Уроки истории: колониальная политика Великобритании и стратегия контрпартизанской борьбы США во второй половине XX – начале XXI вв.

С.Г. Малкин

Малкин Станислав Геннадьевич — доктор исторических наук, доцент, заведующий кафедрой всеобщей истории, права и методики обучения. Самарский государственный социально-педагогический университет.

В среде военно-политической и интеллектуальной элиты США Британская империя сегодня пользуется повышенным интересом[1]. Это обстоятельство, любопытное в академическом плане и весьма примечательное с точки зрения актуального политического анализа, связано с тем, что нынешнее положение Америки напоминает некоторым аналитикам и комментаторам (склонным порой полагать, что США – супердержава однополярного мира) ситуацию, в которой (как им представляется) оказалась Великобритания в пору ее расцвета и могущества в конце XIX – первой трети XX вв.[2] Кроме того, живой интерес к ее колониальному прошлому обусловлен тем, что британский опыт имперского строительства – по крайней мере, на взгляд аналитиков – исторически релевантен американскому военно-политическому присутствию как в Афганистане (с 2001 г.), так и в Ираке (с 2003 г.)[3].

В этой связи необходимо отметить, что в действительности историки, политологи и журналисты лишь подхватили этот тренд в начале XXI в. Первоначально, в 1960-е гг., он отражал сугубо прагматичный военный интерес, вызванный попытками Пентагона применить во Вьетнаме британский опыт борьбы с «коммунистическим подпольем» в Малайе. Таким образом, в 1960-е гг. речь шла о рождении особого интереса к контрпартизанской борьбе, в том числе и к британскому колониальному опыту в этом вопросе. В результате дискуссия по этому колониальному в своей основе вопросу теперь ведется на самых разных уровнях – от развернутых статей в популярных средствах массовой информации до аналитических докладов «фабрик мысли», сотрудничающих с Государственным департаментом США и Пентагоном. Примером смыкания границ различных уровней обсуждения роли колониального наследия Великобритании во внешней политике США служат работы Сета Дж. Джонса, штатного аналитика корпорации РЭНД, чья широко известная монография «На кладбище империй: война США в Афганистане» (2009 г., переведена на русский язык в 2013 г.) написана на основе аналитических докладов, составленных им во время работы в корпорации в 2003–2009 гг.[4]

Если участники этой дискуссии правы хотя бы отчасти, то, возможно, самое ценное наследство, доставшееся «Американской империи» от Британской, – огромный управленческий опыт. Теоретики «антиповстанческих операций» в Малайе, Кении, Адене и других колониальных владениях рассыпавшейся после Второй мировой войны Британской империи не только были практиками контрпартизанской борьбы, но и имели в этом качестве прямое отношение к принятию решений по урегулированию локальных конфликтов, сопровождавших процесс деколонизации в странах «третьего мира». Эта же связь между властью и знанием в организации контрпартизанской борьбы характерна и для «гуманитарных интервенций» начала XXI в., подтверждая популярный и важный в данном случае тезис о том, что американская политическая наука включена в процесс принятия внешнеполитических решений и военно-стратегического планирования (в особенности усилиями гражданских и военных аналитиков на государственной службе).

Таким образом, спрягая колониальный опыт Великобритании и стратегическое мышление, эти «классики» литературы по «антиповстанческим операциям», по сути, намечали один из способов «передачи власти» от глобальной империи к супердержаве в бывших (не только британских) колониях в эпоху «холодной войны». Имея в виду ренессанс этих идей полвека спустя, мы можем поставить вопрос о роли этих специалистов – как тогда, так и сейчас – в определении вектора внешней политики США уже в эпоху «войны с терроризмом» в странах того же «третьего мира» (некоторые из которых, как порой утверждают, отпали от «империи зла» лишь для того, чтобы стать «осью зла»)[5].

Основной вопрос звучит в данном случае так: является ли (и до какой степени) «Pax Britannica» своеобразным прототипом «Pax Americana» с точки зрения проекции силы в глобальном масштабе на взгляд американских аналитиков? И как получилось, что, обладая информацией из теории «антиповстанческих операций», США проиграли войну во Вьетнаме и не достигли поставленных (заявленных) целей в Ираке и Афганистане к моменту официального вывода войск из этих стран?

Один из важнейших аспектов того, что аналитики считают британской стратегией контрпартизанской борьбы, – минимальное использование вооруженных сил (главным образом для поддержки действий гражданских властей в рамках политики умиротворения)[6]. Принцип «минимума силы», кроме того, тесно связан с двумя другими – взаимодействием военных и гражданских властей и соблюдением законности (юридических процедур) при проведении «антиповстанческих операций». Между тем, во Вьетнаме миссию британских советников во главе с сэром Робертом Томпсоном, отстаивавшую именно эти идеи, свернули в 1965 г., а основную ставку, как известно, сделали на то, чтобы «найти и уничтожить» как можно больше живой силы Вьетконга и армии Северного Вьетнама[7].

В начале XXI в., в связи с военными кампаниями США в Афганистане и Ираке, стратегическое мышление американских военных явило большее разнообразие оценок этого краеугольного принципа контрпартизанской борьбы на британский лад (на взгляд его апологетов): от стратегии «масляного пятна» генерала Дэвида Петреуса, изложенной в новом полевом уставе «FM 3-24» (неоклассический подход к «антиповстанческим операциям»), до предложений увеличить численность воинского контингента США только в Ираке до полумиллиона человек и открытых утверждений (на грани разочарования в колониальном опыте Лондона) о том, что британцы в действительности далеко не всегда сами следовали принципу «минимума силы» в своей колониальной и окраинной политике[8].

В этой связи правительственные и независимые эксперты в последнее время все чаще обращают внимание на то, что в своей колониальной политике в ситуации кризиса Лондон реагировал решительно. Так, общая численность британских войск на Ближнем Востоке и в Закавказье к августу 1919 г. составляла 225 тыс. чел., 95 тыс. британских военнослужащих находилось в Египте и 60 тыс. – в Ираке. Еще до 40 тыс. солдат и офицеров в 1919–1921 гг. находилось в Ирландии, чтобы удержать ее в составе королевства и погасить пожар гражданской войны. Государственной казне военные расходы только в 1919–1920 финансовом году обошлись в 18 млн ф.ст. В январе 1920 г. кабинет Дэвида Ллойд-Джорджа утвердил государственный бюджет с дефицитом в 473 млн ф.ст. Только на подавление восстания арабских племен в Месопотамии в 1920 г. власти потратили до 60 млн ф.ст. – в разы больше, чем на подготовку восстания шейха Мекки Хусейна с участием Лоуренса Аравийского.

На самом деле в кризисных ситуациях британское колониальное правление часто было прямым (в Малайе эту проблему решили через слияние функций военной и гражданской властей в руках сэра Джерарда Темплера; пост «проконсула» с такими же полномочиями Роберт Томпсон предлагал учредить и во Вьетнаме), а обращение к собственному опыту – не всегда таким последовательным, каким оно предстает в трудах британских «классиков» жанра литературы об «антиповстанческих операциях» и их апологетов на обоих берегах Атлантики. Так, свой ирландский и палестинский опыт межвоенной поры по обеспечению безопасности и восстановлению порядка британцы попросту проигнорировали после 1945 г. (несмотря на аналогичные проблемы сначала в Палестине, а потом и в Северной Ирландии), хотя и составили подробное описание обеих кампаний[9].

С другой стороны – вне зависимости от того, принимался ли приобретаемый опыт в расчет в дальнейшем, – выступление британской армии в качестве колониального института (не только инструмента по проведению «антиповстанческих операций») было часто связано с формированием «архивов» колониального знания об окраинах империи и участием в социальной инженерии («умиротворение» и «цивилизация»), не характерном для армии США, но декларируемом при помощи таких эвфемизмов, как «демократия» и «либерализм», в Юго-Восточной и Средней Азии и на Ближнем Востоке. Соответственно Лондон, в отличие от Вашингтона, решал проблемы умиротворения окраин, используя саму империю, содействуя переселению мятежного населения и рекрутированию его представителей в армию (что также часто означало переселение, но, кроме того, еще и активное сотрудничество с представителями местных элит).

При этом «успех» британцев в эпоху Нового времени во многом связан с тем, что они далеко не всегда имели дело с национально-освободительными движениями (в отличие от США в 1960-е гг.), а когда столкнулись с ними, то далеко не всегда могли их сдержать. Первый в XX в. и весьма показательный пример – отделение Ирландии (кроме Ольстера) в результате гражданской (и как раз партизанской) войны 1919–1921 гг.[10] При этом нужно вспомнить и более ранний пример – отпадение американских колоний во второй половине XVIII в., подкрепленное идеей о независимости «политической нации» от Лондона (не случайно политика британской армии по «умиротворению» американских колоний в это время является первым примером британского колониального опыта, изучаемого курсантами Военного колледжа армии США в Карлайле[11]).

Но насколько в таком случае британский опыт уникален и/или воспроизводим, особенно если учесть, что Лондон не смог использовать малайский опыт успешно в Северной Ирландии во время «беспорядков» 1968–1998 гг., как и опыт контрпартизанской борьбы в целом – на юге Ирака в рамках военной миссии в 2003–2009 гг. (последний британский солдат покинул Ирак в 2011 г.)[12]? Исторический анализ показывает, что речь идет о попытках воспроизвести такую версию британского колониального опыта, которой на самом деле не было. В этой попытке выдать желаемое за действительное военные и гражданские аналитики (как в США, так и в Великобритании) говорили и говорят об уроках, которые хотели бы выучить, но которые в их интерпретации предстают в качестве идеальной модели и поэтому далеко не во всем соответствуют исторической истине[13].

Анализ места и роли британского колониального опыта в стратегическом мышлении в США после 1945 г. показывает, что, несмотря на проблемы с эффективной организацией контрпартизанской борьбы, с которыми армия США сталкивается, начиная с 1960-х гг., колониальный опыт Великобритании как таковой по-прежнему является предметом активного обсуждения в военной и академической среде США – как исторический пример, из которого можно извлечь уроки для будущего (вне зависимости от того, преподносят ли аналитики этот пример как позитивный, негативный или в принципе не воспроизводимый в начале XXI в.)[14]. Это обстоятельство, в свою очередь, свидетельствует о дефиците стратегии, коль скоро – несмотря на претензии к содержательной части – аналитические рамки восприятия актуального исторического опыта сохраняются (колониальная история европейских держав).

Все вышесказанное позволяет сделать ряд взаимоисключающих выводов. Либо американские генералы за полвека так и не определились с отношением к «британскому пути» контрпартизанской борьбы, что на фоне интереса к этой проблематике кажется странным, но вполне вероятным, имея в виду ревизию представлений об «антиповстанческих операциях» британцев, характерную для стратегической мысли США в последнее время.

Либо военные по-прежнему видят подлинный смысл дискуссий на эту тему скорее в пропагандистской составляющей, на деле более полагаясь на военную мощь. Такое мнение разделяют не только представители той части американского антропологического сообщества, которая резко критикует сотрудничество своих коллег с Пентагоном в «ремесленной мастерской империи» под руководством М. МакФэйт, но и представители академического аналитического сообщества, хотя их оппоненты в этой же среде не без оснований указывают на достаточно разнообразный опыт США в области социальной инженерии в странах «третьего мира»[15].

Либо сама попытка перенять колониальный опыт британцев заведомо обречена на провал в силу принципиальных отличий во внешней политике Лондона (в эпоху «Pax Britannica») и Вашингтона (в век «Pax Americana»): претендуя на статус супердержавы, США сторонятся ответственности формальной империи, которая предполагает участие в масштабных и длительных переменах социально-экономического и политического характера в странах присутствия, т.е. установление прямого контроля над ними в той форме, которая в настоящее время выглядит политически совершенно некорректно, – в форме империи.