К вопросу становления канадской политической культуры в XIX веке: Соотношение «элитизма» и «эгалитаризма»

И. А. Соков

Соков Илья Анатольевич — кандидат исторических наук, доцент. Волгоградский государственный университет.

Политическая история Канады XIX в. была насыщенной в вопросе изменения политических институтов, которые в свою очередь существенно повлияли на эволюцию политической культуры. Так в период 1791–1840 гг. по Акту 1791 г. (Constitutional Act of 1791) колония Квебек была разделена на две колонии: Верхняя Канада и Нижняя Канада, с преимущественным проживанием в первой — англоязычного населения, а во второй — франкоязычного[1]. Важнейшим фактором для роста политической культуры в этих колониях стало введение института выборного законодательного собрания, но назначаемых губернатором законодательного и исполнительного советов. Именно этот политический институт, в числе других условий, дал возможность появлению конкурирующих политических движений, дал толчок развитию политического процесса и политической практики.

Другим важным фактором роста канадской политической культуры (в дальнейшем — КПК) стала Англо-американская война 1812 г. (часто называемая Канадской). Она коренным образом поменяла отношение жителей североамериканских британских провинций к себе самим, особенно англоканадцев. Англоязычные жители, после того как отстояли нападение американцев стали воспринимать Канаду как свою «малую родину», у них появились определенные чувства гордости, самоуважения, надежды на будущее, особенно после того, как в августе 1814 г. Белый дом и Капитолий были дотла сожжены, а президент Мэдисон бежал в соседние леса, не имея для своей защиты американской армии. Как писал канадский историк А. Р. М. Лоуэр: «Верхняя Канада вышла из войны 1812 г. как новая общность, ее люди стали меньше американцами, но не больше британцами, но определенно Верхними канадцами»[2].

Франкоканадцы Нижней Канады еще раз убедились в своем правильном выборе в пользу британской администрации как во время Американской революции, так и в последующей аннексионной войне 1812 г.

После войны, в обеих провинциях стали формироваться с одной стороны эгалитаристское политическое движение Реформ, как новая оппозиционная власти политическая элита, а с другой — укреплялась старая политическая коррупционная олигархическая элита, имевшая реальную власть. В историографии ее принято называть «Компактная семья» (Family compact), или «семейная клика» в Верхней Канаде и «Дворцовая клика» (Clique du Chuteau) в Нижней Канаде[3]. Движение за реформы, особенно в Верхней Канаде, в целом, имело целью конституционные правительственные реформы по ограничению элитарных прав местной коррупционной управляющей клики, которая сама же определила для себя степень этих элитарных прав.

Сложнее было в Нижней Канаде, где местная англоязычная элита своим особым положением угнетала франкоязычное большинство, поэтому политический конфликт имел в добавок еще и этнокультурный характер, а революционная ситуация — характер политического и этнического конфликта. Можно согласиться с Р. Д. Френсисом о том, что восстание 1837–1838 гг., несмотря на кровавый характер менее всего повлияла на трансформацию Нижней Канады: «<...> реальная революция в Нижней Канаде лежала в преобразовании экономики колонии, политики, общества и институтов»[4].

Все эти противоречия способствовали первому и единственному в истории Канады революционному восстанию 1837–1838 гг. Его итоги показали несоответствие возросшей политической культуры имевшимся политическим институтам в североамериканских колониях. Поэтому Великобритания после проведенного тщательного изучения лордом Даремом политической обстановки в обеих колониях:

• была вынуждена в 1840 г. объединить Верхнюю и Нижнюю Канаду в одну общую колонию;
• в 1848 г. дать больше политических свобод, введя в политическую практику принцип ответственного правительства;
• и что особенно важно, ввести в политическую практику формирование «двухглавого правительства» из представителей двух этносов: англоканадцев и франкоканадцев, что, безусловно, способствовало не только уменьшению этнической напряженности, но создавало основы для формирования двуязычной нации. Эти правительства просуществовали почти 9 лет, до следующих конституционных изменений, успев отменить в 1854 г. сеньоральную систему землевладения в Нижней Канаде.

Следует подчеркнуть, что Акт 1840 г. (Act of Union, 1840) и «ответственное правительство» были введены под давлением уже новой канадской политической элиты и не были дарованы британской короной по своей инициативе, как это было в политической практике XVIII в., а период 1848–1867 гг. стал периодом наибольшего эгалитаризма в колониальной истории Канады. В этот период начали формироваться политические партии с различной политической идеологией на региональном и общеканадском уровне, а с ними формироваться партийная система, что очень важно, не разделенная по языковому признаку.

Хотя, следует заметить в этот исторический период наибольшей демократии, канадские женщины-собственники (фригольдеры) лишились избирательного права, которое они смогли вернуть себе только во время Первой мировой войны, в 1917 г.[5]

Конституционный закон — Акт о Британской Северной Америке, 1867 г. (Act of the British North America, или BNA Act) не только создавал конфедерацию из четырех колоний, со своими правами и обязанностями, но создавал новую канадскую двухуровневую элиту (федеральную и провинциальную), что объективно способствовало росту элитизма в доминионе.

Акт 1867 г. был подготовлен определенными политическими действиями канадцев, направленными на конкретное изменение политической системы в колониях (72 резолюции). В дальнейшем происшедшие изменения в политической системе определили характер эволюции КПК и соотношение элитизма и эгалитаризма в канадской демократии.

В своем конфедеративном развитии КПК получила новые идеологические направления: в англоязычной среде — англоканадский национализм [движение «Канада прежде всего» (Canada First)]; в франкоязычной среде — сначала рост ультрамонизма, а затем возник франкоканадский национализм.

Последняя четверть XIX в., совпавшая с концом викторианства, была наиболее элитарной в демократии доминиона Канады, что в условиях роста капитализма, в форме империализма, не могло не вызвать новых политических противоречий и появление новых политических течений.

С одной стороны, появилось континенталистское политическое течение «Круглого стола» (Round Table) Голдвина Смита, а с другой — политическое движение за большую связь с метрополией — «Имперская федеративная лига в Канаде» (Imperial Federation League in Canada) Джорджа Монро Гранта. Оба течения представляли англоканадский национализм, расхождения касались взглядов на различное будущее развития Канады.

Возникшая политическая напряженность разрешилась мирным путем, победой большего соотношения эгалитаризма, через победу Либеральной партии на выборах 1896 г. во главе с франкоканадским лидером У. Лорье. Это было показательно и символично: заметно устав от элитарного правления консерваторов, с чередой бессмысленных замен партийных лидеров после смерти Дж. А. Макдональда, канадцы вручили свое будущее более эгалитарной по смыслу и существу Либеральной партии Уилфрида Лорье.

Наибольшие историографические дебаты об эволюции КПК среди историков, политологов и социологов вызывает исторический период XIX–XX вв. С истоками КПК, описываемые фрагментарной теорией Льюса Харца можно в определенной степени согласиться. Действительно, можно допустить, что феодальные фрагменты европейской политической культуры появились в Квебеке с момента основания Новой Франции. В условиях изоляции политического и диалектического процессов фрагментарное общество имело идеологическую монополию (в большей степени клерикально окрашенную), усиливался традиционализм, укреплялись принесенные с собой социальные ценности, отсутствовало какое-либо фундаментальное гуманитарное теоретизирование. Основная деятельность была направлена на борьбу с природой за свое выживание и отпор врагам в лице отдельных индейских племен и территориальных претензий Великобритании. Л. Харц следующим образом определил состояние фрагментарного общества:

«Сумбурная философия в фрагментарных культурах была ложной уверенностью, что эти культуры созданы для самих себя. Весь механизм их прошлого развития мог быть рассмотрен с точки зрения драйвера для такой уверенности: разрушение прошлого, отключение будущего, внутреннее развертывание над всеми душевными метаморфозами, которые ассоциируются с целым процессом»[6].

Однако, большой вопрос вызывает утверждение Л. Харца о том, что с завоеванием Квебека в Североамериканских колониях появился «либеральный фрагмент» подобный тому, что был на тот момент в 13-ти американских колониях. Если сопоставить историю и хронологию заселения англоязычными иммигрантами «северных» и «южных» британских колоний, то мы увидим, что она была различной. Американские колонии получили либерализм вигов, потому что заселялись со времен Славной революции до 1760-х гг., т. е. где-то около семидесяти лет, когда виги почти беспрерывно контролировали парламент, а затем и правительство, а в обществе устойчиво завоевывали позиции либеральные идеи. Иная история была в Квебеке.

• Во-первых, ко времени завоевания Квебека, хотя партии тори и вигов сохранились в парламенте, но они не играли решающей роли. Было много депутатов, которые поддерживали короля, раздававшего новые титулы, должности, деньги и земли в своих колониях. Поэтому депутаты голосовали за ставленников короля, независимо от того к какой партии они принадлежали.
• Во-вторых, чиновники и офицеры должны были присутствовать на службе, а многие лорды и сельские эсквайры политикой не интересовались. Поэтому реально властвующая элита состояла из двух-трех сотен политиков, связанных между собой семейными, дружественными и др. связями. Это была олигархическая элитаристская элита, идеологию которой нельзя было отнести ни к вигам, ни тори.
• В третьих, хотя виги еще сохраняли либеральные идеи (верховенство парламента и религиозной свободы), но они, забыв либеральные принципы XVII в., оправдывали существующую социальную иерархию и политический порядок, создавая предпосылки для появления консерватизма.
• В четвертых, в пользу отсутствия либерального англоканадского фрагмента после завоевания Квебека может служить и тот исторический факт, что англоканадская политическая и административная элита быстро поддержала существующий элитарно-клериальный порядок в провинции Квебек, после трехлетнего военного администрирования.
• В пятых, в истории Квебека под английским завоеванием нет известных исторических персонажей, принесших с собой либеральные идеи, подобно Томасу Пейну и Уильяму Коббету в американские колонии.

Все это говорит о том, что нельзя утверждать, в период завоевания Квебека из Европы был перенесен либеральный англоканадский фрагмент. Более того, нельзя утверждать, что оба фрагмента (франкоязычный и англоязычный) были «заморожены» (congealment) в своем политическом развитии. Во-первых, в Квебеке за 31 год состоялись четыре политических изменения британского управления:

1. военный режим британской администрации 1760–1763 гг.;
2. «Прокламация 1763 г.» действовала в период 1763–1774 гг., после подписания Парижского мира 1763 г.;
3. период действия Квебекского Акта 1774 г. на 1774–1791 гг.;
4. период действия Акта 1791 г. на 1791–1840 гг.

Безусловно, эти преобразования существенно меняли привилегии гражданских и клерикальных элит, политическое самосознание двух этносов и определенного более лояльного отношения к колониальной администрации со стороны франкоязычного населения.

Во-вторых, не следует забывать, что поток иммигрантов из Европы не прекращался. Они, иммигранты приносили свой новый гражданский и политический опыт, полученный в революционной и реформируемой Европе, который пытались применить в других условиях своего проживания, и уже поэтому нельзя считать, что Канада на протяжении века (1760–1867 гг.) имела «неразвитые фрагменты» европейских политических культур, которые тормозили ее демократическое развитие.

На это прямо указывает канадский политолог Кеннет Д. Макрэ:

«Между 1815 и 1850 гг. почти миллион иммигрантов оставили Британию, уехав в Британскую Северную Америку. Их влияние на новое общество было действительно далеко идущим. Английский фрагмент возможно 350 000 человек в 1815 г. был более чем удвоен за двадцать лет, утроен за тридцать лет, более чем учетверен за сорок лет. Не было уровня роста сравнимого во всех колониях. Население Новой Шотландии и Нью-Брансуика было почти учетверено между 1815 и 1851 гг., а население Верхней Канады увеличилось в 10 раз с 95 000 чел. в 1814 г. до 952 000 чел. в 1851 г. <...> Что может стать судьбой первоначального фрагмента, когда он подвергнут таким условиям?»[7]

В-третьих, в течение XIX в. англоязычные фрагменты в Соединенных Штатах и в Канаде оставались в различных условиях. Если американский фрагмент не связанный с Европой развивался согласно своим внутренним импульсам, то канадский оставался непрерывно связанным с Великобританией и даже получил конфедеративную конституцию. «Фридрих Энгельс, (посетивший Канаду в 1888 г. — И. С.) отмечал, что Канада сохранила больше от европейского общества, чем „просто буржуазные“ Соединенные Штаты». Это замечание подтверждает тот факт, что Канада и, соответственно, ее англоканадский фрагмент не был в изоляции и «заморожен», как утверждал Л. Харц.

Опираясь на выводы Л. Харца, американский политолог Сеймур Мартин Липсет смог утверждать, что либеральные демократические преобразования стали возможны только после того как туда переселились «объединенные лоялисты империи» после свершения Американской революции. По его мнению, формирующими событиями Канады (Canada’s Formative Events) явились: для Квебека — завоевание Новой Франции англичанами, для Онтарио — переселение лоялистов из США, которые были почти все тори и укрепляли своим переселением монархические порядки, в силу уже имевшихся у них американских либеральных традиций (по отношению к собственности, местному самоуправлению, сектантской религиозной свободе и т. д.). Они же явились катализатором последующих политических изменений. Он писал:

«Американцы не знают, но канадцы не могут забыть, что две нации, а не одна, появились из Американской революции. Соединенные Штаты являются страной революции, Канада является страной контрреволюции. Эти совсем разные формирующие события устанавливают неизгладимые отметки на этих двух нациях. Первая из наций празднует ниспровержение репрессивного государства, триумф народа, успешную попытку создать тип правительства, никогда не существовавший прежде. Другая нация ознаменовывает поражение и длительную борьбу, чтобы сохранить исторический источник законности: получение своего законного правительства от монархии, связанной с церковным учреждением. Правительственная власть испугалась на юге; свободный популярный суверенитет был беспокойством на севере»[8].

Установив хронологические отметки для революции и контрреволюции обеих «американских стран», С. М. Липсет заявляет далее, что народы определили для себя свои демократические цели: для первой — «жизнь, свобода, и стремление к счастью» и для второй — «мир, порядок, и хорошее правительство»[9]. Не поддержав революцию Канада, по определению С. Липсета, стала «остаточной страной» (residual country)[10].

Вряд ли эти выводы соответствуют канадской истории.

Во-первых, несмотря на переселение почти 10 тыс. лоялистов в североамериканские британские колонии, только единицы из них попали в канадскую политическую элиту (это американские судьи, прокуроры и колониальные администраторы), остальные либо получили земельные наделы и занялись сельским хозяйством (в основном в западной части колонии Квебек), либо получили денежные компенсации, создали небольшие городки (towns — из торговых, ремесленных и др. городских жителей, в основном восточной части колонии Квебек). Те, кого не устраивала сельская жизнь на западе или совместное проживание с франкоканадцами на востоке, получили денежные выплаты на переселение в Атлантические британские колонии.

Во-вторых, если считать, что американские лоялисты были катализатором последующих политических изменений, то эти изменения должны были бы быть в первом или, по крайней мере, втором поколении, уже рожденных в Канаде лоялистов, но никаких особых политических изменений в течение 40–50 лет эти либералы с «прожилками тори» (Tory streak)[11] не совершили.

В третьих, если же вспомнить события восстания 1837 г., то в среде лидеров восстания также не было лоялистов ни из Верхней, ни тем более из Нижней Канады. Как заметил канадский исследователь Стефан Брукс: «Лоялист в Канаде, прежде всего, представляет из себя парадокс — „антиамериканский янки“. Существует единственный путь, раскрывающий эту дилемму: им был создан миф, который помог ему выжить. В этом мифе он настаивал, что он является британцем»[12].

Фрагментарная теория подтверждается только в части первоначального переселения мигрантов на новый континент и совершенно не годится для объяснения последующих цивилизационных изменений, в том числе и становления политических культур. Существующие противоречия фрагментарной теории Л. Харца одним из первых отметил Даниэл Бурстин: «Харц кажется, не способен описать, что является характерным для американцев, кроме как, перечислять странные европейские феномены, которые на самом деле отсутствовали в американской истории»[13]

Что же касается теории формирующих событий С. Липсета, то они вообще оторваны от истории Канады. Так для рассматриваемых нами канадских колоний он определил следующие формирующие события XIX в:

• Квебек. Завоевание 1760 г. и последствия — Восстание 1837 г.;
• Онтарио. Американская революция 1780-х и последствия — Война 1812 г., восстание 1837 г., ответственное правительство 1848 г.[14]

Утверждать, что завоевание породило в Нижней Канаде восстание 1837 г. — это не знать, что патриоты Папино партии Руж, в 1834 г. посылали своих представителей в Лондон с предложениями о реформах (92 резолюции) с заверениями лояльности членов Законодательного собрания короне, помощи в ограничении власти «Дворцовой клики» и введении ответственного правительства, а само восстание было направлено не против британского владычества, а против коррумпированного элитарного административного управления, большую часть которого составляли англоязычные администраторы[15]. Целью восстания 1837 г. никогда не было освобождение Квебека от английских завоевателей и построения отдельного франкоязычного государства[16].

Увязывать, таким образом, причину и следствие — абсолютно не исторично, если не сказать — не научно.

Утверждать, что война 1812 г. стала следствием Американской революции — это быть во власти американских мифов — «американской исключительности», «американского кредо», «предопределения судьбы» и т. д. Также как и считать, что восстание в Верхней Канаде в 1837 г. и введение ответственного правительства как звенья одной цепи, предпосылкой которым стала Американская революция.

Если вспомнить историю, то 7 декабря 1837 г. лидер восставших в Верхней Канаде Уильям Л. Маккензи после захвата ненавистного губернатора Френсиса Хэда, собирался передать власть доктору Дж. Рольфу, который находился на стороне правящей клики и был парламентарием от губернатора в переговорах с восставшими (!)[17].

Причем здесь идеи Американской революции или «лоялисты объединенной империи»?

Может быть не 1837, а 1838 г. стал следствием «формирующего события» — Американской революции, когда американцы со сбежавшими участниками восстания в Верхней Канаде, пытались организовать иностранную интервенцию, организовав подобие республики на «Нэви Айленд» (Navy Island), во главе с «сыном генерала Ван Ренсселера, который боролся с Броком во время войны 1812 г. Он надеялся получить для Канады ту же самую независимость, которую Сэм Хьюстон только что выиграл для новой суверенной республики Техас»[18]. Тогда надо признать, что вторая часть восстании предполагала одной из своих целей аннексию Канады со стороны Соединенных Штатов, что тоже не верно, так как разгон «островной республики» был инициирован президентом США, не желавшим обострять отношения с Великобританией.

И совсем непонятно, почему ответственное правительство 1848 г. для Онтарио считается последствием формирующего события, а для Квебека — нет? Для Квебека С. Липсет определил последствием формирующего события «тихую революцию» в Квебеке в 1960-е гг. Если все другие последующие события XIX в, кроме восстания 1837 г. никак не формировали политическую культуру Квебека, то каким же образом формировалась двуязычная канадская нация (?!).

Если рассуждать далее, то получается, что Американская революция как формирующее событие в США было национальным явлением, а в Канаде региональным: Липсет признает ее формирующим событием только для отдельных регионов: для Онтарио и Атлантических провинций, за исключением Ньюфаундленда, который не принимал на поселение лоялистов. Тогда ее воздействие, если следовать логике Липсета, должно было проявляться только на формирование региональных политических культур.

Продолжая критику теории формирующих событий С. М. Липсета следует обратить внимание на то, что английское понятие event — это событие, как случай, акт, исход, единичный результат. В то время, даже по определению самого С. М. Липсета политические культуры формируются не отдельными событиями, а процессами: историческими, религиозными традициями, экономическими укладами и прочими процессами. Поэтому, было бы более правильным назвать ему свою теорию — теория формирующих процессов (Canada’s Formative Processes).

Понятно, что любое важное историческое событие ведет к изменению или смене политического процесса. Поэтому, к примеру, Завоевание Новой Франции — это большое и важное событие, но только принятые законы и меры по управлению захваченной территорией, создали возможность для развития формирующего процесса. Таким же образом, можно рассматривать вопрос и по переселению лоялистов. Ведь только решение британского правительства о приграничном расселении (именно, в западной части Верхней Канады и отдельных Атлантических колониях) американских лоялистов, а также принятие в последующем закона о разделении колонии Квебек на Верхнюю и Нижнюю Канады создало особый формирующий политический процесс.

Косвенно на учет процессов, а не событий указывает и Стивен Брукс:

<...> Липсет, используя внушительный набор количественных статистических индикаторов и проведя качественные измерения, на основе широкого обзора истории, литературы, экономических и религиозных традиций (выделено. — И. С.) США и Канады пришел к выводу, что система канадских ценностей была более элитичной и менее эгалитарной, чем американские ценности. Канада, по его мнению, была оригинальным британским проектом, с двунациональным характером населения, более почтительная к консервативным традициям, более иерархическая и партикуляристская, с тенденцией рассматривать людей как членов общества, в котором они имели какую-то опору на бескрайних географических пространствах с суровым климатом. Это общество стремилось к своей консолидации и на основе прошлых стандартов и традиций консервативного уклада жизни[19]

Следующим представителем, использующим фрагментарную теорию Л. Харца для объяснения эволюции КПК стал Гэд Горовиц. Он учился в Гарварде (США) вместе с Льюисом Харцем и Самюэлем Биром, автором книги «Британская политика в коллективистскую эпоху» и способствовал ее публикации, одним из первых принял идеи Харца[20]. Однако, формулировки Г. Горовица отличались от рассуждений Л. Харца. Он считал лоялистов, прибывших в Канаду не консерваторами, а либералами, но имеющими в своей идеологии «следы торизма». По его мнению, в условиях Канады их почти незаметный консерватизм усилился под действием местных условий, но он ничего не имел общего с британским торизмом. Прибывшие лоялисты не испытывали связанных чувств к «матери-родине», которые были у британских иммигрантов, а свое переселение в дремучие и болотистые места Верхней Канады воспринимали как итог своего поражения на прежнем месте жительства. К тому же, Г. Горовиц считал, что англоканадский торизм со времени Завоевания и основания английской Канады претерпел существенные изменения. Причин для изменений было множество, в числе которых можно назвать отсутствие элиты подобной британской (в 1830-е гг., по словам историков в Верхней Канаде, можно было увидеть работавшего судью или вице-губернатора с лопатой на своем госмстеде), более суровые климатические и природные условия, вынуждавшие проявлять определенный коллективизм в созданных поселениях и поселенческих общинах. Поэтому Г. Горовец определил канадский торизм термином «красный торизм», что поначалу у его современников вызвало множество вопросов, затем скептицизм, позднее термин был определен как образное выражение канадского консерватизма, и, в конце концов, был признан канадской политологической школой как «неточное и практически непроверяемое понятие»[21].

Эта теория вполне объясняет утверждение консервативной, а не либеральной (Клиэр Гритс) властвующей элиты в середине XIX в. и ее прочные позиции вплоть до конца этого века (1896 г.). Консерваторы англоканадцы смогли вполне успешно сотрудничать с франкоканадцами, совместно организовать сначала Либерально-консервативную, а затем Консервативную партию и занять центр политического спектра, оттеснив англо- и франкоканадских националистов.

Но основная критика представлений Г. Горовица заключается в противоречии основной идеи его теории: связи канадского торизма и канадского аграрного социализма, их генетического родства. Мы опускаем эту критику, так как она выходит за хронологические рамки статьи.

С другой стороны вызывает сомнение утверждение Горовица о коллективистском мягком канадском торизме второй половины XIX в., создавшим предпосылки для канадского аграрного социализма в западных провинциях в первой половине XX в.

Исторические факты говорят об обратном.

• Во-первых, во второй половине XIX в., при консерваторах в Канаде значительно возрос элитизм, который препятствовал проникновению и закреплению на канадской политической почве различным социальным движениям: британскому фабианству, американскому социальному евангелизму, созданию профессиональных рабочих союзов и католических цеховых союзов.
• Во-вторых, при консерваторах произошли два восстания метисов, которые были жестоко подавлены совсем не в духе «красного торизма».
• В третьих, консерваторами была создана коррупционная властвующая элита, записавшая в свою историю громкий «Тихоокеанский скандал» по финансированию транснациональных железных дорог и последующей отставки своего правительства.

Так что, это большой вопрос насколько канадский торизм XIX в. был «красным» и эгалитаристским. Существует легенда о том, что находясь в 1866 г. в Лондоне по вопросу создания канадской государственности, Дж. А. Макдональд в вопросе принципа формирования Сената отверг идею назначения сенаторов, как представителей территорий, добиваясь их назначения премьер-министром действующего правительства на пожизненный срок, добавив, что права меньшинств, имея в виду сенаторов, следует защищать. Это положение в последствии было включено в Акт о Британской Северной Америке 1867 г.

Разве после этого можно утверждать, что канадский «красный торизм» был эгалитарным? Элитизм всегда был присущ для канадских тори, а во второй половине XIX в. особенно.

Следующая политологическая теория волновой иммиграции Нельсона Вайсмана пытается объединить предыдущие теории, соединяя понятие фрагментарности Л. Харца и «формирующие события» С. М. Липсета с исторически сложившимися волнами европейской и иной иммиграции в Канаду. Н. Вайсман считает, что канадская культура состоит из мозаики иммигрантских культур, которые соединились с культурой более старых обществ[22]. В локальных иммигрантских поселениях всегда формировались определенные культуры с региональными особенностями. Если формирующие события были важны для формирования политической культуры, то потоки иммигрантов, различные по своему составу и количеству, распределившиеся по всей территории Канады должны были способствовать в появлении определенных различий в региональных политических культурах, так как несли в себе отличные от канадских политические и культурные ценности и традиции.

Н. Вайсман различает пять основных иммигрантских волн в истории Канады, которые оказали такое же влияние на канадскую политическую культуру, как и формирующие события. По сути, он заменил «формирующие события» на «формирующие иммигрантские волны» и указал, что их воздействие осуществлялось в большей степени на региональном уровне, в таких формах как: компактное проживание; определенный вид или виды деятельности (например, прибывшие в XIX в. ирландцы строили каналы, а прибывшие китайцы — железные дороги); расширение влияния своей субкультуры; расширение своего политического участия.

Для XIX века Н. Вайсман указал три волны:

• вторая волна — лоялисты 1780-х гг. преимущественно в регионы Онтарио и Атлантические колонии создали доминирующие ориентации — торизм, подверженный либеральной идее;
• третья волна — британцы с 1815-х по 1851-е гг. преимущественно в регионы Онтарио и западные провинции создали доминирующие ориентации либерального реформизма;
• четвертая волна — британцы и американцы с 1890-х по 1920-е годы преимущественно в Онтарио, которые создали доминирующую ориентацию либерального популизма; европейцы из стран континентальной Европы в Онтарио, которые представляли лейбористов, социалистов, популистов и иные доминирующие ориентации[23].

Критика волновой теории Н. Вайсмана во многом повторяет критику предыдущих авторов. Его рассуждения касаются только определения возникновения и эволюции региональных политических культур, с доминированием на региональном (колониальном или провинциальном) уровне определенных политических ориентаций, складывание региональных политических элит и их воздействие на региональный политический процесс, но его теория никак не объясняет формирование КПК на федеральном уровне с объединяющей идеей о строительстве канадской нации. К тому же полный анализ волновой теории выходит за рамки данного исследования.

Следует обратить внимание на то обстоятельство, что все три теории предполагают базис своих построений эволюции КПК в XIX в. на лоялистском исходе из США в конце XVIII в. Тогда эти утверждения необходимо было бы подтвердить историческими персонажами, которые принесли свою идеологию, создали политические движения, отстаивали свои взгляды в Законодательном собрании, СМИ и т. д. Нужны исторические подтверждения.

А «событийная история» говорит нам о том, что американское лоялистское влияние не было определяющим для КПК, если не сказать минимальным. Та небольшая часть «объединенных лоялистов империи» из числа бывших американских администраторов и профессионалов (врачей, юристов, адвокатов и т. д.), вошедших в круг «Компактной семьи» потеряли свое политической влияние вместе с ликвидацией самой семьи по Акту 1840 г. и введения «ответственного правительства» в 1848 г.

Что касается формирования партийно-политической системы, то и здесь американское лоялистское влияние было минимальным, если принимать во внимание ниже приведенные исторические события.

В Нижней Канаде в 1806 г. сформировалась Партия канадиэнов (Parti Canadien) либеральной направленности. Основателями партии были пять франкоязычных канадиенов, из которых сразу выделялся Луи-Жозеф Папино и шесть англоязычных иммигрантов, двое из которых прибыли из Европы, двое родились в Квебеке, а двоих формально можно считать лоялистами: Джеймс Стюарт, сын священника англиканца Джона Стюарта в возрасте трех лет был вывезен в Канаду и его брат, Эндрю, который в 1785 г. уже родился в Верхней Канаде. Причем, Джеймс поддерживал партию до 1817 г., а в 1825 г. был назначен генеральным прокурором Нижней Канады, став практически членом «Дворцовой клики», в 1832 г. по делу о коррупции, связанной с Компанией Гудзонова залива был уволен, участие в восстании 1837 г. не принимал. Его брат, Джеймс, учился с будущим кардиналом Верхней Канады, преподобным Джоном Страчаном, который на взгляды Джеймса оказал значительное влияние, перед восстанием был сторонником правящей клики, после восстания заместителем министра юстиции провинции.

Таким образом, Партия канадиенов свои идеологические корни никак не могла иметь от «лоялистов объединенной империи». В дальнейшем, в 1826 г. партия была переименована в «Партию Патриотов» (Parti Patriote) во главе с Л-Ж. Папино, в 1848 г. реорганизована в «Партию Руж» (Parti rouge), а в 1867 г. она слилась с Либеральной партией Канады.

Что касается партийно-политического движения в Верхней Канаде, то оно не было сформировано до 1840-х гг. Движение реформ еще в 1820-е гг. было аморфным и состояло из радикального и умеренного крыла. Лидером радикального крыла был шотландский иммигрант Уильям Лайон Маккензи, редактор газеты «Колониальный защитник» («The Colonial Advocate»), где печатались материалы, вскрывающие коррупционные схемы «Компактной семьи», затем он член Законодательного собрания и председатель комиссии, создавший доклад о «семисот обидах», полученных от администрации колонии. В 1832 г. У. Маккензи был с этим докладом в Лондоне и добился определенных демократических решений от Министерства по делам колоний.

Умеренное крыло, возглавлялось двумя братьями Джорджем и Эгертоном Райерсонами. Они были также членами Законодательного собрания. Джордж, также как и У. Маккензи в 1832 г. был в Лондоне, чтобы решить вопрос получения равных прав методистами и другими сектантскими деноминациями наравне с англиканской церковью. Эгертон Райерсон был больше увлечен вопросом клерикального образования, чем политическими вопросами. После 1840 г. стал министром образования в провинциальном правительстве Онтарио, а после 1867 г. министром образования в федеральном правительстве. Несмотря на то, что их отец Джордж и дядя Сэмюэль были из числа «объединенных лоялистов империи», воевали в составе ополчения против американцев в войне 1812 г., они не участвовали ни в каких политических движениях после войны, и не оказывали политического влияния не только в Верхней Канаде, но и на своих сыновей, которые стали проповедниками методистской церкви.

Канадскими историографами считается, что реформистская партия Верхней Канады (Upper Canada Reform Party) сформировалась уже после восстания 1837–1838 гг. в 1841 г. после вступления в действие Акта о Союзе (Act of Union, 1840). Лидерами партии были умеренные реформаторы — Роберт Болдуин и Френсис Хинкс.

Роберт Болдуин — из семьи британских иммигрантов, перед восстанием в Верхней Канаде принадлежал к умеренному крылу реформаторов, но в 1836 г. после смерти жены отошел от политической деятельности. Летом 1837 г. вместе с другими реформаторами (Джоном Данном и Джоном Рольфом) был назначен вице-губернатором Френсисом Хэдом в Исполнительный совет, но через неделю подал в отставку. Участие в восстании не принимал. Френсис Хинкс — из семьи ирландских иммигрантов, которые прибыли в Верхнюю Канаду в 1832 г. за пять лет до восстания.

Идеология американского лоялизма ни как не была востребована лидерами Верхнеканадской партии реформ и тем самым незначительно влияла эволюцию КПК в XIX в.

В дальнейшем Партия Реформ Верхней Канады радикализировалась с новым лидером Джорджем Брауном, получив в 1855 г. название «Клиэр Гритс» (Clear Grits), а в 1867 г. «растворилась» в Либеральной партии Канады.

В заключение следует отметить, что проведенный критический анализ существующих теорий возникновения и развития политической культуры в Канаде показал, что ни одна из них не отражает объективно и в достаточной степени как уникальную природу канадской политической культуры, так и соотношение элитизма и эгалитаризма на протяжении XIX в. На наш взгляд это связано с тем, что:

• хотя каждый из теоретиков КПК указывает, что использовал исторический подход, анализ их теорий показал, что они использовали политологические и социологические методы на историческом фоне, создавая структурно-функциональные схемы, принятые в западной историографии;
• все рассмотренные теории претендуют на всеобщность иммигрантских культур, создают определенную типологию и стараются ее придерживаться, несмотря на видимые противоречия с объективным историческими событиями и биографиями исторических персонажей, участников этих событий;
• все эти теории, кроме теории Л. Харца включают только развитие англоканадской политической культуры, порой откровенно игнорируя даже допущение о том, что в историческом контексте оригинальным образом развивалась и франкоканадская политическая культура;
• никто из теоретиков КПК не обмолвился о том, что она по определению дуальна, весь исторический процесс ее развития показал значимость французского начала;
• каждый из политологов, кроме как в некоторой степени Н. Вайсман, опускают значительные канадские факторы: особенности иммигрантского заселения, территориальные и климатические условия, особенности «канадского фронтира» и колониальной структуры товарного производства, религиозное влияние и многое другое;
• никто из них не отметил, с каким трудом в канадской истории франкоканадцы сохраняли свою французскую идентичность, и как они упорно до сих пор отстаивают свои права на не формальное, а фактическое признание нации.

Все это позволяет утверждать, что канадская политическая культура является уникальным историческим явлением, присущим Канаде. Поэтому есть актуальная необходимость в разработке ее оригинальной теории, основанной на использовании главных факторов историко-культурного развития канадского общества.