В поисках «русской политики»: Вудро Вильсон и интервенция в России (1918–1920)

С.В. Листиков

Листиков Сергей Викторович — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Центра североамериканских исследований. Институт всеобщей истории РАН.

Нынешнее нестабильное, мятущееся состояние человечества воскрешает в памяти времена, вызванные вселенской войной 1914–1918 гг., крушением старого миропорядка, мучительного поиска и обретения нового. И одно из ярких событий этого процесса — попытка силового решения «русского вопроса» западными державами, включая и США, в 1918–1920 гг. Сложная проблема, продолжающая вызывать острые дискуссии исследователей[1]. В самом деле, почему Вильсон, сторонник принципа самоопределения народов, все же 6 июля принял решение об участии США в интервенции? Достаточно ли для его всестороннего объяснения факторов настойчивого давления союзников, положения чехословацкого корпуса и ряда иных причин, о которых справедливо писали многие ученые? А отправив войска в Россию в августе-сентябре 1919 г., почему президент вел себя столь непоследовательно, по существу избрал линию их неучастия в Гражданской войне, а уже полгода спустя высказался за вывод американских солдат из этой страны?

Добавим, что интервенция западных держав в России оказалась вплетенной в глобальные процессы завершения Первой мировой войны, подведения ее итогов в Париже, развития гражданской смуты, поразившей Отечество. Едва ли может удовлетворять и нынешний этап изучения темы интервенции в отечественной историографии. В эйфории надежд на сотрудничество с Западом последних десятилетий она во многих трудах плохо просматривалась. Оказались недооцененными работы ученых советской школы с их плодотворным анализом разных сюжетов русско-американских отношений в 1918—1920 гг.[2]

Нить «русской политики» Вильсон, знавший Россию поверхностно, утратил еще в период существования Временного правительства. Та схема, что Россия быстро израсходует революционный запал после Февральской революции и будет плавно развиваться по образу и подобию западных демократий, не сработала. Вместе с ней уходили и советники, ее продвигавшие: профессор Чикагского университета С. Харпер, предприниматель, филантроп, друг президента Ч. Крейн. А вот новые люди, которым хозяин Белого дома доверял бы полностью, так и не появились. Россия же с весны 1917 г. впадала в хаос и «красную смуту», события были динамичны, информация о них содержала немало ложного. Зыбкая почва для принятия внешнеполитических решений. Вильсону оставалось следить за событиями в России, на развитие которых он повлиять не мог[3]. Все это объясняет, почему на «русском направлении» Вильсон колебался, нередко искал корректировку своему курсу.

После свержения Временного правительства идею силового вмешательства в «русские дела» вынашивали англичане и французы[4], США инициативной роли не сыграли. Вильсон радикального социального эксперимента большевиков не принял, как и их властного вторжения в дела мировой политики. Прозвучавший из Петрограда призыв к немедленному миру, на деле вылившийся в его сепаратные переговоры с Четверным союзом, опубликование секретных договоров, доведение идеи самоопределения народов до крайнего смысла — «вплоть до отделения» — были для президента неприемлемы[5]. Да и от идеи «мировой революции» в условиях нараставшей социальной напряженности веяло агрессивностью[6]. С другой стороны, большевики были непонятны. За их успехом чувствовались воля лидеров, немалая поддержка социальных низов, веками жестоко угнетавшихся властью, а потому избравших крайние формы протеста. И в Европе великие революции проходили свой «якобинский» этап.

С учетом многих «за» и «против», среди входивших в окружение президента влиятельных политиков, советников по «русской проблеме» единого мнения не наблюдалось. И все же большинство: госсекретарь Р. Лансинг, личный секретарь президента Дж. Тэмелти, работник Русского отдела госдепа Б. Майлз, посол США в России Д. Фрэнсис и консул в Москве М. Саммерс, посол России в США Б.А. Бахметев настраивали Вильсона занять твердую антибольшевистскую позицию и призывали поддержать противников нового порядка в России, не верили, что Ленин и его партия долго удержатся у власти. Иное мнение, что леворадикалы в России стали грозной силой и победить с ними будет сложно, звучало куда реже — от главы миссии Красного Креста в России У.Б. Томпсона, известного журналиста Л. Колкорда. Иногда сходные мысли высказывал и Э. Хауз.

Слушая противоречивые мнения, Вильсона в конце 1917 — первые месяцы 1918 гг. колебался, решительных действий на «русском направлении» не предпринимал. Идею неформальных контактов с большевиками он поддержал. Но враждебным им центрам силы Вашингтон благоволил больше, в конце 1917 г. осторожно попытавшись финансировать (через англичан) силы генералов М.В. Алексеева и А.М. Каледина на Юге России[7].

И об интервенции Белый дом размышлял всерьез. Успех переговоров в Брест-Литовске грозил как минимум затягиванием войны и большими потерями США и союзников[8]. Прекратив боевые действия и вступив на путь достижения сепаратного мира, Россия фактически превращалась в объект острой схватки за влияние в ней между Четверным союзом, с одной стороны, и странами антигерманской коалиции — с другой. Думается, Вильсону и его ближайшему окружению большевики все чаще виделись не самостоятельной, а управляемой извне силой. В конце декабря 1917 г. Э. Хауз в беседе с С. Спринг-Райсом не случайно высказал то печальное мнение, что Россию можно было рассматривать как «германскую колонию — если не случится каких-либо радикальных перемен»[9].

Чтобы противодействовать германскому вызову в России, ее народу, как считали в Вашингтоне, уже сделавшему выбор весной 1917 г. в пользу демократии, следовало оказать помощь. Эта мысль нашла весьма ясное выражение в пункте 6-м. знаменитых «14 пунктов» от 8 января 1918 г. Вильсон предполагал гарантировать России «самое лучшее и свободное содействие со стороны других наций в деле получения полной беспристрастной возможности принять независимое решение относительного собственного политического развития и национальной политики»[10].

Последовавшие в России ужесточение большевистской диктатуры и разгон Учредительного собрания, ратификация Брестского мира 15 марта 1918 г., давление союзников, казавшееся реальным развитие германской интриги на Севере и Востоке России (угроза чехословацкому корпусу, необходимость охраны союзных складов и Транссибирской магистрали) подтолкнули Вашингтон 6 июля присоединиться к интервенции. Острие ее было направлено против «узурпаторов власти» — большевиков, которых Вильсон едва ли считал выразителями воли большинства русского народа[11], скорее полагал носителями чуждой ему леворадикальной идеи, нарушившими обязательства России перед партнерами по антигерманской коалиции. Но в обосновании решения об участии США в интервенции у Вильсона антибольшевистская направленность ее была спрятана за расплывчатыми фразами о необходимости оказать помощь чехословакам, а также русским в деле их организации для самозащиты[12] — как подразумевалось, против германской интриги.

Сомнения президента, расплывчатость формулировок, при которых дипломатично не был назван главный противник, можно понять. Высшие военные (генерал Т. Блисс, военный министр Н. Бейкер) требовали не распылять силы армии, влезая в Россию, а использовать их целиком для победы над Германией. Только в целях решения этой главной задачи, в этих временных рамках Вильсон мог рассчитывать на поддержку экспедиции в Россию американскими обществом и правящей элитой. Правовые основания для силового вмешательства отсутствовали, США и Россия в состоянии войны не находились. И, самое главное, летом 1918 г. было непонятно: куда, в условиях нараставших кровавой смуты, иноземного военного вмешательства[13] повернет русский народ? Логично было предположить, что он выступит против большевиков на стороне незаконно, насилием отрешенных ими в ноябре 1917 г. от власти сил. Но воспользуются ли русские шансом «самоопределиться» именно в таком ключе, или изберут другой путь, на момент приобщения США к интервенционистским силам оставалось неясным.

Пребывая в сомнениях, Вильсон принял интервенцию как неизбежное зло и собирался действовать в России осторожно. Думается, он изначально определил для себя ту грань, за которую переступать не собирался. Делать работу за русских, устранять леворадикальный режим сами американцы не намерены. Их вмешательство должно было стать тем внешним толчком, который придаст русским силу преодолеть порожденное испытаниями и потерями войны оцепенение, вдохнет в них силу свергнуть большевиков. Для придания этого импульса антибольшевистским силам США могли направить небольшой контингент войск (для выполнения вспомогательных функций — охраны транспортных путей, станций, мостов и других значимых объектов в тылу), оказать посильную экономическую, политико-дипломатическую, моральную, гуманитарную поддержку.

И все же масштабы помощи США антибольшевистским силам, особенно на Востоке России, нельзя и преуменьшать. Осуществлялись поставки оружия, военного снаряжения, железнодорожного оборудования, одежды, обуви и многого другого. Прибывавшие с августа-сентября 1918 г. солдаты Американского экспедиционного корпуса, численность которого достигла 8,7 тыс. человек, участвовали в охране железных дорог, а крупный инженер Дж. Стивенс и полковник Дж. Эмерсон во главе трех сотен специалистов (Русский железнодорожный корпус) решали задачу улучшения работы транспорта. Активно поддерживал Омское правительство Американский Красный Крест под началом Р. Тойслера, выделивший одежду, медикаменты, оборудование для госпиталей на 20 млн долл. Попытки оздоровления тыла включали и такие мероприятия, как проведение денежной реформы, развитие торгово-экономических отношений с кооперативами Сибири (через созданное Русское бюро при Военно-торговом управлении В. Мак-Кормика капиталом в 5 млн долл.). Осуществить начинания помешали хаотическое состояние экономики региона, коррупция властей, слабость правовой базы оказания помощи Омскому правительству со стороны США, несогласованность действий американцев с деятельностью европейских союзников[14].

По-разному видели европейские и американские участники интервенции проблему будущего обустройства России. Поддерживая оппозиционные Москве правительства и республики, особенно на окраинах бывшей империи, многие английские политики искали пути ослабления будущей России — прежде всего за счет ее расчленения. В. Вильсон, Р. Лансинг, наоборот, надеялись, что очаги сопротивления большевикам по всей стране сольются в общенациональное движение, Россия возродится либеральной и нерасчлененной[15].

Определив параметры участия США в интервенции, Вильсон их выдерживал. В сентябре 1918 г. американские войска появились на Севере России, их численность превысила 5 тыс. человек. Но когда под общим британским командованием (генерал-майор Ф. Пул, с октября 1918 г. — генерал-майор Э. Айронсайд) их попытались втянуть в бои с красными, Вашингтон решительно запротестовал. Солдат отвели в тыл. Потери американцев на Севере России составили несколько сот человек (цифры разнятся). В июне 1919 г. войска были выведены[16]. На Востоке России линия Белого дома на неучастие в «русской смуте» неуклонно выдерживалась генералом У. Гревсом. По данным госдепа на сентябрь 1919 г., безвозвратные потери в Сибири с 15 августа 1918 г. за год с лишним не превысили 130 человек. Позиция У. Гревса не устраивала требовавших более решительных действий союзников, а также нередко демонстрировавших военным США открытую враждебность русских белых[17].

С их вождями у американцев отношения не сложились. Приемлемые для Вашингтона русские умеренные социалисты в условиях Гражданской войны и на политической сцене оказались отодвинутыми на задний план консервативными деятелями кадетского лагеря и бывшими царскими военными. А они вызывали порицание американцев жестокостью ведения войны, нередко распространявшейся и на мирное население, реакционностью взглядов, заставлявших подозревать «русских партнеров» в стремлении воссоздать Россию дореволюционную, авторитарную[18].

Даже успехи белых не склонили Вильсона разорвать дистанцию и с ними сблизиться. Можно вспомнить удачно начатое в марте 1919 г. наступление Колчака, у многих на Западе пробудившее надежды на победу антибольшевистских сил; острые дискуссии в Париже в мае-июне по поводу признания Омского правительства, так и не состоявшегося. И причиной стало не только покинувшее белые войска переменчивое воинское счастье. Но и неверие лидеров западных держав, и Вильсона в их числе, в готовность Колчака обустроить будущую Россию на демократических началах, включая и решение острейшей национальной проблемы[19].

На момент завершения Первой мировой войны разница между «белыми» и «красными» для Вильсона во многом стерлась. Об этом он прямо скажет в Париже уже 16 января, так объяснив нежелание американских солдат сражаться в России: они не хотят реставрации старого порядка, более ужасного, чем власть большевиков. А за неделю до этого, 9 января в письме Р. Лансингу В. Вильсон дал понять, что принял важное решение и интервенцию пора прекращать. Никому не удастся вовлечь американцев, писал президент, «воевать против народа, с которым США находятся в состоянии мира и чьи отношения США пытаются уладить»[20].

К этому решению Вильсона подталкивали набиравшее в США силу движение за вывод войск из России, отсутствие разумного объяснения и правового обоснования их дальнейшего пребывания в этой стране. Наконец, настроения правящих элит стран-победительниц. Изнуренные Первой мировой войной, они не готовы были начать новую против большевизма[21]. А потому Вильсон в Париже в январе-марте отверг попытки наиболее ретивых радетелей развития интервенции — маршала Ф. Фоша, британского военного министра У. Черчилля вдохнуть в нее новые силы[22].

Вильсон ищет альтернативу. Понимая, что большевики все крепче держатся в седле, он пытается завязать с ними диалог (Принкипский проект, миссия У. Буллита). Однако найти таким путем ответ на почти неразрешимый вопрос: как прекратить внутреннюю междоусобицу в России, президенту не удалось[23].

Оставался последний вариант: окружить «Советы» поясом враждебных им государств и правительств. Двадцать пятого марта президент предложил оставить русских «вариться в собственном соку, пока обстоятельства не сделают их умнее», при этом лишив большевиков возможность нести революцию на штыках другим народам[24]. А вот с распространением радикальных идей, считал Вильсон, армиями бороться бесполезно. Здесь нужна гибкая социальная политика, чтобы устранить питательную почву большевизма — недовольство народов.

Поддержав франко-английскую идею «окружения» Советов или создания «санитарного кордона» вокруг них, Вильсон фактически признал, что обстоятельства позволили нащупать только вариант временного решения «русского вопроса». Его дальнейшую разработку, в ряду других сложнейших международных проблем, президент связывал с Лигой Наций и участием в ней США. А потому столь яростно сражался в своей стране с выступавшей против них изоляционистской оппозицией. Перенапряжение сил сказалось, 2 октября президента сразил инсульт, во многом лишив действия США в мировых делах, включая и «русское направление», вильсоновской направляющей мысли.

После неудачи наступления Колчака, наблюдая за неуспехом последовавшего летом-осенью 1919 г. «похода на Москву» армий А.И. Деникина, американцы начали сворачивать участие в интервенции. Хотя делали это постепенно, с учетом возможных негативных последствий. Войска Колчака еще огрызались (удачные действия в сентябре 1919 г.). Среди американских военных и дипломатов было немало сторонников более решительной помощи Омскому правительству (например, посол США в Японии Р. Моррис). Вильсон чувствовал моральную ответственность за судьбу участвовавших в антибольшевистской борьбе русских — военных и гражданских, которых поражение обрекало на страшные репрессии. Успех укрепил бы большевистский режим, повысил его авторитет и в России, и вне ее, придав новый импульс распространению идей мировой революции. Без американской сдержки Япония обретала свободу рук для экспансии на Востоке России.

США уступали приоритет в решении «русской проблемы» европейским союзникам. А у них антибольшевистская составляющая интервенции все явственнее отступала на задний план. Поскольку шансы на победу белых сил в последние месяцы 1919 г. решительно упали, у англичан проявлялось желание продлением кровавой смуты в России ее ослабить. У. Черчилль в конце 1919 г. почти открыто признал: «Можно подумать, что мы стремимся просто продлить эту войну, помогая обеим сторонам одновременно сражаться друг с другом»[25].

Американцы бесславно покинули Восток России к апрелю 1920 г. Р. Лансинг уже в январе в послании Дж. Кеннану назвал главную причину неудачи: «Русские решительно отказались сплотиться вокруг Колчака. В чем тут причина, я этого не знаю. Либо им не хватает патриотизма, либо они не доверяют Колчаку или его правительству. Во всяком случае, представляемое им движение потерпело крах, как только чехословаки отказались воевать на его стороне. Нашему правительству в этих условиях не оставалось ничего другого, кроме отзыва своих войск из Сибири…»[26] Среди западных политиков немногие готовы были проявить волю и идти в кровавой борьбе с большевизмом до конца — до его физического искоренения. Таким был У. Черчилль, на заседании военного кабинета 31 декабря 1918 г. заявивший: если сами русские не захотят уничтожить большевизм и восстановить демократическое правительство, то следует сделать работу за них, использовав силу[27].

Как нам видится, Вильсон проиграл партию уже в дебюте, изначально сомневаясь в целесообразности и успехе интервенции. Позднее, в ноябре 1920 г., президент признал выбор «хирургического метода» решения «русского вопроса» ошибочным. Поскольку торжество большевизма в России стало следствием созданных мировой войной экстремальных условий, а силовое вмешательство западных держав продлило существование этой комфортной для него среды обитания и развития. «У меня такое чувство, что большевизм давно выгорел бы, если бы его оставили в покое», — резюмировал президент[28].

Услышать бы Вильсону стенания белых русских, не только тяжело переживавших свои военные поражения и трагедию Отечества, но и предрекавших Западу неизбежную расплату за недооценку страшной угрозы, которую укоренившийся большевизм нес народам мира. А потому известная поэтесса и писательница З. Гиппиус считала интервенцию не «вмешательством во внутренние дела России», а «жестом самосохранения» Запада[29].

И все же из неудачи интервенции были извлечены те принципы «русской политики», которые прозвучали в ноте государственного секретаря Б. Колби от 10 августа 1920 г. и которые демократическая администрация В. Вильсона как бы завещала своим преемникам: не признавать Советское правительство, соблюдать принцип территориальной целостности Российского государства, хранить моральное обязательство защищать интересы попавшего в беду партнера и верить в способность русского народа избавиться от власти большевиков[30].

Для США интервенция в России в период потрясшей ее внутренней смуты все же стала неудачным опытом решения локальной задачи ограниченными силами. Его легко компенсировали обретенные заокеанской республикой в мировой войне мощь и влияние. А потому значимость «русской экспедиции» американское общество могло позволить себе недооценить. И оставить разбирать ее детально ученым, и сегодня не утратившим творческого запала в изучении различных ее аспектов.

А вот для судеб Отечества период Гражданской войны и интервенции, когда в обществе рождались и укоренялись представления о «красной крепости», победоносно выстоявшей в борьбе с сонмом внутренних и внешних противников, а западные демократии обретали все черты коварного врага, имели последствия самые глубокие и длительные – на десятилетия. Причем реальность переплеталась с мифом. Что ни говори, а интервенция западных держав, присутствие их войск на чужой территории, сопряженные с поддержкой белых сил, кровь и жестокость, грабеж природных богатств страны были фактом. А потерпевшие поражение белые русские политики и генералы, которые пользовались помощью алчных иноземцев, не могли на многие годы не заработать негативной репутации пособников «западных империалистов», глубоко чуждых интересам русского народа и Отечества. Большевики же, наоборот, обретали ореол защитников национальных интересов. И это признавали даже их ярые противники. Русский посол в Париже В.А. Маклаков размышлял весной 1918 г. над тем, почему лидеры западных демократий не испытывали непримиримой вражды к большевикам. И вынужден был признать: в союзных странах и США сложилось мнение, «что они почти одни защищают интересы России, тогда как умеренные элементы трусливы и бессильны»[31].