Джозефина сообщала подруге, что ее сестра совершенно изводит себя подготовкой к детскому празднику в их школе, но ничто не могло ее остановить[19]. Праздник состоялся 3 января 1874 г., а затем все семейство Джувелов отправилось на бал к известному британскому предпринимателю А. Ф. Кларку. Владелец торгового дома «Кларк и К°» был женат на С. И. Утиной, дочери их домовладельца. Дом самого Кларка располагался на Английской набережной у Николаевского моста[20]. Поздней ночью гостей ждал праздничный ужин, после которого танцы продолжались до 4 часов утра и ради дочерей посланнику пришлось дожидаться их окончания[21]. Все Джувелы получили приглашения на традиционную церемонию освящения воды на Неве в день Богоявления Господня 6 января. Дамам надлежало быть в закрытых платьях и шляпах[22]. «Дипломатический корпус приглашался для обозрения духовной церемонии, — съезжались на подъезд Государственного Совета и собирались в Павильоне Императорского Эрмитажа, своевременно были введены в Николаевский зал и помещались у 4-х окон Николаевского зала, куда приглашена была и Свита Иностранных Принцев». По окончании церемонии дипломатов ждал завтрак в Концертном зале[23].

«Внимание, которого мы удостоились вчера, удивило нас обеих», — писала Флоренс на следующий день. Сестер постоянно окружало с полдюжины кавалеров, говоривших с нами по-французски или по-английски. Император и его семья прошли через зал, в котором завтракали дипломаты, при этом Александр II обменялся рукопожатиями только с двумя-тремя из них, в том числе, с Джувелом. «Великие князья прошли, пожав руку только папе!» Присутствовавшие были в совершенном недоумении, почему посланник США удостоился столь очевидного знака внимания, продолжала Флоренс, и «нужно было видеть, как все таращились на нас с Джо!» Две великие княгини говорили Джувелу, что «они слышали, что у него есть две очень красивые и смышленые дочери, и что они очень хотели с нами познакомиться!!» Все дипломаты приглашены к нам сегодня вечером на бал, добавляла Флоренс[24].

Наш бал, писала Джозефина, имел большой успех. Их русский знакомый привел молодого офицера, который хорошо распоряжался мазуркой, а другой пригласил много «танцующих офицеров». Салон был прекрасно подготовлен для танцев, на натирку полов ушло десять упаковок лучшей мастики, а сама подготовка продолжалась до четырех часов утра. Джозефина, как «дежурная дочь», встречала гостей вместе с родителями. Мы очень хорошо провели время, писала она, и, как кажется, все остальные тоже. Практичным американцам не нравился местный обычай устраивать в два часа ночи дорогостоящий ужин. Вместе с тем, они знали, что по русским понятиям бал без ужина означал провал. Поэтому Джувелы накрыли фуршет, но зато комната с угощениями была открыта весь вечер и это очень понравилась всем присутствовавшим. Такое нововведение особенно оценили молодые джентльмены, некоторые из которых, утверждала Джозефина, заглядывали в фуршетный зал по шесть раз. Мама выглядела великолепно в бледно-лиловом шелке, отделанном кружевами, продолжала она. Флоренс была в тюле поверх зеленого, сама Джозефина — в тюле поверх белого. Тюль является единственной тканью, в которой здесь можно танцевать, поясняла она, поскольку подолы платьев рвутся в клочья шпорами кавалеров, а переделывать каждый раз шелковые наряды было бы слишком накладно. «Это был первый раз, когда мы надели платья с глубоким вырезом, и ты не представляешь, как красиво это выглядело, — писала Джозефина. — Мама не преминула сказать мне, чтобы я не открывала плечи так сильно. Флоренс становится большей красоткой, чем я, но я не думаю, что буду страдать от недостатка внимания». Вплоть до свадьбы Марии Александровны бал в американской миссии оставался одной из тем разговоров в петербургских салонах, поскольку это было редкое событие[25].

Британский журналист Дж. Фарли особо выделял бал у Джувелов в череде предсвадебных торжеств. Я всегда с удовольствием вспоминаю дочерей посланника США, писал он, которые сделали все возможное, чтобы их английские гости почувствовали себя как дома под американским флагом[26]. Девятого января дипломатический корпус представлялся принцу и принцессе Уэльским. Принц разговаривал с мамой и взглянул на нас, отмечала Джозефина. Перед презентацией девушки имели возможность поболтать со своими друзьями-дипломатами. «Маленький турецкий секретарь запал на Флоренс, — писала в связи с этим Джозефина. — Он носит зеленые очки и такой же невысокий, как она»[27]. Низким ростом отличался второй секретарь турецкого посольства Нахид-бей. В тот же день «Супруга Американского посланника Г-жа Жювель с двумя дочерьми» представлялись великой княгине Александре Петровне[28]. Вечером Джувелы посетили домашний концерт у своих русских знакомых. Джозефина очень высоко оценила музыку, особенно таланты скрипача и арфиста[29].

Все семейство присутствовало 11 (23) января 1874 г. на бракосочетании Марии Александровны в Зимнем дворце[30]. В отличие от посланника, вынужденного ходить на придворные церемонии во фрачной паре с белым галстуком, американские дамы выглядели гораздо наряднее. Эстер Джувел была одета в розовое шелковое платье с лазорево-голубым бархатным шлейфом, украшенным вышитыми розами. Ее наряд был самым красивым в дипломатическом корпусе, утверждала Джозефина. Сама она была в розовом и голубом, Флоренс — вся в голубом. Наши шлейфы были ужасно длинными, но мы не могли опустить их на пол, поскольку помещение было переполнено людьми, и были вынуждены все время держать их в руках, жаловалась Джозефина. Праздничный день завершился балом в Георгиевском зале. Мы очень устали днем, простояв на ногах два часа, но вечер, когда пришлось провести на ногах еще два, мы едва выстояли, писала она. Тяжелые шлейфы продолжали утомлять их. Флоренс нашла выход, пожаловавшись своему «маленькому турку», который немедленно подхватил ее шлейф, держа в другой руке гроздь сухих фруктов и пытаясь развлечь свою даму разговором на плохом французском. Для юных американок вечер был на редкость неудачным, поскольку молодежь не танцевала, а стояла и смотрела на старших[31]. В своем репортаже об этом торжестве, предназначенном для американской публики, британский журналист Э. Х. Иейтс утверждал: «Русские высокопоставленные лица уделяли много внимания губернатору Джувелу и его семье, которые пользуются необычайной популярностью»[32].

Четыре дня спустя Джувел с младшей дочерью присутствовал на рауте в британском посольстве, которое размещалось в доме Салтыкова, расположенном у Троицкого моста между Дворцовой набережной и Миллионной улицей. Флоренс писала подруге по этому поводу: раут, моя дорогая, очень глупое занятие, когда приходится проводить вечер в ужасной толпе и заниматься только разговорами с кем попало и с каждым, кто заговорит с тобой. Тем не менее, я не могу жаловаться, продолжала она, поскольку весело провела время, флиртуя с несколькими поклонниками одновременно. Джо отставила бедного д’Онэ и завела нового кавалера, русского. У нее всегда один ухажер в одно время, а у меня — с полдюжины, хвалилась Флоренс[33]. Шестнадцатого января в честь молодоженов давался парадный спектакль в Большом театре. В описании Флоренс, все происходившее там было изумительно. Дипломатический корпус занимал ложи в бельэтаже, откуда открывался прекрасный вид. Это было зрелище, заслуживающее того, чтобы его видеть, и такое, которое вряд ли можно увидеть еще раз в своей жизни, заключала она[34].

Следующим в программе торжеств был большой бал, состоявшийся 17 января в Николаевском зале Зимнего дворца, на который приглашали всех «Особ Дипломатического Корпуса, с их супругами и дочерьми»[35]. Это было величественное событие, хотя слишком грандиозное, чтобы действительно доставить удовольствие, писала Флоренс. Танцевать было почти невозможно, поскольку зал был переполнен. В какой-то момент она оказалась прямо за спиной императора, который вдруг сделал шаг назад и наступил ей на ногу. Александр II повернулся со словами «Je vous demande pardon», но когда увидел лицо американки, повторил извинения по-английски. Император России извинялся передо мной, как любой джентльмен перед дамой, восхищалась Флоренс! Окружающие смотрели на меня с величайшим благоговением, а некоторые дамы начали выставлять свои ноги в надежде, что император наступит и на них, продолжала она. Из-за тесноты Флоренс вышла из танцевального зала и весь оставшийся вечер флиртовала с Туркан-беем, первым секретарем турецкого посольства. Некоторое время с ней любезничал также барон Марокети, секретарь итальянской миссии, с которым она говорила по-английски и дразнила ничего не понимавшего турка. Дворец выглядел великолепно, продолжала Флоренс, серебро на столе для дипломатического корпуса было более красивым, чем то, какое она когда-либо видела. Ножи, вилки и ложки были из массивного золота. На галереях с каждой стороны зала располагались оркестры, которые попеременно играли на протяжении всего ужина[36].

Несколько дней спустя сестры ездили кататься с горок. Почти весь день шел снег, но, несмотря на это, время прошло весело. Флоренс флиртовала с С. Холлом, корреспондентом лондонской «Graphic». К полуночи вся компания на тройках поехала на ужин к знакомой английской леди. Там было только пять дам, помимо нас, и примерно двадцать джентльменов, поэтому, естественно, мы считались красотками, писала Флоренс[37]. Двадцать первого января британское посольство устроило бал и ужин в честь российской августейшей четы и иностранных принцев[38]. Джозефина характеризовала его как «очень хороший», поскольку там танцевали до трех часов утра. Сама она неплохо провела время в танцах с русскими офицерами[39].

Завершил первую серию торжеств бал во дворце великого князя Николая Николаевича, куда приглашались все «начальники миссий» и члены их семейств[40]. Джозефина оценила этот бал еще выше, чем предыдущий. Николаевский дворец великолепен, писала она. Особое впечатление производила широкая мраморная лестница, ведущая в бельэтаж. На лестничных площадках висели гирлянды из плюща, увенчанные вазами с гиацинтами. Освещался дворец множеством неярких ламп и свечей, которые, по ее мнению, приятнее, чем газ, если их достаточное количество. Бальный зал показался ей маловатым для дворца. Он был двухсветным с балконами по трем сторонам, на балконе напротив окон располагались музыканты. Пол был натерт до совершенства. Это был самый удачный бал, на каком мы бывали, продолжала Джозефина, а ужин был наилучшим, какой мы видели. На мне был ужасный розовый тарлатан (платье из жестко накрахмаленной кисеи), жаловалась она, который ей не успели подогнать по фигуре, а туфли жали, но, тем не менее, она танцевала до упаду. Джозефине особенно запомнилась «царственная» дамская комната, где были перчатки и бальные туфельки всех размеров для тех, кому случалось повредить свои собственные[41].

На следующий день молодожены уехали в Москву. Джувелы смогли, наконец, выспаться, а после позднего завтрака сестры в компании молодых англичан отправились за город кататься с горок. На днях у нас было очередное потепление, писала Джозефина, но на следующее утро опять похолодало. Нам всем не нравится русская зима, какой мы ее видим, продолжала она, хотя все в один голос говорят, что эта зима очень необычная и не может считаться типичной. Всю зиму было теплее, чем дома, хотя даже теплая погода вызывала ощущение холода из-за петербургской сырости. Петербург очень сырой, уверяла она подругу, поскольку построен на болоте[42].

Вечером 30 января комитет английских членов Невского конькобежного общества пригласил сестер Джувел на ледовый праздник[43]. Как утверждал британский корреспондент, трудно было описать зрелище, которое представлял в тот вечер Юсуповский сад. Большой пруд с маленькими искусственными островами, которые соединялись живописными мостиками, освещался китайскими фонариками и разнообразными стеклянными лампами. «Эта неяркая, постоянно меняющаяся иллюминация давала приятный свет и производила эффектное впечатление». На льду было до трехсот человек, все принадлежали к избранному обществу. «Мисс Джувел, старшая дочь американского посланника, по общему согласию была самой очаровательной конькобежкой на катке»[44].

Вслед за тем началась новая череда торжеств, связанных с визитом в Россию австрийского кайзера. «Приезд в С.-Петербург Императора Австрийского Короля Венгерского Франца Иосифа» состоялся 1 февраля 1874 г.[45]. На следующий день по этому поводу давался парадный спектакль в Большом театре, на котором присутствовал весь дипкорпус[46]. Шестого февраля бал в честь австрийского кайзера давало Дворянское собрание. Мы провели там только час, писала Джозефина, поскольку было слишком жарко и многолюдно[47]. На следующий день состоялся бал в Концертном зале Зимнего дворца с приглашением всех «Особ Дипломатического Корпуса и с их супругами и дочерьми»[48]. «Малый бал» во дворце был поистине великолепен, восхищалась Джозефина. Ужин был сервирован в огромном зале, в центре каждого стола стояла пальма. «Император — самый совершенный джентльмен, какого и когда-либо я видела, но его сыновья относятся к самым неучтивым», продолжала она. Австрийский император выглядел намного хуже Александра II, но заглядывался на симпатичных девушек. Здесь можно встретить очень хорошеньких девиц, замечала Джозефина, но не так много, как в Нью-Йорке, и едва ли так много, как в Хартфорде[49].

Вечером 8 февраля Джувелы отправилось на бал, устроенный в честь австрийского кайзера «у тогдашнего министра народного просвещения, графа Д. А. Толстого, жившего на Литейной, в доме правительствующего Синода. Съезд был, как и подобает, огромный; присутствовал император Александр II и вся знать; продолжался бал до 4 часов ночи»[50]. Император разговаривал с нами обеими в самой комплиментарной манере, писала Джозефина. Мы очень хорошо провели время, только один офицер заехал мне шпорой по ноге и она болела все вечер. Там было два-три англичанина из свиты принцев, которые танцевали медленный вальс, с ними было приятно танцевать, продолжала она. Джозефина освоила также быстрый вальс, но этот танец ей не понравился[51].

На следующий день Джувелы снова отправились кататься на тройках с местными англичанами. Они уехали далеко за город и остановились в маленьком деревенском трактире. Флоренс дважды успешно спустилась на лыжах с горки. Потом все катались с горы на санках, стараясь опрокинуться, но не преуспели в этом, поскольку санки были слишком низкими. По возвращении в трактир был устроен ужин вскладчину, на который Джувелы выставили цыпленка, салат и шампанское. Организация ужина выпала на долю юных американок, поскольку остальные не проявили должного умения. Все получилось замечательно, заключала Джозефина, после ужина мы танцевали до десяти вечера и отправились домой с полупьяными кучерами, рискуя сломать шеи. Теперь наступает неделя полного покоя, продолжала она, осталось только пережить сегодняшний вечер, на который посланник назначил прием для своих петербургских соотечественников по случаю дня рождения Вашингтона. Местные американцы — на редкость дурацкая компания, замечала в связи с этим Джозефина[52].

Начинался Великий пост, а русские относятся к этому серьезно, писала она далее, поэтому Джувелы тоже собирались тихо сидеть дома и отдыхать. Во время поста предполагались только маленькие танцевальные вечеринки, писала Джозефина, которые гораздо приятнее больших балов, от которых они все устали. На досуге она занялась чтением романов Иейтса. Невозможно читать серьезные или поучительные книги, когда каждый вечер приходится ходить на балы и танцы, замечала Джозефина. Флоренс, как обычно, была занята в своей школе и, кажется, получала от этого истинное удовольствие. В заключение Джозефина сетовала, что в С.-Петербурге очень мало солнца и только гиацинт цветет всю зиму[53].

В понедельник (4 марта) папа устраивал очередной прием, писала Джозефина в следующем письме, и мы снова сидели в маминой комнате. На следующий день они наносили обязательные визиты, которые приносят такое облегчение, когда заканчиваются, продолжала она. Вечером отец водил дочерей и их американскую подругу в цирк. Это действительно очень занятное зрелище, но стоявший там ужасающий конский запах одарил нас головной болью, жаловалась Джозефина. «Звездой» цирка считался американский наездник, который прислал Джувелу билеты и который действительно был великолепен. «Он продемонстрировал истинно американскую отвагу и был удостоен заслуженных аплодисментов», с гордостью отмечала Джозефина[54].

Три дня спустя семейство Джувелов в полном составе посетило Эрмитаж, директор которого, С. А. Гедеонов, показал им некоторые места, закрытые для публики. Гостевые комнаты дворца великолепны, восхищалась Джозефина. Наш приемный день не был таким оживленным, как обычно, для меня это означает, что было мало молодых людей, продолжала она. На мне было платье из темно-бордового шелка, которое я очень люблю, потому что это единственное приличное платье, которое раньше принадлежало маме, но потом досталось мне, когда стало узко ей в талии. Я надела к нему бархатный жакет того же цвета и получился самый красивый наряд, какой у меня есть. Вечером, к нашей великой досаде, добавляла она, мы должны были представляться Великой княгине[55]. Речь шла о представлении хозяйке Михайловского дворца Екатерине Михайловне, назначенном «в Четверг 7-го текущего Марта в 8½ часов вечера»[56]. Из-за этого приема мы боялись опоздать на катание с горок, писала Джозефина, на которое были приглашены их английскими друзьями, но представление прошло быстро, они успели переодеться и вовремя были в назначенном месте. Около полуночи вся компания поехала к сестре миссис Кларк, которая устроила для гостей ужин и танцы, затянувшиеся до трех часов ночи. Это такое времяпровождение, какое мы любим, замечала Джозефина[57].

Все эти дни Флоренс готовилась к своей проповеди, с которой она собиралась выступить на специальной службе в Английской церкви. Я хотела бы помочь, писала Джозефина, но не настолько люблю детей, чтобы суметь заинтересовать их. Между делом она занялась переделкой своих нарядов и перелицевала все свои старые вещи. К этому моменту у нее не осталось денег, чтобы заплатить за переделку, да и сама она хотела попрактиковаться в шитье. Я потратила все до цента вплоть до августа, писала Джозефина, и теперь нахожусь в полной зависимости от мамы в том, что касалось весенних и летних нарядов. Мама очень великодушна и предложила денег из своего собственного содержания. Флоренс была не в таком печальном положении, постольку потратила деньги только до мая, но у нее не было такого количества платьев для переделки, как у старшей сестры. Этой зимой мы не купили ни одной шляпки, продолжала Джозефина, и благодаря этому я стала мастерицей по их изготовлению. Я всегда хожу с мамой, когда она покупает свои шляпки, и слежу за фасонами, добавляла она[58].

Ты не имеешь представления о здешних расстояниях, писала Джозефина подруге 11 марта 1874 г. В этом смысле в Петербурге намного хуже, чем в Нью-Йорке, а плохие дороги делали это обстоятельство еще более неприятным. Мама и Флоренс пошли по магазинам купить ребенку шелковое платье, продолжала она. У нее нет ни одной приличной вещи, но мы не могли заставить ее купить хоть что-нибудь, поскольку у нее нет денег, и смогли сделать это только тогда, когда мама пришла на помощь. У Флоренс есть воскресная школа, а мне, к сожалению, почти нечего делать, кроме как заниматься своими нарядами и ходить в гости, добавляла Джозефина[59].

Всю неделю мы наносили обязательные визиты и ходили на рауты, писала она 24 марта. В среду (20 марта) Джувелы устроили небольшой танцевальный вечер, который имел большой успех и понравился ей больше, чем их бал. Было примерно двенадцать пар, все — замечательные молодые люди и наилучшие танцоры, какие есть в этом городе. Я никогда раньше не танцевала так усердно, признавалась Джозефина, и в результате получила головную боль на весь следующий день. Тем вечером Флоренс ходила с отцом на очередной раут. На эти рауты мы с ней обычно ходим по очереди, поясняла Джозефина, поскольку это дурацкое занятие. Двадцать третьего марта Джувелы были на музыкальном вечере у своих русских знакомых. По завершении концертной программы была потрясающая мазурка, самая быстрая и изматывающая, какие я здесь видела, восхищалась Джозефина. Мазурка — труднейший танец для исполнения, почти невозможно научиться играть ее, замечала она. Мне достался офицер, с которым мы говорили о скачках, хотя я ничего в них не смыслю. Здесь была выставка картин, которая произвела большую сенсацию, писала она далее. Это были сцены жизни в Средней Азии, все интересные, а некоторые — великолепные. Из ее описания видно, что речь шла о «Туркестанской серии» В. В. Верещагина (1871–1874), включавшей его «Апофеоз войны». Улицы сейчас в отвратительном состоянии, продолжала Джозефина, и поскольку открылись каменные мостовые, ездить где-либо, помимо Невского, не доставляло удовольствия[60].

В довершение сестры Джувел стали очевидцами явления в России известного британского проповедника лорда Рэдстока, деятельность которого дала импульс так называемому «Великому русскому пробуждению». Конечным результатом этого религиозного движения стало формирование церкви евангельских христиан-баптистов. По приглашению своих русских последовательниц Рэдсток начал активную проповедь в С.-Петербурге весной 1874 г. Известно, что он проповедовал в «Американской часовне»[61]. По всей видимости, под этим названием подразумевалась Британо-Американская церковь, прихожанами которой были Джувелы. Она располагалась на Новоисаакиевской улице, неподалеку от дома Утина. Флоренс присутствовала на одной из проповедей Рэдстока, который превратил службу в нечто вроде «пробуждения». Британский проповедник сошел с кафедры в проход между рядами и, преклонив там колена, продолжал взывать к своим слушателям. Глядя на это, Флоренс, воспитанная в конгрегационистском духе, демонстративно вышла из зала. Это человек определенно повредился умом на почве религии, полагала ее сестра. Мне он никогда особо не нравился, но для Флосси это стало низвержением кумира, заключала Джозефина[62].

Дипломатическая миссия М. Джувела завершилась в июле 1874 г., а на родине его ждало назначение на пост генерального почтмейстера США в кабинете У. С. Гранта. Джозефина М. Джувел на следующий год после возвращения из С.-Петербурга вышла замуж за представителя известной нью-йоркской семьи Артура М. Доджа. Брачный союз двух уважаемых семейств стал событием общенационального значения[63]. Пребывание Джозефины в России наложило отпечаток на всю ее последующую жизнь. Этот «год в России был наиболее влиятельным с точки зрения ее последующего превращения в видного деятеля в общественной и политической сферах», отмечали авторы семейной хроники. Из Вассара «она отправилась прямиком к блестящему двору русского царя». «Ее приверженность к благородному образу жизни сформировалась во впечатлительном возрасте и не удивительно, что она стала стойкой сторонницей его ценностей. Ее преданность красоте, изяществу и стилю была обретена в восемнадцать лет и с тех пор она инстинктивно отдавала предпочтение и делала выбор в пользу самого лучшего в жизни — для себя и для своей семьи»[64]. Миссис Артур М. Додж стала основоположницей движения «дневных нянек», которые, принимая на себя заботу о детях, давали их матерям возможность заработать. Джозефина считала это более действенным способом эмансипации женщин, чем наделение их избирательными правами, и вела непримиримую борьбу с суфражистками. На пике своей карьеры она стала президентом Национальной ассоциации противодействия избирательным правам женщин.

Гораздо меньше известно о последующей судьбе Флоренс У. Джувел. По характеру она заметно отличалась от сестры большей серьезностью и старательностью. Год в российской столице дал ей богатый опыт благотворительной деятельности, который Флоренс использовала в Вашингтоне при реализации различных общественных инициатив[65]. Ровно через два года после свадьбы старшей сестры она вышла замуж за Уильяма Х. Стронга, своего земляка, переехавшего в Детройт. Бракосочетание младшей дочери происходило в день 25-пятилетия свадьбы ее родителей и российский посланник в Вашингтоне счел необходимым поздравить семью Джувелов с этими событиями[66].