Вашингтон и Берлин в августе 1914 – апреле 1917 гг. (к вопросу о характере американского нейтралитета в годы Первой мировой войны)

В.К. Шацилло

Шацилло Вячеслав Корнельевич — доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Центра «ХХ век: социально-политические и экономические проблемы». Институт всеобщей истории РАН.

Год 1917-й был знаковым как применительно ко всему XX в., так и по отношению к Первой мировой войне. Два события, произошедшие в тот год, самым кардинальным образом изменили картину прежнего миропорядка.

Главным событием из этого ряда была череда революций в России, которая, что касается Первой мировой войны, привела к военному поражению России и ликвидации Восточного и Кавказского фронтов.

Важнейшим событием, произошедшим в 1917 г., которому в нашей историографии уделялось значительно меньше внимания, было вступление в апреле в Великую войну США на стороне Антанты. Как бы ни относиться к оценке военного потенциала Соединенных Штатов тех лет, можно с уверенностью сказать, что им в достаточно короткие сроки удалось полностью компенсировать выпавшую из антигерманского ансамбля большевистскую Россию. В апреле 1917 г. даже самым отпетым милитаристам в военно-политической верхушке Берлина стало ясно, что с этих пор вопрос может стоять не об их триумфальной победе, а только о капитуляции на более или менее достойных условиях.

Тема вступления США в Первую мировую войну вообще и истории германо-американских отношений в августе 1914 — апреле 1917 гг. в частности не очень часто, но, тем не менее, звучала в отечественной историографии. Однако она, как и многие другие аспекты истории американской внешней политики, была крайне политизирована и, на наш взгляд, требует серьезного переосмысления.

Как известно, ранняя советская историография возложила всю вину за развязывание мировой бойни на царскую Россию, в чуть меньшей степени на Англию и практически полностью обеляла кайзеровскую Германию. В полном соответствии с этой концепцией, «сталинский Геродот» М.Н. Покровский полагал, что Вашингтон накануне и в годы войны находился в прямой зависимости от Лондона и «сопротивляться ловкому и нахальному Джон Булю не мог — просто уменья не хватало — и давал себя использовать то тут, то там, являясь своего рода эксплоатируемой стороной почти везде». При этом сам Покровский полагал, что американский президент В. Вильсон, якобы, всей душой склонялся к тайной поддержке Второго рейха: «Явный перевес Англии над Соединенными Штатами в Южной Америке вынуждал искать противовеса. Союзник Англии, Штаты, не желали полного и окончательного разгрома Германии: если этот разгром осуществился, это было неудачей политики Вильсона»[1]. Однако тезис о Соединенных Штатах как марионетке Лондона не получил широкого распространения в отечественной исторической науке даже в период полного господства в советской историографии приверженцев «школы Покровского».

В годы Второй мировой войны советские историки вспомнили о былом эффективном военно-экономическом и политическом сотрудничестве России и США в борьбе против общего врага — германского милитаризма, стремившегося поставить под свой контроль всю Европу и насадить в Старом Свете прусские порядки. Однако, как правило, эти работы написаны весьма поверхностно и были призваны напомнить советским людям в тяжелые военные годы о том, что они не одни в борьбе с сильным и коварным противником, а союз русских с англичанами и американцами имеет давние исторические корни.

Но зато позднее, в годы «холодной войны», Белый дом стал представляться отечественным авторам уже в качестве главного закулисного инициатора Первой мировой войны, который сам дергал за ниточки своих европейских марионеток. По поводу и без повода цитировались соответствующие слова Ленина о том, что на каждом долларе «ком крови» жертв мировой войны. «Правительство США<...> проявило значительную активность в деле разжигания мировой войны», — писалось в работах советских историков тех лет. И далее: «Пацифистская фразеология Вильсона прикрывала проводимую Соединенными Штатами политику затягивания войны и захвата тем временем позиций своих империалистических соперников в странах Латинской Америке, а также подготовку условий для будущего экономического закабаления Европы и Азии»[2]. Слово «нейтралитет» применительно к внешней политике США отныне полагалось обязательно брать в кавычки[3].

Более взвешенные работы по интересующей нас тематике в нашей стране стали появляться только в конце прошлого века[4]. Однако отечественные историки, как правило, не располагали в достаточной мере немецкими и американскими архивными материалами, которые позволили бы прийти к более аргументированной оценке внешней политики США по вопросу о вступлении в войну вообще и особенностей политики Белого дома в отношении Берлина в частности.

Анализируя историю американо-германских отношений в период от начала Первой мировой войны и до вступления в нее США, на основании самых разнообразных документов, можно прийти к выводу, что они прошли несколько стадий. Причем на всех этих стадиях определяющими в двусторонних отношениях, на наш взгляд, были два фактора — это стремление американского президента стать посредником в европейском конфликте и подводная война германского флота. На первой стадии с августа 1914 г. по май 1915 г. Вашингтон исправно пытался играть роль «честного брокера», равноудаленного от всех воюющих держав. Белый дом в первые дни войны ясно заявил о своем строгом нейтралитете. Еще через две недели президент Вильсон несколько конкретизировал свое заявление, подчеркнув, что Соединенные Штаты должны быть нейтральными «на словах и деле», «беспристрастными в мыслях, так же как и в поступках, избегать поведения, которое может быть истолковано как поддержка одной стороны в ее борьбе против другой»[5].

Собственно, в Вашингтоне в августе 1914 г. мало кто был заинтересован в быстрой и решительной победе какого-либо одного из противников. В случае победы Центральных держав не только установилась бы безраздельная гегемония Берлина на всем европейском континенте, но американцы получили бы реального и сильного противника в странах Центральной и Южной Америки, регионе, наиболее чувствительном для США. Если бы решительно победила Антанта, то больше всего, по мнению Белого дома, выиграли бы Россия и Франция — с первой у Белого дома уже десять лет как были весьма натянутые отношения, да и тесный союз с Францией в те годы не был приоритетной внешнеполитической задачей.

Что же касается Берлина, то его политическое руководство вполне устраивал провозглашенный американским президентом нейтралитет, о чем на берегах р. Шпрее и было официально объявлено. Более того, в знак полного доверия Вашингтону, Германия попросила Белый дом представлять ее интересы в столицах воюющих против Второго рейха держав – Лондоне, Париже и Петрограде. И надо отметить, что американские дипломаты в Европе честно исполняли возложенную на них миссию, защищая в первую очередь интересы попавших в плен германских солдат и офицеров[6]. Впрочем, и немецкая сторона подчеркнуто охотно выполняла все просьбы американского посольства в Берлине, связанные с судьбой и имуществом застрявших в полыхающей Европе граждан США[7].

В первые недели войны главной задачей германских стратегов было провести в жизнь «план Шлиффена» и молниеносно разгромить противников на полях сражений. До далекой заокеанской державы в Берлине мало кому было дело. Об официальной позиции Германии свидетельствуют инструкции, данные 12 сентября 1914 г. канцлером Т. Бетманом-Гольвегом германским дипломатам. В них он подчеркнул, что считает неприемлемыми любые попытки посредничества со стороны третьей стороны, возможно только рассмотрение предложений от непосредственных противников[8]. Он же через несколько дней прямо заявил американскому послу в Берлине Дж. Джерарду: «Если мы сейчас примем предложение Америки о посредничестве, то это будет понято нашими врагами как признак слабости и совсем не понято нашим народом»[9].

Однако к концу 1914 г. после провала блицкрига в глазах германского военно-политического командования Соединенные Штаты стали принимать несколько другое измерение. После окончательного краха «плана Шлиффена» в Берлине стали осознавать, что их шансы выиграть затяжную войну на истощение против обладающих огромными ресурсами Британской и Российской империй весьма призрачны. Это заставило немцев, с одной стороны, искать пути к достижению сепаратного мира с Россией, а с другой — поощрять своего посла в Вашингтоне графа И. Берншторфа на переговоры о мирном урегулировании при посредничестве Белого дома. Характерно, что позицию Берлина о целесообразности подобных переговоров полностью поддержал и кайзер Австро-Венгрии Франц Иосиф I[10].

Наглядным свидетельством изменения отношения Берлина к Вашингтону стала телеграмма Государственного секретаря германского внешнеполитического ведомства А. Циммермана советнику Вильсона полковнику Э. Хаузу, датированная 3 декабря 1914 г. В ней немецкий дипломат, рассчитывая на «понимание» американца, писал: «Война была нам навязана нашими врагами, они ведут ее, сосредоточив в своем распоряжении все силы, включая японцев и другие цветные расы. Поэтому мы не можем сделать первый шаг к заключению мира. Положение могло быть иным, если бы такой шаг исходил от другой стороны». При этом Циммерман высоко оценил миротворческие идеи американского президента, озвученные им ранее[11]. Через несколько дней, 17 декабря, следуя инструкциям своего руководства, Берншторф официально предложил Хаузу взять на себя функцию посредника в европейском конфликте и немедленно отправиться с миротворческой миссией в Берлин и Лондон.

Недвусмысленное предложение немцев было воспринято в Белом доме весьма позитивно. Представляется, что именно к концу 1914 г. окончательно оформилась стратегическая внешнеполитическая линия Соединенных Штатов в мировом конфликте. Ее стержнем стало стремление путем лавирования между воюющими державами извлечь максимум экономических и политических выгод. Что касается политических дивидендов, то в активизации своей посреднической миротворческой деятельности президент Вильсон и его команда явно видели прекрасную возможность без кровопролития выйти на первые роли в мировой политике. К 20 декабря 1914 г. дипломатическая активность Вашингтона дала первый положительный результат, и вслед за Берлином на посредничество американской стороны согласилось и британское министерство иностранных дел.

Хауз отбыл в Старый Свет 30 января 1915 г., но пока он совершал свою посредническую миссию в европейских столицах, в Берлине полностью излечились от сиюминутной слабости конца 1914 г. Германский генштаб решил покончить с войной одним ударом, нанеся летом 1915 г. мощный удар по России на Восточном фронте. Предполагалось, что российская армия ничего не сможет противопоставить хорошо налаженной германской военной машине, действующей в тесном контакте с австро-венгерской армией, Петроград быстро запросит мира, а после этого прорвать Западный фронт не составит для рейхсвера большого труда. Нужда в посредниках у немцев пропала, а потому во время встречи с Хаузом в апреле 1915 г. германский глава внешнеполитического ведомства Г. фон Ягов представил изумленному визави свои условия мира. Они предусматривали не только огромные германские территориальные аннексии в Европе — передачу Второму рейху стратегически важных районов Бельгии – Намюра, Льежа и долины р. Маас, а также части Бельгийского Конго, но и уплату Франции огромной репарации. Такие условия были заведомо неприемлемы не только для союзников по Антанте, но и для Белого дома.

Но самым тяжелым ударом по миротворческой деятельности Соединенных Штатов стало потопление 7 мая 1915 г. германской субмариной английского пассажирского судна «Лузитания» со 128 американцами на борту[12]. Это событие вызвало волну протестов в США против варварской тактики германского имперского подводного флота, бесцеремонно топившего все суда, в том числе и пассажирские, направляющиеся в порты Великобритании или Франции.

В результате подобного развития событий в американском внешнеполитическом ведомстве и в администрации президента начал постепенно происходить стратегический поворот в отношении Германии. Он состоял в отходе от прежней позиции равноудаления от обеих воюющих группировок к политике достижения перемирия за счет сближения с Англией и совместного с ней давления на Германию. Наиболее ярким свидетельством этого процесса стало смещение пацифиста и сторонника политики строгого нейтралитета У. Брайана с поста Государственного секретаря и замена его англофилом Р. Лансингом. К лету 1915 г. в Вашингтоне решили, что хотя война в Европе и приняла затяжной характер, находящаяся в блокаде Германия все еще столь сильна, что для того, чтобы впоследствии стать покладистым партнером на переговорах о мире, должна быть сначала поколеблена и «поставлена на свое место». Вместе с тем и полный разгром Берлина для Белого дома в этот период продолжал оставаться нежелательным, ибо крайне запутывал и без того непростой расклад сил на материке, не оставляя Соединенным Штатам в Европе достойного места.

Что же касается Берлина, то его целью в этот период стало удержание Вашингтона от прямого выступления на стороне Антанты при одновременных попытках использовать в собственных интересах миротворческую деятельность президента Вильсона.

Осенью 1915 г. в Белом доме созрела новая миротворческая инициатива. Фактически она касалась только трех вопросов: создания всемирной организации, проблемы сокращения вооружения и претворения в жизнь принципа «свободы морей». Об изменении характера американского нейтралитета свидетельствует тот факт, что этот план был разработан американцами в тесном сотрудничестве с англичанами. В своем письме министру иностранных дел Великобритании сэру Э. Грею полковник Хауз откровенно делился своими мыслями: «Я считаю, что после совещания с вашим правительством я должен отправиться в Берлин и заявить им, что президент намерен приостановить эту разрушительную войну и что США станут на сторону тех, кто согласится на наше предложение… В случае если бы Центральные державы продолжали упорствовать, то, вероятно, нам пришлось бы присоединиться к союзникам и форсировать решение вопроса»[13].

Со своей второй за годы войны миротворческой миссией Хауз прибыл в Лондон в начале января 1916 г., а 26 января оказался в Берлине. События на военных фронтах за минувший год претерпели серьезные изменения и принесли немцам успехи на Восточном фронте. Положение на Западном фронте в начале 1916 г. для немцев также выглядело весьма обнадеживающе, что вызвало активизацию в Германии откровенно милитаристских сил. Таким образом, объективные предпосылки для успеха второй миссии Хауза ухудшились. И хотя как в правительстве Германии, так и в рейхстаге существовали влиятельные политические силы, олицетворяемые, прежде всего, канцлером Т. Бетман-Гольвегом, министром иностранных дел Г. фон Яговым и министром финансов К. Гельферихом, которые полагали, что в случае длительного продолжения войны их стране грозит полное экономическое истощение, а затем и неминуемое военное поражение, они были в явном меньшинстве[14].

По существу Хауз приехал в Берлин без козырей. У него не было сколько-нибудь эффективного воздействия на находившихся в предпобедной эйфории германских политиков и генералов. Он лишь подыгрывал небезызвестному тезису кайзера Вильгельма о недопустимости войны между двумя братскими народами — немцами и англичанами, повторяя, что они тем самым могут лишь обескровить друг друга и дать исторический шанс «чуждым» нациям — русским, японцам и французам. «Я сказал (канцлеру. — В.Ш.), что западная цивилизация развалилась, на всех базарах и во всех мечетях Востока насмехаются над Западом», — вспоминал Хауз[15]. Однако ссылки на близкую гибель западной цивилизации ни на кого не смогли произвести впечатление в берлинских коридорах власти, величие Великой Германии там ценилось превыше всего остального.

Переговоры высокопоставленных немецких политиков и американца практически закончились, когда на прямо поставленный полковником вопрос о возможном мире канцлер изложил свои условия: образование полностью зависимых от Германии Польши и Бельгии, выплата противниками огромной контрибуции и другие совершенно неприемлемые ни для союзников по Антанте, ни для Соединенных Штатов требования[16]. Со времен первой миссии Хауза аппетиты немцев существенно выросли. Полковник покинул Берлин разгневанным. По его мнению, кайзер Вильгельм «спятил», а канцлер «одурманен». «До каких пор такие правители будут существовать где бы то ни было на земном шаре», — в сердцах восклицал советник Вильсона[17].

Думается, что именно после посещения Хаузом Берлина в январе 1916 г. у американцев окончательно исчезли иллюзии относительно того, что они в состоянии сыграть роль миротворца, равноудаленного от обеих сторон. Миссия, которую они стремились выполнить начиная с августа 1914 г., оказалась для них невыполнимой. Провал второй попытки примирения противников утвердил Белый дом в убеждении о том, что немцы хотят решить все свои проблемы не при помощи их посредничества и переговоров с противником, а лишь грубой военной силой.

Таким образом, с февраля 1916 г. американо-германские отношения вступили в третью фазу. Она характеризовалась окончательным размежеванием Вашингтона и Берлина. Необходимо также подчеркнуть, что Белый дом к этому времени оказался настолько экономически и политически связанным с Лондоном, что поражение Антанты нанесло бы ощутимый ущерб геополитическим интересам Соединенных Штатов. Теперь уже ни при каких обстоятельствах Вильсон не мог допустить разгрома союзников по Антанте и установление господства Берлина на всем европейском континенте. Вступление в войну Америки с весны 1916 г. стало только вопросом времени и зависело исключительно от внутриполитических обстоятельств.

Следует особо подчеркнуть, что переход к ярко выраженной проантантской политике Вашингтону существенно облегчил сам Берлин, где правящая верхушка пришла к авантюристическому выводу о том, что Германия все еще настолько сильна, что способна противостоять всему остальному миру, а, значит, не заинтересована ни в каких переговорах. К началу февраля борьба в правящих кругах Германии по поводу способов и методов ведения подводной войны закончилась победой сторонников жесткой линии в этом вопросе. Десятого февраля 1916 г. в Берлине было объявлено, что капитаны кайзеровского подводного флота получили приказ топить без предупреждения все торговые суда союзников. Согласно этому приказу и был потоплен 24 марта в Ламанше невооруженный французский пассажирский пароход «Сассекс», в результате чего погибло более 80 мирных граждан, в основном подданные нейтральных государств, в том числе и США. Это вызвало еще одну бурю негодования во всем мире, а особенно в Соединенных Штатах[18].

США тогда не вступили в войну во многом из-за предстоявших осенью этого года президентских выборов. Вильсон полагал, что пацифистские настроения в стране все еще сильны и его оппоненты смогли бы на этом успешно сыграть. К тому же, по мнению некоторых историков, президент не был полностью удовлетворен позицией союзников по Антанте, которые тогда продолжали опасаться неконтролируемого усиления позиций мощной заокеанской державы на европейском континенте[19]. Так или иначе, но с апреля 1916 г. Вильсон отложил в сторону все планы посредничества и стал готовиться к новым президентским выборам и разработке принципиально новых подходов к разрешению европейского конфликта.

Однако к концу лета — началу осени 1916 г. ситуация в американо-германских отношениях стала претерпевать некоторые изменения. В правящих кругах США начали расти опасения, что пассивно-выжидательная тактика Вильсона в конечном итоге может привести если не к изоляции страны, то к потере авторитета. В Вашингтоне не исключали, что военный спор в Европе может быть решен и без их участия. Это вызвало третью попытку активного вовлечения США в европейские дела.

Считается, что непосредственным толчком для новой мирной инициативы Белого дома послужило интервью одного из лидеров Великобритании Д. Ллойд Джорджа, которое тот дал американскому корреспонденту. В нем будущий премьер-министр обрушился на «нейтралов» и заявил, что Англия никогда не просила и не будет впредь просить вмешательства в мировой конфликт какой-либо третьей стороны. Ответом Вашингтона стало новое предложение о посредничестве, сделанное Хаузом И. Берншторфу.

На этот раз инициатива американцев попала на благоприятную почву. В сложной военной обстановке: на Восточном фронте Брусиловский прорыв показал, что у русской армии есть еще резервы и она отнюдь не потеряла боеспособность, а на Западе наступление немцев под Верденом превратилось в кровавую и бессмысленную «мясорубку» — при угрозе полного истощения в августе 1916 г. Берлин решил интенсифицировать попытки достижения своих целей при помощи сепаратных переговоров с Россией и тем самым развала Антанты изнутри[20].

Одновременно было принято решение возобновить диалог о посредничестве с Соединенными Штатами.

Первым свидетельством этого стало письмо Г. фон Ягова И. Берншторфу от 15 августа, в котором министр указывал, что хотя «мир по-американски» и не соответствует стратегическим интересам Германии, в данной неблагоприятной военно-политической ситуации мирные предложения, исходящие от мощной нейтральной державы, были бы полезными для страны. Инструкция гласила: «Общие мирные тенденции президента следует всячески поощрять, но конкретные предложения (в том случае, если они для нас неблагоприятны) по возможности отклонять»[21].

Еще через три дня телеграмму И. Берншторфу отправил канцлер. По сути, он подтвердил полученные ранее послом инструкции и уполномочил графа на переговоры с Вильсоном по поводу мирного посредничества президента. Бетман также указал на желательность лишь общих, а не конкретных предложений со стороны Белого дома[22].

Свою лепту в попытке наладить контакты с Белым домом внес и кайзер Вильгельм. Двадцать четвертого сентября он направил меморандум отъезжающему в отпуск на родину послу Дж. Джерарду, в котором написал, что он ждет от Вильсона новых шагов в направлении поиска всеобщего мира. При этом кайзер не забыл «припугнуть американцев возможным возобновлением неограниченной подводной войны» на просторах мирового океана[23].

Во исполнение данных ему указаний 3 октября И. Берншторф встретился с Хаузом. Беседа оказалась безрезультатной, и полковник на этот раз не выказал никакого стремления к посредничеству. Он объяснил послу, что до окончания избирательной кампании в стране ожидать каких-либо новых миротворческих инициатив со стороны Вильсона не следует. Но при этом Хауз совершенно ясно дал понять графу, что «после возобновления подводной войны можно ожидать немедленного разрыва с Соединенными Штатами»[24]. Девятого октября Берншторфа пригласил на аудиенцию в Белый дом сам президент. Он был весьма любезен, но также недвусмысленно предупредил немца о недопустимости возобновления Германией неограниченной подводной войны. В конце беседы Вильсон заявил о своей готовности сразу же после окончания выборов взять инициативу по достижению мира между великими державами в свои руки[25].

Однако пока Вильсон, победив на президентских выборах, обдумывал обустройство нового миропорядка и роли в нем США, 12 декабря канцлер Германии, выступая в рейхстаге, заявил о готовности Центральных держав немедленно начать мирные переговоры. При этом обращение было составлено в таком победоносном духе, что компрометировало даже саму идею равноправных мирных переговоров: «Германия и ее союзники Австро-Венгрия, Болгария и Турция доказали в борьбе свою непреодолимую силу. Они одержали большие победы над своими союзниками, превосходящими их числом и военными материалами»[26]. Чуть позже стали известны и предварительные условия, на которых немцы соглашались сесть за стол переговоров: присоединение ко Второму рейху Литвы и Курляндии, образование вассальной Польши и другие территориальные аннексии за счет Франции и Бельгии, передача немцам значительной части французских и британских колоний. Таким образом, германские аппетиты выросли еще больше, и, главным образом, за счет Российской империи.

Союзники по Антанте встретили предложение немцев с нескрываемым презрением, но и американцы были крайне удивлены и раздосадованы поспешностью германского руководства. Они не без основания полагали, что весь этот демарш сделан исключительно для того, чтобы смазать эффект от намечаемой по их же просьбе инициативы Вильсона[27]. Есть основания полагать, что это был переломный момент в отношениях между Берлином и Вашингтоном. Если до этого в Берлине в отношении США всё же руководствовались позитивной целью — стремлением достичь благоприятного для них мира при помощи американского посредничества, то теперь, после выдвижения своей собственной мирной инициативы, миротворческая деятельность Вашингтона полностью перестала представлять интерес для немцев.

В Берлине добились своего — долгожданная мирная инициатива Вильсона от 18 декабря 1916 г. не получила того эффекта в Европе, на который рассчитывал ее автор. Вину за этот срыв в Белом доме полностью возложили на германскую сторону. К тому же немцы сразу отнеслись к предложению Вильсона крайне негативно. И кайзер, и военная верхушка были твердо уверены, что она была подготовлена в тесном контакте с Англией.

Хочется подчеркнуть, что к концу 1916 г. германская военно-политическая верхушка полностью излечилась от минутной слабости, проявленной ею летом и осенью и связанной с провалом наступательной операции рейхсвера под Верденом на Западном фронте и Брусиловским прорывом русской армии на Восточном. Пал Бухарест, Балканы были под полным контролем Берлина и его союзников, британский флот нес существенные потери от атак субмарин противника, а немецкий сапог продолжал топтать землю Бельгии и Франции. К военному руководству Второго рейха пришел генеральский тандем, отчаянных милитаристов и сторонников победы любой ценой П. Гинденбург и Э. Людендорф. Решительно они поддерживали и неограниченную подводную войну, поверив на слово воинственным заявлениям адмиралов кайзеровского флота о том, что при помощи субмарин они смогут за шесть месяцев «поставить на колени» владычицу морей Британию. А раз так, то и проблема сохранения нейтралитета Соединенных Штатов перестала интересовать этих генералов.

Изменение внешнеполитической линии Германии в конце 1916 г. и отход от прежней тактики «нейтрализации» Америки были связаны и с персональными изменениями в руководстве берлинского внешнеполитического ведомства. Новый его глава А. Циммерман был горячим сторонником генеральского тандема, фактически его ставленником. В сотрудничестве с Белым домом он видел исключительно проявление слабости со стороны Центральных держав и активно призывал к возобновлению германским флотом неограниченной подводной войны. Седьмого января 1917 г. «для личного ознакомления» И. Берншторфу были отправлены предварительно одобренные кайзером инструкции А. Циммермана. Они гласили: «американское посредничество в проведении прямых (подчеркнуто А. Циммерманом. — В.Ш.) мирных переговоров из-за нашего общественного мнения является совершенно нежелательным… Мы убеждены, что войну можно довести до победного конца военными и хозяйственными способами»[28].

Таким образом, крайние милитаристы из числа военно-политического руководства Второго рейха фактически сами лишили Вильсона выбора. И, хотя ни в коей мере нельзя сбрасывать со счетов резкое усиление проантантских настроений в США к началу 1917 г., превращение американо-английских отношений в самодовлеющий фактор и другие объективные обстоятельства, следует подчеркнуть, что именно близорукая политика германских генералов и политиков существенно усилила аргументы тех в Соединенных Штатах, кто видел в победе германского оружия непосредственную угрозу жизненным интересам своей страны. После того как руководство Германии заявило о начале с 1 февраля 1917 г. неограниченной подводной войны и о готовности топить в Мировом океане все суда, следующие в порты противника, невзирая на их национальную принадлежность и характер перевозимых грузов, вопрос о вступлении США в войну на стороне Антанты окончательно стал делом решенным. Ставшая достоянием мировой общественности знаменитая «депеша Циммермана» (послана 19 января 1917 г.), в которой немцы пытались призвать Мексику объявить войну своему северному соседу и отвоевать некогда утерянные Калифорнию, Техас и Нью-Мексико, стала лишь удобным поводом для объявления войны Берлину со стороны Вашингтона.

Как и следовало ожидать, все обещания, данные кайзеровскими адмиралами, оказались блефом. Трансатлантические океанские магистрали при помощи не ограниченного ничем использования чудо-оружия — подводных лодок — им перерезать не удалось, у германского флота на это заведомо не было ни сил, ни средств. В британские и французские порты с новой силой хлынул поток вооружения и свежих людских резервов из-за океана. После апреля 1917 г. судьба Второго рейха и его союзников была окончательно предрешена.