Из истории российско-американских церковных контактов, 1860-е гг.

И. Ю. Смирнова

Смирнова Ирина Юрьевна — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник. Институт российской истории РАН.

На становление межконфессиональных отношений между Англиканскими и Православными Церквами в XIX в. оказал влияние ряд факторов, из которых не последнюю роль играли внешнеполитические и экономические интересы великих держав. В этом отношении показательно возникшее в Американской Епископальной церкви в начале 1860-х гг. движение, направленное на установление церковного общения с Русской Православной церковью.

Седьмого октября 1862 г. на собрании нижней палаты генеральной конвенции Американской Епископальной церкви выступил англиканский пастор из Калифорнии доктор Тролль, обративший внимание на то, что в Сан-Франциско образовалась многочисленная православная колония, некоторые члены которой «находились под его духовным руководством, но не хотели принять от него таинство евхаристии, по неопределенности отношений двух Церквей»[1]. Беспокойство пастора вызвало намерение православных образовать приход и начать строительство храма, из чего, по его мнению, следовало, что «спустя некоторое время может прибыть туда русско-греческий епископ, который вступит в столкновение с епископом Калифорнии»[2]. В начале 1860-х гг. в Сан-Франциско проживало, по подсчетам Тролля, «от 300 до 400 лиц Русско-Греческой Церкви», по другим сведениям — около 500 человек, среди которых были сербы, греки, а также русские, оказавшиеся там после продажи российской колонии Форт-Росс в 1841 г.[3]

Американское духовенство в Калифорнии сознавало, какие перспективы открывались для Русской Церкви с образованием православной общины в Сан-Франциско — не мог не привлечь внимания тот факт, что в январе 1858 г. было учреждено викариатство Камчатской епархии с кафедрой викарного епископа в Новоархангельске, а чуть ранее, в сентябре 1857 г., впервые за время существования Русской Духовной Миссии в Иерусалиме, ее начальником был назначен епископ, а не архимандрит. Повышение статуса русского церковного присутствия, хотя на Ближнем Востоке давно существовали англо-прусская епископия (1841) и Латинский Патриархат (1847) в Иерусалиме, Гибралтарская епископия Американской церкви (1842), вызвало настороженность среди представителей инославных конфессий. Так что прогнозы калифорнийского духовенства имели основание. Интересно другое — как возникло убеждение, что русский епископ «вступит в столкновение с епископом Калифорнии»[4], почему, по мнению другого участника собрания, «должна будет пострадать юрисдикция епископа Калифорнии»[5] и почему нежеланна православная епархия в государстве, гордившемся свободой вероисповедания?

В заявлении д-ра Тролля обращает внимание тот факт, что некоторые православные «находились под его духовным руководством». Не исключено, что он претендовал на пастырское окормление и совершение таинств для всей общины, и непохоже на то, чтобы его остановили вероисповедальные различия. В Американской Церкви уже был накоплен достаточный опыт работы среди православных. После объявления ее «миссионерской» (1835) американские миссионеры на Ближнем Востоке и Балканах считали своей особой миссией «возрождение и продвижение чистой и неоскверненной религии среди древних Церквей Востока»[6]. Попытки Американской Епископальной Церкви выйти на широкое пространство Православных Патриархатов Османской империи встречали противодействие со стороны православных иерархов, возмущенных прозелитической деятельностью миссионеров, которые под видом образования и просвещения насаждали свое вероучение, вводя в заблуждение православных подданных Османской империи и отторгая их от законной иерархии[7]. Отголоски тех конфликтов и вызвали, судя по всему, предположение пастора Тролля о возможности конфессиональных «столкновений» в Калифорнии.

Для предотвращения «бедствия» в лице русского епископа в Сан-Франциско калифорнийский депутат призывал подумать о том, какие меры можно было бы принять «во избежании юридических столкновений Американской Церкви с Российско-Греческой Церковью, которые рано или поздно должны открыться»[8]. В качестве первого шага д-р Тролль просил «назначить комитет для исследований и сношений по этому предмету, с целью заявить нашу [Американскую Епископальную] Церковь как истинную часть Кафолической и следовательно способной руководить и питать духовно всех, которые приходят из русских владений для временного или постоянного пребывания среди нас». В этом случае, полагал англиканский пастырь, при соответствующих договоренностях с Всероссийским Синодом, не возникло бы необходимости в присутствии русского духовенства и тем более епископа в Калифорнии.

Позже стал известен и другой повод начать переговоры с русскими о возможности воссоединения Церквей: обоюдное признание Англиканской и Православной Церквей двумя ветвями Единой Древней Кафолической церкви, в соответствии с трактовкой пьюзиитов[9], имевшей широкое распространение в Северной Америке, «позволило бы американцам, умирающим на Амуре, получать напутствие от православных священников и погребение по русским обрядам»[10]. Речь идет об американском миссионерстве в Китае, начало которому было положено в 1830-е гг., но особый всплеск пришелся на 1860-е гг. после заключения Тяньцзиньских договоров с Китаем, обеспечивших державам благоприятные условия для дипломатической, коммерческой и церковной деятельности. Так, договор между США и Цинской империей позволял учредить посольство в Пекине, открыть несколько новых портов для торговли, разрешал американским миссионерам, как «добрым людям, не ищущим собственных выгод», исповедовать и проповедовать свою религию[11]. О том, что европейское и американское миссионерство преследовало прежде всего политические и экономические цели, указывал в частности, Иннокентий Камчатский при обсуждении вопроса о русско-китайской границе: «Англичане нам не опасны, они заняты собою, заняты Индией… Но, конечно, [если] сегодня оставим мы Амур, завтра американцы займут его»[12]. Опасения архипастыря разделял и вице-адмирал граф Е. В. Путятин, хорошо осведомленный в конфессиональных делах. «Пока мы думаем, — говорил он, — католики и протестанты действуют, и если мы себя не оградим, то они, прошед Китай и Тибет, подойдут к нашим границам и перейдут чрез них»[13].

Мысль, что православные священники могли бы заменить на Амуре англиканских капелланов, возникла в связи с событиями в Китае, когда в сентябре 1860 г. российский посланник Н. П. Игнатьев оказал услугу британскому главнокомандующему, испросив у начальника Русской Духовной Миссии в Пекине позволения на погребение умерших в плену англичан на кладбище Миссии при участии русского священника[14]. Рассказы о том быстро распространились в англо-американских кругах и также послужили отправной точкой для начала дискуссии о возможности объединения Англиканской и Православной Церквей. «Китайский сюжет», предложенный с тем, чтобы заинтересовать русских, мог послужить своего рода «разменной монетой» в «геоцерковной» стратегии вытеснения России из Северной Америки — американцы продемонстрировали готовность отказаться от духовного присутствия в Приамурье при отказе России от расширения церковного присутствия в Соединенных Штатах.

Один из членов нижней палаты, пастор Самуил Б. Рагглз из Нью-Йорка, назвал поднятую Троллем проблематику «самым важным из всех вопросов, предложенных на рассуждение»[15], но, несмотря на горячность обсуждения, вынесение его на общее собрание Конвенции было отклонено при подсчете голосов. Тем не менее, «для обсуждения возможности установления сношения с Русско-Греческою Церковью» был избран Комитет, составленный из восьми членов обеих палат — от верхней палаты в него вошли три епископа, со стороны нижней палаты — пять священников. Но члены Комитета оказались в весьма стесненных условиях — им дозволялось вести переписку, собирать информацию для передачи ее на рассмотрение Генеральной Конвенции, на чем их полномочия заканчивались. Являясь своего рода посредником, Комитет не мог проявлять какие-либо инициативы и предпринимать какие-либо действия.

В июле 1863 г. аналогичный Комитет был учрежден в Англии «с единодушием, показывающим, что попытка произведена в должном направлении и не частными лицами или свободно составившимися обществами, но провинциальным Кентерберийским Синодом»[16]. В церковных кругах высказывалась мысль об объединении усилий двух Комитетов — совместное обращение двух Англиканских церквей к Всероссийскому Синоду, по мнению «The Colonial Church Chronicle», будет иметь больше веса, а также позволит избежать подозрений в политических видах.

Избежать «политики» желали и российские участники. Так, граф Путятин в ответ на сообщение об инициативах Американской церкви писал: «Я считаю настоящее время наиболее благоприятным, чем то, которое было выбрано для прежних попыток, так как в них всегда подозревали скрытые политические цели»[17]. И тем не менее за инициативами американского и британского духовенства нельзя не видеть политического контекста, который сопровождал действия представителей Американской и Английской Церквей на Ближнем и Дальнем Востоке, вопреки утверждению британских журналы, что здесь «исключается возможность перетолковывать дело в том смысле, будто подобные приступы сделаны с политическими видами — камень преткновения для многих подобных предприятий»[18].

По поводу начавшегося движения высказались американские миссионеры из разных регионах, в том числе Китая и Греции. Так, каноник Э. В. Силь, с 1845 г. служивший в Шанхае, отметил: «Воистину, было бы удобно в то время встречаться с греческими священнослужителями на основе взаимного признания, ибо в Шанхае было семь различных христианских деноминаций, но мы, из Американской Церкви, смогли сдружиться лишь с нашими братьями из Церкви Англии»[19]. Но если англиканским миссионерам в Китае приходилось лишь от случая к случаю вступать в общение с представителями православной России, то известный миссионер в Афинах пастор Хилл, с 1832 г. бывший в тесном общении с греческими иерархами и их паствой, мог поделиться опытом практического воплощения в жизнь так называемого англикано-православного взаимодействия. В понимании Хилла под новым движением подразумевалось отнюдь не возвращение к вере древней неразделенной Церкви, сохранившейся у Православных церквей, а «тихое и молчаливое» перевоспитание православных на англиканский манер, то есть те самые установки, которые были приняты Американской Епископальной церковью в 1835 г. и были подкреплены со временем заметными политическими успехами.

Позиция миссионера с тридцатилетним стажем, не позволяет усомниться в политическом аспекте «дружеских отношений» двух Церквей, кульминацией которых Хилл назвал избрание на греческий престол датского принца-лютеранина, вопреки содержанию знаменитой 40-й статьи греческой Конституции 1844 г. о том, что правитель Греции должен быть православного вероисповедания. Отступление от этого правила Хилл назвал событием «по-настоящему чудесным»[20]. Надо полагать, он вполне допускал возможность союза с Греческой церковью на предложенных принципах убедившись в подверженности греков англиканскому влиянию; в том же смысле он рассматривал и наметившееся движение.

О том, что вопрос об объединении Церквей не был лишен политической притягательности, свидетельствует тот факт, что большой интерес к нему проявляли такие лица как принц Уэльский, премьер-министр Великобритании Гладстон, члены Российской Императорской Фамилии. По некоторым свидетельствам, Гладстон «в готовности Английской Церкви принять православие видел политическую пользу», полагая, что англичане, как «единые с православными по вере (sic!) и действуя с ними совокупно», могут рассчитывать «на успех и преобладание»[21]. О перспективе союза с православными Гладстон говорил, «что это мысль великая и что она придет в исполнение», на что митрополит Филарет отвечал: «Я думаю, что хорош мир и союз о Христе, но что англичане в союзе церковном с нами для себя в политическом отношении сделают много, а нас обманут»[22]. Святитель не исключал, что Великобритания и США, войдя в доверие к восточным иерархам, приложат все усилия для вытеснения России с Ближнего Востока, лишив православные народы ее покровительства. Похоже, ту же цель преследовало и епископальное духовенство в Калифорнии — подменить собой «единых по вере» православных священников и епископов.

Российские клирики, вовлеченные в процесс переговоров, отнеслись к начавшемуся движению с изрядной долей скепсиса. В декабре 1863 г. настоятель посольской церкви в Лондоне протоиерей Евгений Попов писал в Санкт-Петербург: «Время яснее покажет, в какой степени отрешены от примеси житейской и политической настоящие желания, чтоб не сказать домогательства англо-американских soi-disant-католиков», и просил от духовного начальства вразумления, «где начинаются те пределы, далее которых нет уже более безопасности»[23]. Другой заграничный протоиерей, настоятель русской посольской церкви в Париже о. Иосиф Васильев был убежден в церковном характере англиканских инициатив, считая, что «Англиканская Церковь чувствует свое разложение, боится за будущность и ищет исцеления и жизни в соединении с Церковью Православною»[24]. В то же время заграничные представители Русской Церкви не могли не признать, что «вопрос этот есть вопрос огромной важности для Англо-Американской Церкви… и если не в настоящем времени, то в будущем может повести к огромным результатам» и потому заслуживает стать «предметом внимания Святейшего Всероссийского Синода»[25].

К обсуждению был привлечен и Филарет Московский, мнение которого, по убеждению американских клириков, «по преимуществу может служить выражением всей Российской Церкви и голос которого относительно настоящего вопроса, по всей вероятности, может иметь наибольшее влияние на действия Святейшего Синода»[26]. Мимо внимания святителя не проходили натяжки, допускавшиеся американскими и английскими богословами. Расхождения в трактовках основ православного вероучения ставили под сомнение результативность начатых переговоров и наводили на размышление: «Мысль о соединении Церквей, засветившаяся, как заря, на Западе, не останется ли только западною, вечернею зарею, или перейдет в восточную, в надежде более светлого утра? — Ты веси Господи!»[27]

Примечательно, что в своем отзыве на предложение закрыть РДМ в Пекине как малоэффективную по сравнению с успехами католиков и протестантов митрополит гораздо определеннее высказывается о межконфессиональном взаимодействии, чем в других своих отзывах. По поводу инославных миссионеров (по-видимому, тех самых «американцев на Амуре») Филарет выразил уверенность, что «российское правительство, без сомнения, обратит внимание на то, чтобы не пришли действовать с нашей границы иностранные миссионеры, от которых наши могли бы ожидать не содействия, а столкновения»[28]. И это сказано после поступившего с американской стороны предложения об интеркоммунионе в связи с американским миссионерским присутствием в Китае и Приамурье и опасением водворения русского епископа в Калифорнии. Обе стороны, вступая в переговоры о церковном союзе, не исключали межконфессиональных конфликтов, вопрос заключается лишь в том, о каких «столкновениях» шла речь и кем они могли быть спровоцированы. Спустя год, в очередном отзыве митрополит Филарет скажет: «Как вожделенно соединение Церквей! Но как трудно, чтобы движение к нему парило чистым стремлением к истине, совершенно свободным от пристрастия к предвзятым мнениям!»[29]

Когда американские предложения о церковном сближении и православной диаспоре в Сан-Франциско, где «целые сотни православных остаются вне видимого общения с Церковью»[30], оказались в центре внимания российских властей, митрополит Филарет разделил их на два отдельных вопроса, отметив, что члены православной иерархии с большим вниманием должны «определять свое сближение с инославными». Необходимость же устроения православной церкви в Калифорнии не вызывала у митрополита сомнений: «Дело само за себя говорит, что надобно. Да скажет Церковь Российская: надобно! Да скажет Россия: надобно! Да не падет слово на землю бесплодно»[31].

Однако церковь так и не была построена при жизни Филарета — в Соединенных Штатах шла Гражданская война, затем встал вопрос о продаже русских колоний. К делу о ее строительстве вернулись в 1870 г. в связи с учреждением Алеутско-Аляскинской епархии с кафедрой в Сан-Франциско[32], которое опиралось на принятое в 1864 г. определение Синода о постройке церкви и на достигнутые тогда же дипломатические договоренности. Церковь, дело устроения которой привело к образованию первой православной епархии в Северной Америке, была построена лишь десять лет спустя, в 1874 г. Другим позитивным итогом переговоров, открывшихся в октябре 1862 г., стало появление целого ряда историко-культурных, догматических и литургических исследований, запустивших процесс взаимного узнавания и расположения, что действительно вело к церковному сближению, пусть и не в той мере, которая предполагалась изначально. Так, в истории становления российско-американских церковных отношений в полной мере отразилась многофакторность межконфессиональной проблематики, когда реалии религиозные накладываются на внешнеполитические и дипломатические, что приходится принимать во внимание при изучении церковного присутствия держав в различных этнокультурных и многоконфессиональных регионах.