Роль «желтой» прессы в идеологической подготовке испано-американской войны 1898 г.

Л.В. Байбакова

Байбакова Лариса Вилоровна — доктор исторических наук, профессор исторического факультета. Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова.

Последнее десятилетие отмечено вниманием ученых и публицистов к испано-американской войне. Ему способствовало открытие новых источников, в частности, публикация библиотекой Конгресса США фото- и кинодокументов1, впервые запечатлевших жизнь фронта и тыла. Теперь эта война называется более точно как «испано-американо-кубино-филиппинская», а ее хронология не ограничивается 1898 г., а продлена до 1902 г.

В трудах российских историков данный региональный конфликт традиционно называется одной из «первых войн за передел мира», в результате которой США, подчинив себе испанские владения в Карибском бассейне, на деле подтвердили претензии на статус великой державы2. Приобретение дополнительных рынков сбыта и источников сырья повысило международный авторитет Вашингтона, вынудив ведущие европейские государства считаться с геополитическими интересами нового субъекта мировой политики.

Расширение границ государства рассматривалось американцами в качестве прогрессивного фактора не только с точки зрения его внутреннего развития, но и благотворного воздействия на весь мировой порядок. Причина — убеждение в исключительности общественно-исторического развития США.

К причинам испано-американской войны можно отнести недоработки американской дипломатии, не позволившей Белому дому мирным путем, посредством переговоров с Испанией, присоединить к своей территории Кубу, хотя такие попытки не прекращались с 1849 г.3 Остров, находившийся в 200 км от Флориды, был привлекателен для американского бизнеса: с помощью инвестиций в кубинскую экономику, составивших в 1895 г. около 50 млн долл.4, были монополизированы главные отрасли островного хозяйства: производство сахара-сырца и табака. Американцам принадлежали железные дороги, рудники, доки, судостроительные верфи, финансовые учреждения и т.д. Испания, все более утрачивавшая динамизм экономического развития, не могла конкурировать с быстро развивавшимся соперником, поставившим под свой контроль финансово-экономическую жизнь Кубы. Не стоит сбрасывать со счета не прекращавшуюся на протяжении всего XIX в. борьбу кубинского народа за свою независимость. В частности, начавшееся в 1895 г. очередное восстание создало предлог для вмешательства США в дела Кубы в целях якобы защиты коренного населения от гнета испанской метрополии5.

В современной зарубежной литературе среди основных причин войны все чаще выделяют влияние массовых коммуникаций на нагнетание антииспанской истерии в американском обществе. По мнению ученых, еще задолго до начала военных действий ведущим периодическим изданиям удалось настроить большинство рядовых обывателей против многовекового колониального господства одной из ведущих европейских держав в Латинской Америке, поэтому правительство США, внемля гласу народа, было вынуждено объявить войну Испании6. В отечественной американистике роль прессы в жизни общества времен испано-американской войны до сих пор не стала объектом углубленного исследования.

В настоящее время понятие «информационных войн» относится к числу общепризнанных и активно изучаемых. Однако сам процесс их зарождения исследован слабо: всего столетие назад внутренний мир людей складывался исключительно на основе личного общения и профессиональной деятельности, и только бурное развитие периодической печати на рубеже XIX–XX вв. превратило информацию в важнейший источник национальной социализации, используемый в качестве эффективного инструмента информационно-психологических технологий. Феномен массовой прессы, рожденный на волне формировавшегося индустриального общества, впервые ярко проявил себя в канун и в ходе испано-американской войны. Именно тогда разнообразные периодические издания, стремившиеся осознанно влиять на реакцию общественности, стали специализироваться на особой подаче новостей в сенсационном духе ради смещения внимания читателей с самого факта на его эмоциональную интерпретацию, допускающую описание несуществующих событий с придуманными героями, ложные интервью с так называемыми экспертами и другие подобные приемы. Тем самым, благодаря новым журналистским находкам, был создан искусственный и во многом расходящийся с реальностью мир новостей (в виде беллетризованной интерпретации событий), который оказывал существенное влияние на настроения массовой аудитории.

Стремительное усиление роли периодики в американском обществе обусловливалось начавшейся в конце XIX в. информационной модернизацией, стимулировавшей появление дешевой массовой прессы, доступной для простого обывателя. Дело в том, что технологические инновации в полиграфии (печати по бумаге на цилиндровых и ротационных машинах, изобретение наборной машины — линотипа) позволили периодической печати делать упор на обилие развлекательных материалов и рекламы, публиковать фотографии с места событий, делать длинные броские заголовки, помещать много иллюстраций и мало текста. Немаловажное значение имела дешевизна ежедневных изданий.

В январе 1898 г. ведущие нью-йоркские издательства снизили стоимость одного экземпляра газеты до 1 цента, в то время как его обычная цена была в несколько раз больше. В итоге две газеты «Journal» и «World» резко увеличили тираж, достигнув 800 тыс. экземпляров в день7.

Пресса в то время была практически единственным источником получения информации. После создания в 1897 г. международного информационного агентства «Ассошиэйтед пресс», объединившего большую часть американских издательств, процесс сбора и доведения до рядовых читателей сведений о происходящем внутри страны и за рубежом был в значительной степени централизован. Унификация доступных обывателю новостных каналов породила дублирование большей части сообщений, передаваемых сначала по телеграфу, а затем по телетайпу8. Возникшая, тем самым, монополия масс-медиа на освещение текущих событий усилила эффективность пропагандистских манипуляций в желаемом для правящей элиты направлении. Все действия испанских властей на Кубе преподносились исключительно в негативном свете, поэтому даже самый малый эпизод из их неблаговидных дел, становясь объектом внимания общественности, описывался на основе четкого вербального отбора слов. Генерал-капитан Кубы В. Вейлер, на которого возлагалась вся вина за огромное количество жертв среди мирных жителей, изображался исключительно в качестве «кровожадного монстра». Если в газетной статье (например, «Вейлер бросает монахинь в тюрьму. Мясник ведет жестокую войну в отношении беззащитных женщин») фигурировало прозвище «мясник»9, всем сразу было ясно, о ком идет речь. Тем самым пресса навязывала читающей аудитории определенную информационную повестку дня, умело приспосабливаясь к ее запросам.

Массовой прессе с ее новаторской подачей информационного материала явно уступала так называемая «качественная» журналистика, адресатом которой была относительно немногочисленная «интеллектуальная» публика. Взывая к идеалам высокого профессионализма, такие серьезные журналы, как «North American Review», регулярно печатали серьезные аналитические обзоры о плачевном состоянии колониальных владений Испании. Выступая против «многообразных форм угнетения», они советовали испанским властям сосредоточиться на решении злободневных внутренних дел — привести в надлежащее состояние «собственные поля, дороги и каналы, а не тратить энергию на иноземное владычество»10. В общественном мнении не без помощи подобных авторитетных изданий усиленно насаждалась мысль о справедливости антиколониального восстания кубинского народа против многовекового испанского ига. Напрашивавшийся вывод был логичен: у США более нет «морального права оставаться безучастным зрителем в доблестной борьбе кубинских патриотов», которые «высоко ценят симпатию и справедливость американцев»11.

Детализированный характер носили публикуемые в провинциальных газетах материалы о многочисленных «зверствах» испанцев в отношении местных жителей. Большая их часть касалась созданных на Кубе концентрационных «лагерей смерти». Дело в том, что в попытке отсечь повстанцев от помощи сельского населения испанские власти сгоняли крестьян в так называемые «районы концентрации» и уничтожали оставшиеся после их выселения продовольственные и иные ресурсы (лошади, скот, дома и проч.). Отсутствие приемлемых жилищных условий, всевозможные болезни и голод (в день выдавалось по 500 г мяса, риса и 20 г соли на душу) привели, по скромным подсчетам, к гибели не менее 400 тыс. переселенцев-«реконсентрадос»12. Об их печальной участи свидетельствовал ряд таких экспрессивно-окрашенных заголовков статей, как «Подлинные истории о голоде и страданиях обездоленных», «Ужасная участь божьих созданий», «Сошествие в ад: голод младенцев» и т.д., размещенных в настоящее время на сайте под названием «Кубинский холокост»13. Поток разоблачительных публикаций возымел действие: в конце 1897 г. «мясник» Вейлер был отправлен в отставку, а на пост генерал-капитана Кубы был назначен умудренный опытом генерал Р. Бланко.

Ярко выраженную антииспанскую позицию носили публикации «желтой» прессы, делавшей главную ставку на однобокую, зачастую непроверенную и даже заведомо ложную информацию, балансирующую на грани между вымыслом и реальностью. Так, в сообщении об убийстве испанским солдатом повстанца ничего не говорилось о наличии у того ножа, с которым он первым набрасывался на военного, вынужденного защищаться в целях самообороны14. Особенно эпатировали воображение массового читателя сенсационные репортажи на страницах нью-йоркских газет «New York Journal» и «New York World», владельцами которых являлись У. Херст и Дж. Пулитцер. Именно эти таблоиды изобрели новый жанр публикаций, рисующих картину динамично развивающегося события через непосредственное восприятие репортера, создающего через особый способ подачи информации эффект присутствия для самих читателей. В таких «картинках с натуры» испанские военные изображались кровожадными убийцами, совершавшими бесчисленное количество зверств над гражданским населением, преимущественно женщинами, стариками и детьми.

Одним из первых скандальных материалов подобного рода стала серия публикаций в херстовском журнале в феврале 1897 г. о причинах загадочной смерти американца кубинского происхождения Р. Руиса, брошенного в тюрьму испанскими властями. После двухнедельного заключения в одиночной камере абсолютно здоровый человек был найден мертвым. На следующий день после его загадочной гибели статья под заголовком «Смерть американца в испанской тюрьме» дала пищу для самых невероятных версий читателей. Один из ответов на вопрос о дальнейших действиях правительства США по защите прав сограждан содержался в передовице «New York World». В ней безапелляционно заявлялось, что «если окажется правдой, что испанцы убили Руиса в кубинской тюрьме, то национальное самоуважение, как и национальная честь, требуют объявления правительством США войны Испании. <…> Война — это ужасная вещь, но есть вещи еще более страшные, чем война, одна из них — бесчестие»15.

Примечательно, что прибывшие на Кубу журналисты не нашли подтверждения слухам, которые постоянно муссировались на страницах американских газет, поэтому штатный художник Ф. Ремингтон, отправленный в Гавану для рисунков с натуры, телеграфировал Херсту: «Все спокойно… Здесь нет никакой войны. Я хотел бы вернуться». Ответ издателя гласил: «Пожалуйста, оставайтесь. Обеспечьте мне репортажи. Я обеспечу войну»16. Наличие данной переписки ныне ставится под сомнение рядом американских историков, но никто из них не отрицает самого факта признания испано-американской войны современниками в качестве «войны мистера Херста»17.

В основе популярности материалов «желтой» прессы лежали сенсационные разоблачения якобы «преступной» деятельности испанской администрации на Кубе. Одним из ее наглядных образчиков стал широко обсуждавшийся в американском обществе инцидент, происшедший в феврале 1897 г. в порту Гаваны перед отправкой в Нью-Йорк американского парохода «Оливетти». В ходе досмотра пассажиров испанские таможенники не только грубо обыскали багаж, но и якобы заставили догола раздеться трех кубинок, подозреваемых в перевозке донесений повстанцев. Находившийся среди пассажиров херстовский журналист Р. Дэвис красочно описал массу деталей подобного унизительного обращения с путешественницами, озаглавив статью риторическим вопросом «Защищает ли женщин наш флаг»18. Статья была проиллюстрирована рисунком художника Ремингтона, изобразившего служащих таможни, срывавших одежду с молодой девушки. Сенсационный материал оперативно перепечатали многие американские газеты, что вызвало широкий общественный резонанс. «Долго ли еще, — отмечалось в передовице «New York World», — женщин, путешествующих на судах под американским флагом, будут захватывать, раздевать и обыскивать грубые и глумящиеся испанские офицеры в нарушении норм международного права…»19 И хотя по прибытии в Нью-Йорк кубинки опровергли факт личного досмотра, очередная пропагандистская версия о «зверствах» местных властей, запущенная «желтой» прессой, получила дополнительное подтверждение.

Американская общественность еще более уверовала в жестокость испанского режима после серии репортажей в «New York Journal» о «чудесном» освобождении из гаванской тюрьмы 18-летней Э. Косло-и-Сиснерос, дочери одного из руководителей кубинской революции. Редакция газеты для привлечения внимания читателей к ее судьбе не только организовала сбор подписей за досрочное освобождение узницы, которой грозил 20-летний тюремный срок, но и направила на остров опытного журналиста К. Декера для организации бегства девушки из тюрьмы. Следуя неписаным канонам историко-приключенческого романа, тот усыпил тюремщиков с помощью пособников и организовал похищение пленницы через дыру в крыше тюремного каземата. Затем с помощью лестницы, переброшенной на стену соседнего здания, помог ей укрыться в квартире одного из заговорщиков. Через три дня, имея на руках фальшивые документы и переодетая в мужскую одежду, она поднялась на трап парохода, идущего в Нью-Йорк. Прибытие Сиснерос в Америку в октябре 1897 г. широко освещалось в серии репортажей под названием «Эванджелина вступила на землю свободы», а Херст объявил о рождении так называемой «деятельностной» журналистики (the Journalism that Does Things), которая, прежде всего, определяется исторической необходимостью, а не по заказу или за деньги20.

Следующим этапом нагнетания общенациональной истерии стало обнародование 9 февраля 1898 г. газетой «New York Journal» текста перехваченного кубинскими повстанцами частного письма испанского посла в Вашингтоне Э. де Ломе. В нем карьерный дипломат, неодобрительно отзываясь о деятельности президента Маккинли, назвал его «слабым и низкого пошиба политиком, потакающим всякому сброду». Передовица в знак возмущения американцев столь уничижительной критикой высокопоставленного государственного деятеля была озаглавлена «Самое большое оскорбление в истории правительства Соединенных Штатов»21. Мадрид немедленно отозвал посла, но нормализация двусторонних отношений резко осложнилась из-за общего негативного настроя американцев в отношении Испании.

Вскоре «желтой» прессе представилась новая благодатная тема, связанная с взрывом на американском броненосце «Мэн», в результате которого погибли 260 моряков. Семнадцатого февраля передовица газеты «New York World» вышла с риторическим вопросом о том, «был ли взрыв на судне причинен бомбой или торпедой?»22. Ответ сразу же был получен от «New York Journal». Категорично заявив, что «уничтожение военного корабля — это дело рук врага», редакция газеты поместила под заголовком огромный рисунок, занявший 7 колонок, изображавший искореженный корпус, под днищем которого располагались мины, соединенные проводами с испанской крепостью на берегу. Там же публиковались высказывания морских офицеров, убежденных, что кровавый инцидент не обошелся без испанской мины. В этой связи редакция газеты объявила о премии в 50 тыс. долл. для очевидцев, способных пролить свет на причины гибели моряков23. И хотя специалисты считали, что характер повреждений указывал на «внутренний взрыв», общественное мнение однозначно обвинило испанцев в диверсии.

Лозунг «Помни “Мэн”, а испанцев послать ко всем чертям!» зазвучал по всей стране. Если до взрыва только 8 общенациональных газет призывали к войне с Испанией, то впоследствии к ним присоединились еще 12 крупных региональных изданий. Все они усиленно проводили мысль о том, что американской армии не составит труда разбить вооруженные силы Испании, стоит «только пошевелить мизинцем»24. Тем самым навязанный общественности тренд переходил в новую фазу, которая требовала постановки вопроса о дальнейших действиях правительства, не исключая возможности применения в отношении «противника» военной силы.

Таким образом, в основе манипулирования общественным мнением лежало, прежде всего, формирование массовой прессой эмоционально-негативного восприятия американцами Испании как одряхлевшей и угнетательской по сути колониальной империи, для которой пробил час распада. Освещение грядущего военного конфликта под подобным углом зрения становилось важнее реальных фактов, а субъективная интерпретация событий — важнее самих событий. Злободневные новости, будоражившие чувства читателей, преподносились тенденциозно и предвзято, а главным в контроле за масс-медийным пространством становился «чрезмерный акцент на негатив»25. При конструировании образа врага сначала рождался набор заранее заданных клише и штампов, а затем на их базе возникали мыслительные стереотипы, призванные возбуждать у американцев неприязненное отношение ко всему испанскому как воплощению вселенского зла.

Общественная истерия, инспирированная «желтой» прессой», подталкивала правительство к принятию решительных мер, но война с Испанией первоначально не входила в планы Белого дома, осознавшего низкий уровень боеспособности собственных вооруженных сил26. Показательно, что подход президента Маккинли в отношении Кубы отличался взвешенностью и «чрезвычайной осторожностью», о чем свидетельствовали донесения российских дипломатов. Из их содержания следовало, что президент был чрезвычайно корректен не только в своих поступках, но и речах27. В своей инаугурационной речи он прямо заявил: «Нам не нужны захватнические войны, мы должны избегать искушения агрессивных территориальных приобретений»28. Позиция президента в отношении испано-кубинского конфликта оформилась только к осени 1897 г., когда перед ним встали две взаимосвязанные задачи — «выдавить» испанцев из Кубы и установить американский контроль над островом. Будучи знатоком политического маневрирования, он постепенно усиливал дипломатическое давление на Испанию и не раз останавливал горячие головы, например, заместителя военного министра Т. Рузвельта, требовавшего агрессивных внешнеполитических действий. Разъясняя официальную позицию зрения Белого дома, госсекретарь Дж. Шерман указывал, что «нынешняя администрация не желает никаких приобретений и всеми мерами старается избегнуть того, что сможет привести к войне»29. В частности, в Белом доме обсуждалась покупка Кубы за 300 млн долл.

Впервые о возможности применения чрезвычайных мер президент намекнул в декабре 1897 г., в ежегодном послании конгрессу, указав, что правительство, стремясь покончить с испано-кубинским кризисом, исчерпало все законные средства, кроме аннексии, интервенции и признания независимости острова. «Ближайшее будущее покажет, — заявил Маккинли, — может ли быть осуществлен правовой порядок, столь необходимый для Испании, Кубы и наших интересов. Если нет, то тогда Соединенным Штатам придется, так или иначе, действовать»30. Тем самым, по словам российских дипломатов, президент ясно дал понять, «что дело исполнительной власти определить, когда наступит момент для дальнейших действий»31.

В начале 1898 г. Маккинли еще надеялся решить региональный конфликт мирным путем. Он уклонился от эмоциональной оценки инцидента с взрывом на корабле «Мэн», хотя и предпринял ряд превентивных мер на случай неконтролируемого развития событий: Конгресс ассигновал 50 млн долл. на оснащение армии, покупку вооружения, приобретение провианта и вербовку добровольцев. В этой связи друг президента Ч. Дэйвс сделал 22 марта 1898 г. в дневнике запись: «Президент снова говорил о кубинском вопросе. События на острове подталкивают его к действиям. Он надеялся и все еще надеется остановить страдания на Кубе без войны»32. Маккинли беспокоило сохранение очага напряженности близ границ США. Ради внутренней стабильности он был готов пойти на многое.

Немаловажное значение для Белого дома имел настрой общественного мнения не только внутри страны, но и за рубежом. Отдавая себе отчет в том, что США не смогут выиграть войну, если на стороне Мадрида выступят европейские государства, он стремился убедить мировое сообщество в том, что его единственным желанием в испано-кубинском конфликте является прекращение кровопролития. Когда же стало ясно, что великие державы не будут препятствовать Вашингтону в его экспансионистских замыслах, то Испания пошла на уступки и согласилась предоставить Кубе автономию. Однако повстанцы отказались от компромисса, что, по мнению ряда ученых, обусловило изменение позиции Маккинли, серьезно опасавшегося, что Куба без помощи США способна сама одержать победу над Испанией33.

Под давлением объективных обстоятельств президент направил 11 апреля послание Конгрессу, в котором заявил о необходимости интервенции по соображениям гуманности, чтобы силой оружия сдерживать действия как испанцев, так и кубинцев. По его мнению, «право вмешательства может основываться на значительном ущербе, нанесенным внутренней и внешней торговле, предприятиям наших граждан, а также безудержном уничтожении собственности и разграблении острова»34. Ответ законодателей во многом предвосхитил вышедший 17 апреля экстренный выпуск «New York Journal» с заголовком «Война? Конечно!». И действительно, резолюция обеих палат Конгресса, принятая несколькими днями позже, стала основанием для разрыва с Испанией дипломатических отношений, которая первой, еще 23 апреля, объявила о состоянии войны с Вашингтоном. Конгресс США одобрил аналогичный акт 25 апреля, но счел необходимым приурочить его действие задним числом к 21 апреля, приняв во внимание отданный в тот день президентом приказ о блокаде Кубы и наборе волонтеров в армию. Юридически получалось, что США фактически начали вести боевые действия раньше, чем официально объявили войну Испании.

СМИ явились весомым фактором воздействия на правительственные круги. Вряд ли кто-либо из историков сомневается в том, что в основе испано-американской войны лежал комплекс причин, относящихся к внутренним и внешним условиям возникновения конфликта, но какие из них прямо и непосредственно предопределили его начало, предстоит еще уточнить. Вместе с тем очевидно, что если бы в американском общественном мнении средствами массовых коммуникаций не был бы создан образ врага в лице Испании, трудно представить, как в дальнейшем могли развиваться события. В этом отношении деятельность массовой прессы накануне и в ходе испано-американской войны следует признать эффективным опытом манипулирования общественным мнением для своего времени. Не случайно в зарубежной историографии испано-американская война по праву рассматривается в качестве одной из первых информационных («массмедийных») войн в истории США.