«Круглый стол» Российской ассоциации историков-американистов

Пятнадцатого июня 2016 г. в Институте всеобщей истории РАН (ИВИ РАН) Российская ассоциация историков-американистов провела «круглый стол» на тему «Методология современной американистики». С основным докладом, тезисы которого публикуются ниже, выступил председатель ассоциации, руководитель Центра североамериканских исследований ИВИ РАН (ЦСАИ ИВИ РАН) д.и.н., проф. В.В. Согрин. В обсуждении доклада приняли участие В.И. Журавлёва (д.и.н., проф., заместитель декана факультета международных отношений и зарубежного регионоведения, руководитель программы по американистике, РГГУ), Л.В. Байбакова (д.и.н., проф., Исторический факультет МГУ имени М.В. Ломоносова), А.А. Исэров (к.и.н., старший научный сотрудник ЦСАИ ИВИ РАН; доцент факультета истории НИУ–ВШЭ, Москва), С.Г. Малкин (д.и.н., доцент, зав. кафедрой всеобщей истории, права и методики обучения Самарского государственного социально-педагогического университета), С.В. Листиков (д.и.н., ведущий научный сотрудник ЦСАИ ИВИ РАН), А.Ю. Петров (д.и.н., главный научный сотрудник ЦСАИ ИВИ РАН), М.М. Сиротинская (к.и.н., старший научный сотрудник ЦСАИ ИВИ РАН), Л.М. Сокольщик (к.и.н., Пермский государственный национальный исследовательский университет)

В.В. Согрин

Профессиональная американистика и информационные войны

Отечественная американистика, профессионально изучающая США, в советский период занимала весомое место в обществознании. В постсоветский период ее значимость (особенно количество профессиональных американистов) резко уменьшилась. Имелись позитивные подвижки. В советский период американистика зиждилась на теоретико-методологическом монизме, основой которого были формационный и классовый подход.

Это предопределяло, при всех различиях, принципиальное сходство научной американистики и официальной советско-коммунистической пропаганды. В постсоветский период ситуация изменилась. После отмены цензуры в обществознании стала укореняться академическая свобода и теоретико-методологический плюрализм, что способствовало обретению научной американистикой исследовательского суверенитета и независимости от государственной пропаганды. Ряд американистов заняли апологетическую позицию в отношении США, провозгласив их государством среднего класса и народной демократии. Сложилось и направление научно-реалистического, сбалансированного подхода к изучению и освещению США.

Независимость профессиональной американистики обнаружила уязвимость с начала XXI в. в связи с развитием информационных войн, главными субъектами которых стали США и Россия. Эти войны, как в случае российских, так и американских СМИ, создают односторонний образ критикуемого объекта, рассматриваемого в качестве главного внешнего врага, и с принципами объективного научного анализа не совмещаются. Для отечественной профессиональной американистики важно позиционирование в отношении тех российских СМИ, которые, создавая Соединенным Штатам образ врага, одновременно стремятся утвердить себя в сознании общества как знатока абсолютной истины в трактовке настоящего и прошлого Америки. Такая претензия воспринимается и поддерживается рядом историков с научными степенями. Более того, именно эти историки доминируют в публичной сфере и представляются в ведущих СМИ в качестве главных авторитетов исторической науки. В связи с этим считаю важным указать на основные приемы современной отечественной пропагандистско-исторической субкультуры, которые, по моему убеждению, несовместимы с позицией исторической профессии.

Первый подход я бы определил как манихейский. В современной информационной войне между Россией и США он используется обеими сторонами. Они делят мир на две силы — добра и зла, выстраивая черно-белую картину истории и современности. Для российской стороны Россия по определению воплощает добро, а Америка — зло. В Америке — наоборот. В России манихейский подход является основой антиамериканизма, а в США он генерирует русофобию.

Второй подход, пестуемый как русофобией, так и антиамериканизмом, — конспирологический. Каждая сторона видит в неприемлемых для нее событиях прошлого и настоящего происки противной стороны: Москва — руку вашингтонского «обкома», а Вашингтон — «руку Кремля». В период «холодной войны» неприемлемые для США изменения в третьем мире (Вьетнам, Ангола, Мозамбик, Куба, Никарагуа и т.д.) Вашингтон приписывал проискам Москвы, отрицая внутренние причины радикальных перемен. В период современного украинского кризиса Вашингтон объяснял сопротивление Донбасса и Луганска политике Киева исключительно провокациями Москвы. Но и Москва, со своей стороны, игнорировала внутренние причины нежелательных для нее перемен на Украине.

Третий подход политико-публицистической исторической субкультуры — презентистский. Современное состояние российско-американских отношений «опрокидывается» в прошлое, и в результате все без исключения этапы прошлого предстают как непримиримая вражда между двумя странами.

Сбалансированность и историзм в изучении США. Историческая истина лежит не посредине между противоположными оценками. Ее постижение означает раскрытие, признание, точное соотнесение и сбалансированное представление в исследовании всех сторон изучаемого объекта. Я формулирую профессиональную исследовательскую позицию так: раскрывать и исследовать максимально полно самые разнообразные явления и стороны американской истории и современных США, все их «плюсы» и «минусы» и стремиться к нахождению их объективного соотношения, точной меры.

«Плюсы» и «минусы» американской истории и США не могут не отразить присутствия у исследователя определенной мировоззренческой позиции. Если попытаться обозначить мою собственную позицию, то я бы предпочел определение «гуманистический подход». Улучшение материального положения, условий и качества жизни, свободы, прав и возможностей не одного или даже нескольких социальных классов и групп, а всех их, равно как и всех членов общества и всего народа, приверженность государства на мировой арене цивилизационно-культурному плюрализму — эти критерии присутствуют в моем сознании при оценке эволюции любого общества, в том числе и американского.

Данный подход в профессиональной исторической работе не может абсолютизироваться, приобретать характер императива. Для научного подхода к изучению прошлого и настоящего любой страны, в том числе США, принципиально важен историзм — оценка общественно-исторических изменений в контексте конкретно-исторических возможностей и условий страны и мира, как и в связи с тем, как, в каком направлении они обновили общество в сравнении с предшествующими этапами истории.

Нарушение принципа историзма чревато скатыванием на позицию презентизма. Опасность пренебрежения принципом историзма присутствует, конечно, не только в российской, но и в американской историографии. Приведу в подтверждение пример несовместимости историзма с идеологемой политкорректности, воспринятой многими историками США. Политкорректность — набор мировоззренческих установок, оформившихся в американском обществе, в первую очередь в либеральных кругах (но ее не в состоянии проигнорировать и консерваторы) под воздействием общественно-политических процессов и изменений последней трети XX в. Сами эти изменения можно охарактеризовать как позитивные: первое главное среди них означало признание американским обществом безусловного равноправия черной расы, а второе заключалось в признании также безусловного равенства и равноправия во всех общественных сферах американских женщин. Эти две истины, одобренные американским обществом под воздействием в первую очередь широких демократических движений 1960–1980-х гг., сопровождались многочисленными законодательными актами, утверждавшими равноправие чернокожих и женщин, и оказали сильнейшее воздействие на изменения в национальной ментальности и культуре. Серьезным было их воздействие на общественные науки и историографию. Важнейшие события прошлого, такие как Война США за независимость, Гражданская война, Прогрессивная эра начала ХХ в. и Новый курс 1930-х гг. стали оцениваться не столько в связи с их позитивными нововведениями в сравнении с предшествующими эпохами, сколько в связи с неспособностью обеспечить равные права афроамериканцам и женщинам.

Диалог versus противоборство историографий. Исследователи могут придерживаться разных мировоззренческих позиций. И эти мировоззренческие различия являются важной причиной того, что между исследователями всегда сохранятся разногласия, а российская историография не станет копией американской. Важно только, чтобы эти различия не возводились в абсолют, не вели к замене диалога научных школ двух стран противоборством. Не будет лишним кратко сформулировать различие между двумя категориями. Противоборство, господствовавшее в отношениях отечественной обществоведческой науки с наукой капиталистических стран в советский период, означает стремление к научной монополии, к дискредитации и устранению оппонента — соперника, а диалог означает взаимообмен научными результатами и дискуссию в целях совместного приближения к научной истине, что предполагает восприятие у оппонента рациональных аргументов, выводов, достоверных фактов. Противоборство — это «игра с нулевой суммой», а диалог — это научное обогащение каждой стороны за счет убедительных аргументов и неопровержимых фактов оппонента, это приращение общего знания в интересах науки в целом.

Междисциплинарный подход. Важное значение в развитии профессиональной американистики имеет освоение современных исследовательских методов, среди них междисциплинарной методологии. Междисциплинарная методология — это приемы, категории, понятия, почерпнутые из социологии, политологии, антропологии и других общественных наук. Нельзя не отметить опасности, возникающей в случае механистического восприятия историком категориально-понятийного аппарата общественных наук. Приведу показательный и яркий пример. Одной из наиболее распространенных политологических категорий, воспринятых на современном этапе многими отечественными историками, стал тоталитаризм. Она применяется в изучении самых разных исторических тем и периодов: не только начинающие авторы, но и маститые исследователи, признанные в своих темах авторитеты, используют эту категорию и понятие при характеристике политической власти в эпоху Петра І, Ивана Грозного и даже Древнего Рима. Между тем тоталитаризм, как он используется и определяется в политической науке, это феномен, который возникает в ХХ в., является порождением массовой политики и к более ранним периодам отнесен быть не может.

Многие историки чураются методов социальных наук, считая их несовместимыми с историзмом. Подобный подход представляется крайностью. На самом деле подходы, категории и понятия социальных наук помогают в случае их надлежащего соединения с собственными методами и приемами исторической науки, глубже и разностороннее раскрывать сущностные, структурные и системные характеристики и взаимосвязи разных исторических эпох. Например, без знания типологии политической демократии, разработанной в современной политической науке, нельзя точно и глубоко постичь характер американской власти в самые разные исторические периоды. Важны такие категории политической науки, как политический режим, политическое участие, политический процесс и другие. А без использования теории социальной стратификации современной социологии трудно классифицировать социальную дифференциацию и социальные общности не только сегодняшней эпохи, но и далекого прошлого США. Также полезны другие категории социологии: вертикальная и горизонтальная социальная мобильность, приписанные и приобретенные социальные статусы и т.д. Категории современных общественных наук являются теоретическим подспорьем для постижения сущностных характеристик прошлых эпох, но ни в коем случае не их матрицей.

Цивилизационный анализ. Среди методов мирового обществознания, воспринятых современной отечественной исторической наукой, значимым представляется цивилизационный подход. Восприятие его подхода декларировалось многими отечественными историками, но, на мой взгляд, не все смогли разработать удовлетворительную парадигму изучения конкретной региональной или страновой цивилизации. Речь идет о конкретном реестре архетипов и факторов, определяющих цивилизационное своеобразие той или иной страны (России, Великобритании, Франции, Японии, Китая и т.д.). Ниже предлагается перечень архетипов и факторов цивилизации США, который был использован автором при изучении американской истории.

США относятся к наиболее распространенному типу цивилизаций, обозначаемых как локальные. Локальная цивилизация в своем общественно-историческом развитии демонстрирует преемственность основополагающих экономических, политических и особенно социокультурных характеристик, и эти характеристики в значительной мере оказываются доминантами ее внутренней структуры и эволюции. Соединенные Штаты обладают характеристиками, типичными для западной цивилизации в целом, но в их развитии наличествуют также архетипы и факторы, присущие только им. В целом можно говорить о цивилизации США как самостоятельном историческом феномене.

Среди архетипов и факторов цивилизации США можно, как представляется, выстроить определенную иерархию, выделить наиболее весомые и назвать главный фактор. Он выступает в качестве своего рода оси цивилизационного развития, определяет его основные сущностные черты на самых разных этапах. Главный фактор цивилизации США, который оказывал на протяжении всей американской истории огромное, в целом ряде отношений определяющее воздействие на все сферы общества и, что особенно важно при изучении цивилизации, доминировал в национальной культуре, представляется возможным обозначить как либерально-капиталистический индивидуализм. Данное понятие содержит в себе сразу три ключевых слова, каждое из которых имеет принципиальное значение.

Понятие индивидуализм означает, что на протяжении всей американской истории отдельный индивидуум рассматривался и представал в качестве самостоятельного и главного субъекта общества, ответственного за реализацию своих возможностей и способностей, как и за собственное благополучие. С самого начала либерально-капиталистический индивидуализм выступал в Америке в качестве именно общенациональной ценности, а не только кредо одного буржуазного класса. Его разделяли если не все классы и социальные группы, то их большинство, что являлось важнейшей причиной смягчения классовых конфликтов даже в условиях присутствия самих этих классов в социально-экономической структуре. Вопреки мнению, встречающемуся среди американских обществоведов, что особенностью США является наличие в них бесклассового общества, классовые разделения в стране присутствовали всегда. Но во все эпохи классовое самосознание нижних американских слоев было одним из самых низких в мире, а часто более сильным противовесом ему в ментальности масс была вера в возможность восхождения благодаря индивидуальной ответственности, способности и инициативе в те слои, которые именуются буржуазными.

Главенствующая позиция либерально-капиталистического индивидуализма среди факторов цивилизации США серьезно повлияла на другой фактор — равенство, которое также изначально присутствует среди важных американских социокультурных ценностей. Во многих национальных культурах, в том числе в российской, эта категория трактуется как равенство в материальном положении, в целом в достигнутых жизненных результатах. Но в американской национальной культуре и ментальности эта категория изначально трактовалась как равенство возможностей, которое при наличии индивидуальной свободы в качестве главной ценности и при том, что индивиды от природы наделены разными способностями, совместимо с достижением ими разных жизненных итогов и утверждением в результате материального неравенства. Государственное вмешательство в конкурентную борьбу индивидуумов допускалось только в целях утверждения равенства возможностей, но не в целях имущественного уравнительства.

Следующий важный фактор американской цивилизации — ее англосаксонские корни и происхождение. Англосаксонский цивилизационный архетип господствовал в период становления североамериканского общества в XVII–XVIII вв. и сохранял огромное влияние на протяжении всей последующей американской истории. Североамериканское общество начиналось не с «чистого листа», оно возникло в XVII в. как продолжение английской истории и цивилизации, тогда уже одной из самых передовых и материально развитых.

Английский цивилизационный архетип утверждал индивидуума в качестве главного субъекта американской цивилизации. Он же способствовал развитию в американской цивилизации такого важного субъекта, как гражданское общество, по видимости, оппозиционного индивидууму. Но в действительности индивидуум и гражданское общество в Северной Америке находились в сложных отношениях, которые в позитивной части включали сосуществование и взаимодействие. Роль гражданского общества, представлявшего совокупность добровольных объединений индивидов, создаваемых для солидарного достижения общих целей и интересов и регулирования норм общежития, традиционно присутствовала в Англии, а в Северной Америке она еще более упрочилась уже по той причине, что объема правительственной власти в ней явно недоставало для организации и регулирования правового пространства. В XIX в. США в развитии гражданского общества настолько превзошли Старый Свет, что некоторым выдающимся европейским умам оно стало казаться достоянием одной Америки. Так рассуждали А. де Токвиль и Г. Гегель, который, кстати, ввел в оборот само понятие гражданское общество.

Среди наиболее важных факторов американской цивилизации исследователи неизменно выделяют феномен подвижного фронтира — реальной возможности для массы белых американцев на протяжении XVII–XIX вв. «передвигать» границу освоенных земель и заселять огромные незанятые западные территории, обращаясь в независимых собственников — фермеров, торговцев, предпринимателей. Фронтир оказывал разнообразное воздействие на американское общество уже в колониальный период. Благодаря возможностям вхождения в ряды сельских собственников до 70% белых колонистов оказывались в среднем классе, а уровень их жизни уже тогда был в полтора-два раза выше, чем у англичан, которые, в свою очередь, были более благополучны, чем жители континентальной Европы.

После Войны США за независимость из земель, расположенных за фронтиром, был образован государственный фонд, включивший первоначально незанятые северо-западные территории. Здесь нет возможности рассматривать противоречивые аспекты аграрного законодательства. Для нас важна та его сторона, которая заключалась в приобщении к земельной собственности масс безземельных и малоземельных американцев и, как следствие, ослаблении имущественного неравенства. Благодаря в первую очередь наличию «подвижной границы» на Западе, как она известна в исторической литературе, создавалась «подвижная граница» между классами, давшая основание К. Марксу, этому беспощадному критику капитализма, заключить в 1852 г., что в США «классы хотя уже существуют, но еще не отстоялись и в беспрерывном движении постоянно обновляют свои составные части и передают их друг другу…»[1].

На рубеже XIX—XX вв. фронтир (граница) достиг своего естественного географического предела, но его цивилизационное значение не было исчерпано, ибо он сохранился в качестве социокультурного архетипа в американской национальной ментальности. В ней прочно укоренилось то представление, что каждый индивидуум должен иметь и имеет возможность преодолевать жизненные фронтиры, не бояться «сниматься с места», если возможности имущественного или статусного роста исчерпаны или неудовлетворительны, устремляться на новые места, которые обещают новые, лучшие возможности. Все поколения американцев, даже после исчерпания географического фронтира, демонстрировали гораздо большую, нежели другие народы, горизонтальную мобильность – в случае с американцами способность по несколько раз в жизни сменять места проживания и трудовую деятельность.

На протяжении американской истории важным ее культурно-цивилизационным фактором являлась иммиграция. Сначала из европейских стран, а с середины XX в. во все большей мере из Азии, Латинской Америки и Африки. Эта иммиграция приносила с собой новые культурно-цивилизационные веяния, которые влияли на самые разные общественные сферы. Иммигранты отличались друг от друга и по этническим и по социальным характеристикам, но вместе с тем среди них преобладали характеры неординарные, смелые, предприимчивые, даже отчаянные (уже сама переправка через океан — путешествие на всю жизнь в незнаемое будущее — требовала незаурядного мужества). По прибытии в Америку они трудились в поте лица своего, выбивались в люди, а совокупность их огромных и методичных индивидуальных усилий увеличивала и благосостояние нации в целом.

Историко-социальный механизм ассимиляции иммигрантов в американскую национальную общность на основе восприятия норм господствующей англосаксонской культуры был обозначен в исследовательской культуре как «плавильный котел». Он определял взаимоотношения этносов в Северной Америке на протяжении трех с половиной столетий. Но на современных исторических этапах, начиная с середины ХХ столетия, плавильный котел испытывает соперничество со стороны фактора иного толка, обозначаемого как мультикультурализм. Он означает, что этносы и расы, отличные от англосаксов, обретают право на сохранение и увековечение своей национально-культурной идентичности, которая многими поборниками мультикультурализма приравнивается не только к автономии, но даже к суверенитету, и уж, безусловно, к равенству с англо-американским национально-культурным ядром.

Цивилизационный фактор внешнеполитического развития США, на мой взгляд, представляется возможным определить как экспансионистский мессианизм. О его присутствии в американской истории говорил нынешний президент США Барак Обама: «У нас в ДНК <...> отпечатано стремление к расширению — географическому, экономическому и идеологическому»[2]. На современном этапе идея «предопределения» США для создания мировой демократической империи выступила в идеологии американской элиты зримо и откровенно. Многие американцы, а в ряде случаев большинство опрошенных, относили «распространение демократии по всему миру» к важнейшим целям внешней политики США.

Раскрывая значение мессианизма в качестве цивилизационного фактора внешней политики США, хотелось бы вместе с тем предупредить против преувеличения и, тем более, абсолютизации его значения. В разные эпохи этот фактор действовал неравномерно и неоднозначно, в одни из них он находился в латентном состоянии, дремал, в другие пробуждался и проявлял себя зримо и агрессивно. После поражения Соединенных Штатов во Вьетнаме он резко ослаб, и, казалось бы, у американцев наступило выздоровление и освобождение от имперско-мессианского синдрома. Но на современном этапе произошла его реанимация. Отметим, что наряду с мессианизмом на американскую внешнюю политику оказывали воздействие другие факторы, которые уже нельзя отнести к цивилизационным и которые в равной степени присущи многим странам. Это, в первую очередь, экономические интересы, как национальные, так и капиталистического класса.

Это также конкретные политические расчеты, призванные обеспечить США ту позицию в мире, которая организует выгодный им баланс сил. Важно находить точную меру влияния культурно-цивилизационного фактора мессианизма на внешнюю политику США, но отрицать его значение в формировании американской внешней политики невозможно. Вводя цивилизационный подход, я не возвожу его в ранг наиболее, а тем более единственно научного, лишенного каких-либо недостатков и слабостей. Одним из слабых мест цивилизационного подхода, проявляющимся в работах, написанных на его основе, является абсолютизация роли цивилизационных факторов на различных исторических этапах. Избежать опасности цивилизационного «перекоса» в изучении истории той или иной страны, в том числе и США, можно, в первую очередь, твердо оставаясь на почве историзма.

Исторический материализм. Критикуя теорию исторического материализма, я не склонен отбрасывать ее целиком, ибо это, как представляется, заключало бы в себе опасность «выплескивания с водой и ребенка». И сегодня я разделяю то марксистское положение (оно, впрочем, получило развитие еще до Маркса, а потом разделялось и многими немарксистскими авторами), что в капиталистическом обществе, каковым всегда являлись и остаются США, экономическим отношениям принадлежит первенство в выстраивании социальной структуры общества, а социальная структура и социальная стратификация удерживают приоритет в определении характера политической власти.

Но это представление сочетается в моем современном теоретическом видении с признанием реальной и гораздо большей, нежели это представлялось американистам советской эпохи, роли иных факторов, в первую очередь социокультурных, влияющих на характер всех трех анализируемых общественных сфер, как и их взаимоотношений. Познавательные возможности исторического материализма могут раскрыться только при его соединении с другими научными принципами и, конечно же, при соблюдении принципа историзма. Поясню это на примере изучения политической власти.

Как представляется, классовый подход наиболее весом при изучении характера политической власти рабовладельческой и феодальной эпох, когда нижние экономические классы были лишены возможности влиять на нее. Но в капиталистическом обществе такие возможности у них появляются и возрастают. В этом обществе, что ярко проявилось и в американской истории, политическая власть, хотя и не утрачивает элитарного характера и испытывает непропорционально большое влияние со стороны верхнего класса, становится вместе с тем более плюралистической и демократической. Поэтому реальной исследовательской проблемой становится выявление соотношения ее элитарного, плюралистического и демократического компонентов.

В.И. Журавлёва

«Пропагандистская американистика» vs. академическая: знание о США в России в условиях кризиса

В своем докладе В.В. Согрин поднимает вопрос о состоянии российской американистики и ее роли в пропагандистской войне между Россией и США. И это, действительно, вопрос злободневный, поскольку информационно-имагологическое противостояние двух стран продолжает нарастать, будучи важнейшей характеристикой кризиса в их отношениях в целом. В России знания о США существуют на трех уровнях. Первый уровень — это «бытовое» знание, как правило, стереотипизированное, которое закреплено в массовой культуре, передается из поколения в поколение, тиражируется в СМИ. Второй уровень — это академическое знание или профессиональная американистика. Оно формируется внутри дисциплинарных полей и в междисциплинарном пространстве. Третий уровень — это экспертное знание, предложенное в ответ на государственный и общественный запрос и облеченное в форму прикладных рекомендаций. Названные уровни знания отнюдь не изолированы друг от друга. В подавляющем большинстве российские политики являются носителями «бытового» знания о США и испытывают влияние существующих в обществе антиамериканских предрассудков и предубеждений. Крайне неблагоприятный для США политический и имагологический климат, существующий в России, в свою очередь, оказывает воздействие на деятельность экспертов и ученых, создавая определенные контексты — профессиональные и этические. Образ США как врага активно используется в России властью для конструирования национальной идентичности и социальной консолидации в условиях кризиса. Поэтому в пропагандистских целях так активно задействовано именно «бытовое» знание о США (условно говоря, «антиамериканизм обыкновенный»), а профессиональные американисты оказались отодвинуты на задний план.

Я согласна с тезисом В.В. Согрина о складывании в России своеобразной «пропагандистско-исторической субкультуры» и, от себя добавлю, «пропагандистской американистики». На первое место выходит тот подход, который был присущ советской американистике, ориентированной на критическое осмысление опыта США и повышенное внимание к «черным» страницам американской истории, к положению униженных и угнетенных, к проблеме расовой дискриминации, к борьбе за права фермеров и рабочих. Тем не менее, в отличие от современной «пропагандистско-исторической» версии это была профессиональная американистика, действовавшая в условиях «холодной войны», когда американисты в СССР и советологи в США принимали непосредственное участие в борьбе за умы людей в различных уголках Земли. В 1990-е гг. после окончания «холодной войны» американистика в России оказалась в состоянии кризиса, а акценты сместились в сторону идеалистической, консенсусной версии американской истории в духе Даниэля Бурстина, чему способствовал сам климат российско-американских отношений. В свою очередь, в начале 2000-х гг. начинается обратное движение к истории а’ля Говард Зинн. С того времени книжный рынок начал активно заполняться многочисленными переводами американских книг, в которых содержалась критика внутренней и внешней политики США в исторической ретроспективе и перспективе. Одной из самых известных публикаций на русском языке стал совместный труд режиссера Оливера Стоуна и профессора истории Американского университета в Вашингтоне Питера Кузника «Нерасказанная история США» (2014), основанный на одноименном 10-серийном документальном сериале, вышедшем в США в 2012 г. Из недавних публикаций можно, например, назвать книгу американского экономиста, политического и экономического обозревателя Пола Крейга Робертса «Как Америка была потеряна: от 9/11 к полицейскому государству» (2016) или вышедший в серии «Реальная политика» перевод книги американского журналиста и критика внешней политики США Уильяма Блума «Смертоносный экспорт Америки — демократия. Правда о внешней политике США и многом другом» (2014). Эти и другие работы историков и публицистов США не искажали американскую историю. Они представляли ее в определенном ракурсе, который отвечал задачам российской «пропагандистской американистики».

Кстати, последний перевод вышел под редакцией Вероники Крашенинниковой, генерального директора Института внешнеполитических исследований и инициатив. Ее карьера примечательна для понимания «пропагандистско-исторической субкультуры», о которой говорил В.В. Согрин. Экономист по базовому образованию, она поначалу принимала активное участие в развитии двусторонних торгово-экономических связей, защитила диссертацию по российско-американским отношениям в Московском государственном педагогическом университете, основные положения которой отражены в книге 2007 г. «Америка — Россия: холодная война культур. Как американские ценности преломляют видение России». Блэр Рубл, тогдашний директор Института Кеннана, приветствовал выход в свет этой не столько научной, сколько публицистической книги и написал: «Автор объясняет, как политика, кажущаяся столь циничной русским людям, вдохновляется идеализмом». Однако это было тогда. А теперь Вероника Крашенинникова, ставшая инициатором закона об «иностранных агентах», подключилась к «пропагандистской американистике». Сделавшись «ведущим российским экспертом по США», она принимает непосредственное участие в тиражировании прикладной американофобии в российском обществе посредством своих выступлений в государственных СМИ и занимается передергиванием исторических фактов с целью представить не сбалансированную, а ультракритическую версию исторического прошлого США.

В целом в настоящее время наблюдается стремление не просто конструировать откровенно негативный образ США, акцентировать внимание на сюжетах о расовой дискриминации, о политической коррупции, о политике двойных стандартов в международных делах (об этом постоянно пишут представители экспертного и академического сообщества в самих Соединенных Штатах), а ее намеренное искажение в пропагандистских целях. На первый план вышла «публицистическая американистика», а книжный рынок наводнился антиамериканскими книгами и книжечками с кричащими заголовками. Например, в 2015 г. вышли сразу две книги писателя-фантаста Льва Вершинина «Позорная история Америки. “Грязное белье” США» и «Преступная история США: статуя кровавой свободы». Название книг столь же говорящее, как и название серии, в которой они вышли, — «Агония США и закат Европы». Хотя Вершинин и историк по образованию, никакой профессиональной подготовки по американистике у него нет. Зато есть желание возвеличивать Россию за счет очернения США. И это лишь один из множества примеров, наглядно демонстрирующих, какие идейные предпочтения необходимы, чтобы стать «экспертом-американистом».

Сегодня профессиональные, уважающие себя американисты все реже и очень выборочно появляются в СМИ. И это понятно. Не хочется потерять лицо перед коллегами по цеху, когда твои слова потом исказят или поместят в иной контекст. Однако и сейчас существует немало возможностей для того, чтобы противостоять антиамериканскому информационному шуму через печатные, вещательные и социальные медиа. Было бы желание у профессиональных американистов делать это.

На уровне экспертного знания в России существуют другие проблемы, поскольку в отличие от США отсутствует эффективно действующая «система вращающихся дверей», которая обеспечивает постоянное взаимодействие между академической средой, экспертным сообществом и государственными структурами. Российские ученые зачастую не хотят всерьез заниматься экспертизой, отрывая время от исследовательской работы, а российские эксперты не являются в строгом смысле учеными (не издают академические тексты и не преподают в университетах). В условиях глубочайшего с момента окончания «холодной войны» кризиса в двусторонних отношениях в России серьезная экспертиза по американистике не востребована на государственном уровне. В целом экспертное сообщество в большей степени занято продвижением государственной внешнеполитической программы, а не участвует в полной мере в ее формировании, предлагая альтернативные схемы принятия решений по различным направлениям внешней политики. Однако без понимания традиций национального развития американского общества, менталитета американцев (от представителей истэблишмента до рядовых людей, участвующих в избирательном процессе), особенностей процесса принятия внутри- и внешнеполитических решений, невозможно оценить предел допустимого в переговорном процессе и сформировать прагматическую «повестку дня» двусторонних отношений.

Вследствие кризиса университетская американистика в России оказалась в сложных условиях. Соответствующие образовательные программы сворачиваются в регионах, падают наборы на профиль «Американские исследования» в рамках «Зарубежного регионоведения» (в условиях «поворота на Восток» наиболее мотивированные студенты предпочитают идти на китаистику), сокращается число участников международных обменов между российскими и американскими университетами. Важно не допустить снижения уровня подготовки нового поколения американистов и превращения этой научно-образовательной программы в то направление, которое в период «холодной войны» называлось «enemy studies». Необходимо делать акцент на развитие сбалансированного, междисциплинарного знания, не впадая в «демоническую» и «романтическую» интерпретацию американской модели развития, способствовать формированию чувства академической эмпатии, позволяющей студентам смотреть на историю и политику США «изнутри», глазами самих американцев. Без такого подхода невозможно противостоять нагнетанию антиамериканизма.

В США русистика тоже переживает кризис. Однако при видимом сходстве ситуация отличается от того, что мы наблюдаем в российской американистике. Да, американская русистика после распада СССР оказалась в состоянии кризиса, чему способствовала смена внешнеполитических приоритетов вашингтонской администрации, сокращение финансирования исследований по России и вызовы самой университетской среды. Да, в США начали изучать не реальную, а воображаемую Россию, с позиции того, что США могут ей дать (этим объясняется возникновение «транзитологии» как отдельного научного направления). Да, это привело к провалам во внешнеполитической экспертизе на русском направлении. Но экспертное и академическое сообщество американских русистов продемонстрировало готовность к серьезной критической рефлексии, забив тревогу. Но с началом кризиса в российско-американских отношениях вновь открылось государственное финансирование программ по изучению России (в частности, Title VIII program). Но наметилась тенденция к росту интереса к России в студенческой среде, хотя еще недавно лучшие мозги утекали в китаистику и арабистику. Как подчеркивает Анджела Стент, директор Центра исследований Евразии, России и Восточной Европы Джорджтаунского университета и автор книги «Почему Америка и Россия не слышат друг друга? Взгляд Вашингтона на новейшую историю российско-американских отношений» (в англоязычной версии «The Limits of Partnership: U.S.-Russian Relations in the Twenty-First Century», 2014), правительство США с запозданием отреагировало на этот студенческий запрос. Однако кризис привел к открытию новых программ по русистике и актуализировал вопрос о возвращении интереса к реальной России. Проблем на этом пути предостаточно с учетом состояния двусторонних отношений и активным использованием «русской карты» во внутриполитической игре, подтверждением чему, несмотря на все прогнозы, стали президентские выборы 2016 г. А это расширяет возможности для прикладной русофобии. Кроме того, процесс принятия внешнеполитических решений сложный, и не всегда хорошая экспертиза приводит к правильным внешнеполитическим решениям.

Если абстрагироваться от нюансов, то в США в выстраивании политики по отношению к России по-прежнему существует два основных подхода — «ценностный» и «прагматический». Первый — ориентирован на интерпретацию внешней политики России во взаимосвязи с ее внутриполитическим режимом. В таком случае изменения в политике на русском направлении увязываются с процессом либерализации политического строя в самой России. Еще Джордж Фрост Кеннан в середине XX в. поставил этот не потерявший своей актуальности вопрос о том, насколько особый внутриполитический режим в СССР требует особой внешней политики США. Прагматический подход, в полной мере проявившийся в период «перезагрузки», нацелен на понимание того, что политический режим в России, как бы он ни раздражал американцев, может быть изменен лишь благодаря усилиям самого российского общества, что это огромная страна с гибридной экономической и политической системой граничит с различными регионами и от взаимодействия с ней зависит решение региональных и глобальных проблем, что мир уже давно стал полицентричным. Следовательно, необходимо выстраивать российско-американское взаимодействие там, где это возможно, и расширять зоны сотрудничества. Общая объяснительная схема нивелирует нюансы, но она позволяет понять, что соотношение сторонников этих двух подходов на различных уровнях принятия внешнеполитических решений, в академическом и экспертном сообществе оказывает влияние на общий климат российско-американских отношений, способствуя или препятствуя формированию их общей «повестки дня».

В свою очередь, в России вместо критической рефлексии по поводу состояния американистики как научно-образовательного и экспертного направления наблюдается стремление смаковать кризисное состояние американской русистики, которое привело к провалам во внешнеполитической экспертизе, и перекладывать вину за современный кризис на США. Таким образом, на академическом уровне наблюдается такая же асимметрия, как и в российско-американских отношениях в целом.

Полагаю, что в существующих условиях развитие диалога между академическими и экспертными сообществами двух стран может сыграть важную роль в стабилизации ситуации. В заключение хочу сказать несколько слов о новых возможностях в использовании источников по истории США и новых методологических вызовах в связи с расширением источниковой базы американских исследований. Молодое поколение исследователей очень активно интегрирует в свои работы оцифрованные базы данных, доступные в Интернете. Именно это многообразие вербальных и визуальных источников различных видовых характеристик по истории, политике, культуре Соединенных Штатов позволяет расширять проблемное поле российской американистики и формулировать такие темы, о которых в прошлом можно было только мечтать. Однако остается открытым вопрос о методике работы с этими базами данных, о методах источниковедческого анализа, о соотнесении массивов источников на традиционных и электронных носителях. Даже на уровне докторских диссертаций по истории США это делается не всегда профессионально. И вот в том, что касается знакомства с методологическими новациями и с digital history, а также развития историографии, не обойтись без диалога с американскими коллегами по цеху. Хочется надеяться, что запланированная Центром Североамериканских исследований ИВИ РАН в ноябре 2017 г. международная конференция, посвященная обсуждению новых методов, подходов и исследовательских практик в изучении истории США, станет важным вкладом в данный процесс.

Л.В. Байбакова

В докладе д.и.н., проф. В.В. Согрина аргументированно сформулирован комплекс проблем, составляющих ядро современной методологии истории. Условно их можно разбить на несколько групп: в первой дано обоснование роли методологии в системе современных знаний, во второй — рассмотрена эпистемологическая проблематика познания истории, а в третьей — дан анализ научного потенциала новейших методологических подходов, выработанных и воспринятых современной отечественной исторической наукой. Их обобщение представляет итог многолетних и глубоких размышлений автора, апробированных в ходе разносторонней личной исследовательской практики. Они убедительны и с ними нельзя не согласиться. Особенно перспективными и актуальными представляются его мысли о важности корректного применения междисциплинарного подхода, который предполагает активное овладение историками теоретическим и эмпирическим материалом, выработанным смежными общественными дисциплинами (экономикой, социологией, политологией, культурной антропологии и проч.).

Влияние всего комплекса междисциплинарного воздействия на историю оказалось неоднозначным. Пока еще низкопродуктивным для исторической науки можно считать приобщение к достижениям социальной антропологии и культурологии (здесь наиболее интересной можно признать монографию В.И. Журавлёвой по имагологии[3]), в то время как наибольший импульс был задан со стороны политологии и правоведения. Творческая интерпретация исследовательских моделей, подкрепленная обширным конкретно-историческим материалом и критической апробацией нового понятийно-категориального аппарата, позволила отечественным историкам создать ряд оригинальных работ, посвященных изучению механизма функционирования американской двухпартийной системы, эволюции политической элиты, взаимодействия различных органов власти США, построенных по горизонтали и вертикали.

Большие возможности для выявления социально-политической трансформации американского общества представляют модели модернизационного развития, разработанные сторонниками неоинституционального направления. Помимо экономических основ общества, они изучают с помощью методов неоклассической экономической теории всю систему политико-правовых институтов и общественно-политических ценностей, без наличия которых невозможно полноценное экономическое развитие страны. Таким образом, данная модернизационная парадигма направлена на системный анализ политических институтов и социальных структур, деятельность которых во многом предопределяет развитие самого общества.

Под модернизацией в широком смысле понимают универсальный для всех стран процесс системной трансформации, направленный на преобразование традиционных обществ в современные, в которых господствуют рыночная экономика и демократия. Отечественными учеными выявлены основные тенденции индустриальной модернизации и показано, что становление индустриального миропорядка во всех странах Западной Европы и Америки означало обновление не только экономической основы. Структурной перестройке подверглись все сферы общества — политика, культура, образ и качество жизни людей.

В настоящее время понятие «модернизация» рассматривается в трех значениях: во-первых, как внутреннее развитие стран Западной Европы и Америки в рамках нового и новейшего времени; во-вторых, как «догоняющая» модернизация для стран, не относящихся к первому эшелону развития, в-третьих, как эволюционный процесс наиболее модернизированных обществ, осуществляемый посредством реформ. Опыт исторического развития США может быть осознан в русле всех трех тенденций: во-первых, переход США от аграрной к индустриальной стадии развития осуществлялся в общем русле социокультурной традиции передовых стран Запада. Его технологическую основу, как и в Европе, составляли индустриализация и урбанизация, но трансформация общественных устоев проходила синхронно, затронув одновременно политику, культуру, социальную сферу и повседневную жизнь людей. Особенности американской модернизации определяли сжатые сроки — за полвека США прошли путь, на который ведущим странам Запада потребовалось значительно больше времени. Высокие темпы и комплексный характер преобразований, происходивших во всех ключевых областях американского общества, позволяют охарактеризовать этот процесс как полную, или всеобщую модернизацию. Во-вторых, США, как страна догоняющего развития, вступили на путь индустриальной эволюции позже ведущих европейских держав, но намного раньше других государств американского континента. Быстро оправившись от разрушительных последствий Гражданской войны 1861–1865 гг., аграрная держава всего за несколько десятилетий превратилась в мощное индустриальное государство, которое, обогнав Великобританию, Францию и Германию, вышло в начале XX в. на первое место в мире по объему производимой промышленной продукции (35,8%). И хотя США первоначально развивались как аграрно-промышленная страна, многие авторитетные ученые сочли возможным отнести ее к первому эшелону развития.

Траектория развития, как и внутренние механизмы модернизации в каждой отдельно взятой стране, несмотря на однотипность решаемых задач, имели свою специфику. В частности, при рассмотрении процесса модернизации в США до сих пор недостаточно хорошо изучены последовательность стадий развития, источники индустриального рывка, интенсивность и скорость социальных перемен, степень синхронности экономических, политических и культурных преобразований. Неоднозначна и оценка масштабов социальных последствий модернизации, ее воздействия на культуру, традиционные устои и духовную жизнь людей.

А.А. Исэров

В целом доклад В.В. Согрина вписывается в сегодняшнее внимание к социологии знания, к критике понятия объективности. В 1950–1970-е гг. такие вопросы не задавались историками, но все привыкли к большому числу кафедр, к истории «от Адама до Потсдама», к существованию самых разных, но вписанных в единую логику тем, которые были оправданы марксистским подходом (в котором сами историки всё меньше разбирались), а исследователи думали, что сооружают некое общее здание исторического знания. Сегодня же под влиянием философии постмодернизма, постструктурализма, «критической теории» вопрос о существовании общего «исторического знания», «объективного знания» всё больше и больше ставится под сомнение. В этой критике много справедливого, но есть и угроза — сознательное следование интеллектуальной моде (если главное — интерпретация, потому что «объективности» не существует, тогда можно осознанно придумывать ее в русле интеллектуальной моды, чтобы тебя услышали).

В мире сейчас высоко внимание к «Public History», т.е. к представлению истории публике и обществу. Много говорится об исторической памяти, о политике памяти, об исторической политике (А.И. Миллер, наиболее компетентный специалист в данной сфере, разделяет эти понятия). Упомянутые В.В. Согриным характеристики образцов пропагандистского использования истории (манихейство, теория заговора, презентизм) в тех или иных целях свойственны исторической политике.

Здесь мы подходим к переосмыслению роли исторического знания и науки, которым нужно бороться за свое место в общественном пространстве. В.В. Согрин говорил о роли и использовании социальных наук в историческом познании. В целом историки по своей природе не склонны к обсуждению методик исследования, хотя методикой-то обладают, но им бывает трудно ее описать, потому и копируют «метод историзма» из диссертации в диссертацию. Социальные и политические науки уделяют методу очень большое значение. Однако существует угроза того, что историк будет считать себя лишь поставщиком фактов для той или иной интерпретации, особенно, повторюсь, в условиях, когда интерпретация становится едва ли не важнее знания, поскольку знание ставится под сомнение. В.И. Журавлева отмечала влияние обществоведения («транзитологии») на экспертную аналитику российско-американских отношений и изучение России после распада СССР. Этот пример хорошо показывает, что историки гораздо глубже понимали ситуацию в России и в международных отношениях, чем эксперты от политических наук, потому что политология любит общие модели, но не любит частное. На этом фоне легко возникают ошибки.

В 2014 г. Д. Гульди (Jo Guldi) и Д. Армитедж (David Armitage) выпустили книгу «The History Manifesto» (она опубликована и на отдельном сайте по договоренности с Cambridge University Press, а перевод ее на русский язык напечатан в журнале «Ab Imperio») с целью привлечь внимание тех, кто принимает решения, к историческому методу как ценному, но в последнее время редко применяющемуся в экспертизе методу социального познания. К сожалению, историки сами ушли из экспертного поля.

В.В. Согрин говорил о теоретико-идеологическом монизме и теоретико-методологическом плюрализме. Мне кажется, что невозможно однозначно утверждать, что монизм — это нечто плохое, а плюрализм — хорошее. «Советский монизм» не всегда был унылым бетонным монолитом, а вот «постсоветский плюрализм» слишком часто скрывал — и скрывает — интеллектуальную беспомощность. Интересным представляется анализ советского марксизма. Кстати, с 1997 г. в Лондонском университете выходит журнал «Исторический материализм», но в списке авторов нет ни одного исследователя из России или из бывшего Советского Союза. Сегодня никто не знает имя экономиста Павла Васильевича Максаковского — автора книги «Капиталистический цикл», вышедшей в 1928 г. посмертно. Некоторые могут вспомнить имя его сына — известного географа. Труд Максаковского был переведен на английский язык и так вошел в научный обиход (пусть только в его левую нишу). Чем интересен этот небольшой и далеко не самый яркий пример? В.В. Согрин говорил о необходимости перейти от противоборства историографий к диалогу историографий. Диалог сегодня отсутствует. Сегодня есть то, что Н.В. Брагинская, когда писала об Ольге Фрейденберг (правда, как считают многие антиковеды, преувеличивая значение ее творчества), назвала «мировой безвестностью». Относительно российских историков — это правда, потому что диалога сегодня нет. Максаковский известен только потому, что представлял альтернативу как марксист, однако российские историки неинтересны, поскольку не представляют альтернативу, особенно в наши дни, в условиях роста числа публикаций, когда всё, что написано не по-английски, читают мало. За всем сегодня просто невозможно уследить. «Американский ежегодник» поступал в Библиотеку Конгресса, Британскую библиотеку, Бодлейанскую библиотеку, пока его издавала «Наука», а эти великие хранилища участвовали в межбиблиотечном обмене, который в последние годы, как я понимаю, практически остановлен. Впрочем, в библиотеки-то он поступал, но его не читали. История советской американистики — интересная тема, которую, боюсь, будут изучать в мире по тому, что пишет Сергей Жук.

С.В. Листиков

Предложенные В.В. Согриным тезисы ставят болезненный для каждого ученого вопрос: насколько сохраняет он свободу научного поиска и объективность оценок, «купаясь в море» современной политики и сопряженной с ней пропаганды? Особенно остро эта тема стоит для американистов, изучающих внешнюю и внутреннюю политику страны, противоборство и партнерство с которой России сегодня стали «оголенным нервом» мировой политики. Изображение событий прошлого отечественными учеными несет на себе несомненный отпечаток их политических пристрастий и позволяет автору тезисов выделить в современном изучении США направления апологетическое и научно-реалистическое. Это, как нам представляется, вполне справедливо.

И все же оценка советскому этапу развития американистики вынесена излишне суровая. Содержательные работы таких маститых ученых, как Н.В. Сивачев, Е.Ф. Язьков, И.П. Дементьев, В.Л. Мальков, Н.Н. Яковлев, Б.Д. Козенко и ряда других, и тогда едва ли укладывались в рамки идеологического трафарета. Наши исследователи общались с ведущими зарубежными специалистами, выезжали в США для работы в архивах, знакомились с новейшей литературой; так приходило постижение новаторских исследовательских подходов, которыми широко оперировали западные коллеги. И все это готовило появление оригинальных статей и монографий тогда, когда идеологические шоры пали. Говоря это, отметим: в ряду советских научных работников было немало тех, кто по соображениям искренней, но догматической веры, или конъюнктурным, следовал «теоретико-методологическому монизму».

Можно только приветствовать призыв автора к ученым, придерживающимся разных идейных общественно-политических позиций, к подлинно научному диалогу, отказавшись от противоборства, при котором мнение оппонентов нередко просто не хотят слышать. Ведь и сегодня в научном сообществе число сторонников «черно-белого» подхода (включая и другие пропагандистские приемы) к анализу процессов прошлого, нередко скрывающих за политической составляющей отсутствие профессионализма, думается, не уменьшается. Вполне убедительно звучит и тот тезис, что плодотворное использование цивилизационного подхода к изучению американского общества, его истории совместимо с иными методами (социально-классовый анализ); что объективный ученый должен следовать принципам научного анализа (историзм) и опираться на всю полноту установленных фактов, привлекать инструментарий современных приемов изучения событий, прежде всего на стыке истории и смежных дисциплин (политология, социология и т.д.). Отмечено и то, как некоторые из укоренившихся в американской историографии установки при известном «перекосе» приводят к смещению точек отсчета и искажению оценок событий (пример использования «политкорректности» при изучении борьбы за достижение равноправия афроамериканцев и женщин).

Нам представляется, что автору удалось весьма емко представить базовые характеристики экономических, политических, социокультурных идейных и иных тенденций, которые определяли поступательное развитие американской цивилизации и ее специфику на протяжении многих десятилетий, показав их в органическом единстве. Пронизав все социальные слои и сферы жизни, идеи индивидуализма, «равенства возможностей», «подвижной границы», традиции англосаксонского ядра нации работают и сегодня и исключительно важны для понимания и происходящих внутри США процессов, и всего того, что делают американские элиты в международной политике (строительство «мировой демократической империи»). Для нас остается, однако, важным вопрос о том, насколько эти факторы и ценности устойчивы или, наоборот, подвержены эрозии в условиях нынешнего этапа существования американской цивилизации. Не были ли они скорее характерны для той стадии американских капитализма и демократии, когда они развивали прежде всего огромный внутренний рынок, обеспечивая стране то мощное прогрессивное движение вперед, которое сделало ее объектом почитания многими гражданами в других странах? И как функционируют эти механизмы развития американской цивилизации сейчас в условиях высокотехнологичного, постиндустриального общества?

Не очевидно и влияние на жизнь американского общества и иммиграционных процессов, работы «плавильного котла» и одновременно мультикультурного тренда. Они где-то обогащают друг друга, где-то противоборствуют, тем самым создавая американской цивилизации немалые вызовы. Иммигрантские общины стали хранителями традиционных культурных ценностей и влияния на жизнь страны, а их лидеры пополнили состав американской политической элиты, приложив руку и к формированию внешнеполитических ориентиров США.

С.Г. Малкин

Понятие «империя» сегодня употребляется многими авторами в качестве знаковой метафоры геополитического могущества современных государств, будь то США, Россия или даже Китай, что лишает его конкретно-исторического смысла и затрудняет выбор четких и непротиворечивых аналитических рамок.

В этой связи, во-первых, необходимо иметь в виду, что каждый вкладывает в понятие «империя» свой особый, как правило, упрощающий смысл, когда детали и подробности кажутся мелкими и не особенно важными. Во-вторых, следует помнить, что хотя понятие «великая держава» сформировалось тогда, когда великими державами были только империи (в европейском контексте XVIII–XIX вв.), тем не менее, уже тогда не все империи были великими державами (Испанская или Османская империи), а в начале XXI в. и вовсе не обязательно быть империей, чтобы претендовать на статус великой державы (тот же Китай служит отличным примером).

Рассуждения об «Американском мире» («Pax Americana») позволяют снять напряжение, возникающее порой между этими понятиями. Однако его употребление в одном ряду с «Британским миром» («Pax Britannica») одновременно и проясняет, и запутывает дело. Особенно если учесть, что Британской империи в юридическом смысле не существовало (в отличие от Индии, кайзеровской Германии или Российской империи). Таким образом, настоятельно требуется инвентаризация понятий, с помощью которых мы, порой не задумываясь, определяем положение США на международной арене и характеризуем внешнюю политику этой страны в рамках того или иного метафорического варианта имперского дискурса.

Активная внешняя политика и геополитическая мощь не являются достаточными слагаемыми такой вполне конкретно-исторической формы государственного устройства, как империя. Не все великие державы являлись империями, но для многих из них характерны имперские практики в области внутренней и внешней политики (и некоторые из них явились прямым наследием ушедших в прошлое империй). Настоятельно необходимо иметь в виду разницу между империализмом (политика определенного рода) и империей (форма государственного устройства), поскольку существует постоянная угроза стремительного перерождения академического спора об особенностях колониальной политики в прошлом в публичную и весьма ангажированную полемику по поводу наследия империй в наши дни. Как заметил, например, в начале XXI в. Фредерик Хитц, отставной офицер ЦРУ, «угроза религиозного терроризма потребует обращения к мастерству и технике шпионажа в предшествующую эпоху, а именно, к «Большой игре», случившейся задолго до появления специальных приспособлений, тайного фотографирования и мгновенной беспроволочной связи»; хотя обращение американских аналитиков к образу «Большой игры» имело место и ранее, во времена советского присутствия в Афганистане в 1979–1989 гг.

Соответственно, значение профессиональных исторических исследований на этом поле будет только возрастать, в том числе по причинам неакадемического свойства. Достаточно вспомнить, что на недавних процессах в Высоком суде Лондона по делам малайцев и кенийцев, подвергавшихся пыткам во время «чрезвычайного положения» в Малайе и Кении в 1950-е гг., выступали профессиональные историки, получившие в рамках слушаний доступ к обнаруженному в 2012 г. архиву Министерства по делам колоний Великобритании в Хэнслоу-Парке — правительство было вынуждено «допустить вероятность» его существования в связи с судебными процессами, указанными выше. Схожим образом претерпевала трансформацию профессиональных функций (приобретая характер академической дисциплины, способной к актуальной политической экспертизе) историческая наука во Франции в связи с табуированной вплоть до начала 1990-х гг. темой «колониальной» войны в Алжире 1954–1962 гг.

А.Ю. Петров

В докладе руководителя Центра североамериканских исследований, д.и.н., проф. В.В. Согрина следует отметить один весьма важный аспект. Долгое время методологии не уделялось должного внимания. Однако В.В. Согрину удалось показать, какие лакуны в этом отношении существуют, и предложить подходы по их заполнению. В своем выступлении хотелось бы остановиться на ряде моментов.

В настоящее время отношения между Россией и США переживают турбулентный период, но вряд ли можно говорить о какой-то открытой конфронтации и возобновлении «холодной войны». Указанный термин предполагает, прежде всего, идеологический аспект, который в современных отношениях отсутствует. В истории взаимодействия стран были сложные периоды, а ряд этапов нуждается в дополнительном изучении с междисциплинарных позиций. Например, таким периодом была обсуждаемая ныне в средствах массовой информации и на научных площадках Первая мировая война. Между тем, остаются сюжеты, требующие исследования. Например, влияние Первой мировой войны на российско-американские экономические отношения. США приняли участие в этом конфликте, оказав мощное воздействие на развитие экономической ситуации того времени. В послевоенный период проявились тенденции, которые затем выразились в Великой депрессии и Новом курсе. В 1920-х гг. при формальном отсутствии официальных дипломатических отношений между США и СССР продолжалось двустороннее экономическое сотрудничество, которое способствовало возобновлению дипломатических отношений в 1933 г. Иными словами, даже в самое сложное время контакты продолжались. Это важно помнить и стараться донести до самых широких слоев общественности. В этом разрезе стоит развивать диалог общества с наукой с целью более глубокого понимания истории российско-американских отношений.

В процессе получения исторического знания сегодня особенно важен междисциплинарный подход. По проблемам методологии истории США и истории российско-американских отношений хотелось бы предложить подумать над идеей подготовки сборника статей. В этом сборнике могли бы представить свои материалы историки, экономисты, филологи, социологи и политологи. Можно посмотреть на эту проблему комплексно и сделать этот сборник доступным в Интернете через сайты научных и образовательных учреждений. Сейчас студенты читают книги и иные материалы в основном в электронном виде, поэтому книга, выложенная в сети, привлекает больше внимания, на нее проще ссылаться.

Таким образом, изучение методологии истории США и российско-американских отношений является актуальным и востребованным в современной научной среде.

М.М. Сиротинская

Хотелось бы поблагодарить В.В. Согрина за интересное выступление. Можно разделить мнение докладчика относительно ряда поднятых проблем, в частности, необходимости соблюдения сбалансированности и историзма в изучении США, а также согласиться с идеями, которые развивали В.И. Журавлёва, С.В. Листиков, А.Ю. Петров. В то же время, как представляется, нам надо быть осторожнее с некоторыми обобщениями. К примеру, вопрос о движении за женские права в середине XIX в. не «придуман» современными исследователями. Анализ некоторое время назад материалов ряда американских периодических изданий указанного периода (правда, тогда мною была использована лишь база данных «Making of America») показал, что проблема прав женщин занимала значительное место в общественном дискурсе, была одной из центральных тем, в особенности в прессе Нью-Йорка, Нового Орлеана, других крупных городов Соединенных Штатов. Конечно, не всегда феминистское движение пользовалось поддержкой современников.

Действительно, в качестве цивилизационного фактора внешнеполитического мышления американцев можно выделить «экспансионистский мессианизм». Однако он имел различные измерения. В частности, обсуждение, в связи с приездом в республику Нового Света в конце 1851 — первой половине 1852 гг. лидера венгерского национального движения Лайоша Кошута, содержания и характера политики Вашингтона в отношении революционной Европы свидетельствует, думается, о том, что понимание миссии посредством интервенции и понимание ее путем примера зачастую неотделимы друг от друга. Отнюдь не все в Америке в данный период одобряли экспансию, «Manifest destiny», вооруженную интервенцию США во многие части земного шара. Здесь имелся плюрализм в подходе. Даже можно сказать, что мессианизм путем экспансии, если исходить из материалов американских газет, еще не разделялся большинством населения страны, определенными общественно-политическими кругами, главным образом вигами Севера, многими южанами. В этой связи хотелось бы обратить внимание на ставшие нам доступными новые электронные ресурсы американских исторических изданий, федерального и местного уровня, которые необходимо вводить в научный оборот. Большие возможности для дальнейших исследований открывают электронные базы новейшей англоязычной научной литературы JSTOR, ProQuest, Cambridge Journals и другие, в том числе те, которые представляет Государственная публичная историческая библиотека.

Л.М. Сокольщик

Большое спасибо за возможность принять участие в столь значимом научном событии. Действительно, в докладе проф. В.В. Согрина были подняты важные проблемы, которые в настоящий момент наиболее актуальны для современной американистики: методология исследования, цивилизационный анализ, возможности применения междисциплинарного подхода, историзм в изучении США, работа в области смежных гуманитарных наук, диалог между российской и американской историческими школами. Абсолютно согласен, что сейчас остро стоит проблема преодоления упрощенных взглядов на историю США, особенно на политическую, хотя и в социально-экономической истории также имеются схожие проблемы. Эта проблема зачастую транслируется СМИ. Надеюсь, что сегодняшняя дискуссия поможет сформировать сбалансированную трактовку исторических событий и явлений, даст импульс для новых исторических исследований и научных открытий, которые базируются на обширной фактологии, убедительной аргументации и современных методах.

---

Подготовлено к публикации С.А. Елисеевым и Л.М. Троицкой