Иммигранты в США: национальная идентичность и феномен исторической памяти

З.С. Чертина

Чертина Зоя Сергеевна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Центра североамериканских исследований Отдела региональных исследований Института всеобщей истории РАН.

DOI: 10.32608/1010-5557-2018-2017-89-105

---

Одним из основных структурообразующих элементов американской национальной идентичности является историческая память. Иммигранты прибывали в Новый Свет, неся с собой память прошлого, тесно переплетенную с коллективной памятью, представлявшей фильтр, через который они рассматривали и осознавали, исходя из собственного опыта, жизнь в чужом окружении, суровых условиях и стремились выжить в них, построить дом. По словам президента Дж.Ф. Кеннеди, «<…> это были люди со свежей памятью о старых традициях, осмелившиеся открывать новые фронтиры»[1].

Прибыв в новую страну и испытывая глубокие перемены, иммигранты не только трансформируются сами, но и трансформируют принявшее их общество, в котором они постепенно развивают новые идентичности под влиянием реальной или мнимой памяти о своей исторической родине и новых жизненных условий. Некоторые их прошлые убеждения, социальные институты могут сохраняться в первозданном виде в течение какого-то времени, но обычно они претерпевают изменения, т.е. их доиммиграционные ценности не просто исчезают, они принимают иную форму часто в сложном виде, приспосабливаясь и развивая новые культурные модели. Переселенцы не только находятся под влиянием иных социально-экономических, политических и культурных условий страны-реципиента, но и выступают в ней агентами перемен. В данной связи симптоматично название работы известного американского социолога Р. Альбы и его коллеги В. Ни «Переделывание американского мейнстрима», где они пишут, что как в прошлом, так и сейчас, иммигранты в процессе превращения в американцев оказывают глубокое воздействие на мейнстрим общества, в результате чего происходит его «переделывание»[2].

Подробно останавливаться на истории европейской колонизации Североамериканского континента нет необходимости, ибо она исследована, как американскими, так и отечественными специалистами. Отметим лишь главные вехи иммиграционных волн. Миллионы людей прибывали в Америку через Нью-Йоркскую гавань и затем доставлялись на остров Эллис (Эллис-Айленд) в центр по приему иммигрантов, существовавший с 1892 по 1954 г. После его закрытия там был основан музей иммиграции — коллективная память о прошлом, которая трансформируется здесь через имеющиеся архивные материалы, коллекции библиотеки, многочисленные фотографии, звукозаписи, кино, устные воспоминания очевидцев и другие каналы. Память о прошлом иммиграции сильна и эмоциональна, о чем свидетельствует тот факт, что национальный музей на Эллис-Айленде привлекает огромное количество посетителей.

В потоке колонистов (испанцев, французов, голландцев, шведов и других) в Америку в XVII в. иммиграция из Англии, господствующей морской державы, занимала значительное место. Британия вела интенсивную колонизацию новых земель, активно вытесняя своих конкурентов. Наряду с постоянным увеличением английского населения, усиливался приток из Германии, Ирландии, выходцев из Скандинавских стран. Прибывали также итальянцы, испанские и португальские евреи. Освоение Северной Америки происходило и за счет насильственно привезенных рабов из Африки и Вест-Индии, а также массового геноцида коренных ее обитателей. К 1775 г. в образовавшихся 13 английских колониях этнический ландшафт выглядел следующим образом: 66% населения составляли англичане и уэльсцы, 5,6% — шотландцы, 1,6% — ирландцы, 4,5% — немцы, 2% — датчане, 0,4% — французы, 0,34% — другие белые, 19,3% — африканцы[3]. Англосаксы явно превалировали по сравнению с другими переселенцами.

XVIII век стал решающим для 13 британских колоний. В результате освободительной войны народ добился независимости от Великобритании и 4 июля 1776 г. было объявлено о создании нового государства — Соединенных Штатов Америки. В историческом документе «Декларация независимости США», написанном Т. Джефферсоном, провозглашались принципы суверенитета как основы государственного устройства и главные идеи демократии — равенство людей, их «неотъемлемые права на жизнь, свободу и стремление к счастью». Возникла потребность самоидентификации народа как части нового политического образования.

Вопрос, являемся ли мы нацией, был поставлен сразу же после Гражданской войны (1861–1865) сенатором от Массачусетса Ч. Самнером. Известный американский историк Г. Вуд в своих размышлениях о рождении США отмечал:

«Мы, американцы, создали государство, прежде чем стали нацией, и значительная часть нашей истории была попыткой определить природу этой национальности. Строго говоря, мы никогда не были нацией в любом традиционном значении этого слова. Государство, конституция, принцип свободы, равенства и свободного государственного управления — вот что заставило нас думать о себе как о едином народе»[4].

Формирование национальной идентичности — исторический феномен, связанный со становлением национальной государственности и национального самосознания как консолидирующего национальное сообщество. Идея нации может принимать разные воплощения в индивидуальном сознании, но всегда обозначает значимый для человека Мы-образ[5]. Доминировала парадигма национальной идентичности, имевшая универсалистский идеологический характер. Стать американцем означало «принять на себя обязанность быть верным политической идеологии, основанной на абстрактных идеалах свободы, равенства и республиканизма»[6].

Создание Соединенных Штатов сопровождалось их мифологизацией. Утверждение в Декларации независимости и в других документах, что все люди равны, на практике оказалось мифом, ибо рабство было закреплено конституционно и вопрос о расовом равноправии и справедливом обращении с индейцами не ставился вообще. Существует миф и относительно теплого приема «чужаков» страной, чьи двери всегда широко открыты для всех угнетенных и гонимых наций и религий[7]. Ряд исследователей этнорасовых проблем и иммиграции называют мифом — «плавильный котел» (где не все народы нашли в нем место), который все еще превалирует в коллективной памяти американцев[8]. Мифология уверяет также, что Америка всегда была избавлена от этнических и националистических конфликтов и многое другое.

День образования Соединенных Штатов — 4 июля живет в коллективной памяти народа как национальный праздник. Но не все американцы считают этот день своим праздником. В 1852 г. Ф. Дуглас, просветитель, аболиционист и активный борец за права черных в Америке, заявил, что у чернокожего населения нет причин радоваться Дню независимости. Он привел утверждение, которое по значению было близко к определению «коллективной памяти». В обращении к белым говорилось: «Наследство на справедливость и свободу, завещанные вашими отцами, разделяете вы, а не я. Четвертое июля — ваш день, но не мой»[9].

Четвертого июля 2010 г. газета «Нью-Йорк Таймс» обратилась к историкам с вопросом, как сегодня отмечается праздник и произошли ли какие-либо изменения в связи со сменой поколений. Ответ в основном прозвучал в форме лично-семейной памяти. Один респондент указал на огромный патриотизм своих родителей-иммигрантов; второй констатировал наличие противоречивых чувств относительно дня празднования и третий сделал вывод — некоторые иммигранты совершенно безразличны к этой дате, что является лучшим индикатором их фактической ассимиляции[10].

В середине XIX в. США переживали кризис, вызванный интенсивной иммиграцией «Других» из католических стран — Ирландии, Германии, Италии, что угрожало трансформацией этнической и религиозной однородности национальной идентичности. Еще с зарождения американской нации отцы-основатели определили стратегию ее развития в направлении достижения максимально возможной гомогенности путем «амальгамации», т.е. свободного слияния европейских народов, культур, языков и принципов, а также полного забвения их исторической памяти. Последнему фактору придавалось особое значение, так как «именно сила памяти определяет черты идентичности», и в прошлом народа воплощается система его ценностей[11]. В обществе существовала всеобщая уверенность в достижении однородности и вера в то, что все иммигрантские группы, несмотря на их различные бэкграунды, сольются с основным населением[12]. Но при этом всегда существовала обеспокоенность американцев экономическим, политическим и культурным влиянием «Других»[13]. Известен факт, что особенно чувствительно и болезненно политическая элита США реагировала на рост числа и влияние немцев, которых отличала уверенность в достижении успеха на новой земле, высокая организованность и дисциплина, а также толерантное отношение к коренным американцам. Сенатор и конгрессмен от штата Кентукки Г. Дэвис, выступая на конвенции по пересмотру конституции штата 15 декабря 1849 г., произнес следующую речь:

«Посмотрите на огромное число тех, кто успешно селится в северо-восточных штатах из немецких людских муравейников, создавая для себя особые, большие поселения, количество которых через несколько лет будет насчитывать тысячи и десятки тысяч. Они живут в изоляции, разговаривают на странном языке, имеют чуждые манеры, привычки, взгляды, религиозные верования и полностью игнорируют наши политические институты. Все это они передадут по наследству своим детям на многие поколения. Менее чем через пятьдесят лет Северный Иллинойс, части Огайо и Мичиган, Висконсин, Айова и Миннесота в буквальном смысле будут насчитывать миллионы и миллионы немцев, которые, по существу, станут отличным от нас народом, нацией внутри нации, новой Германией»[14].

Трудности адаптации к жизни в незнакомой стране, приспособление к ее обычаям, образу жизни заставили этнических немцев (как и представителей других этнических общин) искать поддержку среди «своих», говорящих на одном языке, селиться компактными группами, трансплантировать старые связи в новую среду, воссоздавая широкую систему этнических институтов — клубы, ассоциации, церковь, театры, школы, прессу, привнесенные из своей исторической родины, которую они порой идеализировали, что было призвано компенсировать им и их потомкам враждебность со стороны «большого общества».

В течение полутора столетий немцы успешно инкорпорировались в «американский мир», сменив этническую идентичность, и опыт инкорпорирования исчез из их коллективной памяти. Несколько быстрее немцев в новый социум вживалась, к примеру, протестантская этническая группа датчан, которая была нацелена на успешное вхождение в него, быстрое освоение культуры и английского языка, т.е. имела психологическую и социальную готовность ассимилироваться, что неизбежно вело к отторжению старых норм, традиций и постепенному сглаживанию исторической памяти своей родины. Заменяя термин «инкорпорирование» термином «интеграция», Р. Альба и его коллега Н. Фонер пишут: «<…> Полная интеграция предполагает паритет жизненных шансов иммигрантов с членами коренного большинства и признание их в качестве легитимной части национальной комьюнити»[15].

После вовлечения иммигрантских этнических групп в структуру принимающего общества, прежнее этническое самосознание, связанное с памятью о покинутой родине предков, еще долгое время может существовать наряду с новым американским. Потеря угасающего прежнего этнического самосознания предполагает полный разрыв со страной происхождения предков.

На рубеже XIX–XX вв. Соединенные Штаты Америки столкнулись с новым вызовом — на смену иссякающему источнику иммиграции из Северной и Западной Европы шли огромные человеческие потоки из Центральной и Восточной Европы — Австро-Венгрии, Российской империи и беднейших районов Италии. С 1870–1920 гг. сюда прибыло более 22 млн человек[16]. Только из Италии поселились 4 млн иммигрантов[17]. К концу первой декады XX в. один из каждых трех американцев был иммигрантом, или, по крайней мере, имел одного из родителей иностранца. Большая концентрация новых переселенцев отмечалась в пяти штатах: Нью-Йорке, Массачусетсе, Иллинойсе, Пенсильвании и Мичигане[18]. Они не только превосходили по числу английские, немецкие и ирландские группы в шесть раз, но плохо или совсем не знали английский язык, имели низкий уровень квалификации, привезли с собой память прошлого, ценностные нормы своей культуры. Не вписываясь в новое культурное пространство, жизненную сферу американского общества, находясь в состоянии его полного неприятия, иммигранты селились поближе к своим соотечественникам, ностальгировали по покинутой родине, семье, родственным связям, изолировались от «большого общества». Выживание происходило за счет опоры на свою религию, культуру и закрытость. Политическая элита, до этого приветствовавшая новую рабочую силу, сейчас видела в ней угрозу фундаментальным основам американского образа жизни. Большинство граждан США, воспитанные в соответствии с протестантской этикой, считавшие достижение материального достатка, успеха критерием усердности и добросовестности трудовой деятельности, а неуспехи и бедность как позорное, унизительное явление для белого человека, требовало ограничение или даже полного запрета въезда «новых» иностранцев.

Ксенофобия, национализм, ненависть к «чужакам» охватили все слои американского общества. Широкое хождение получил сформировавшийся стереотип «нового» иммигранта — неграмотного, непослушного, не уверенного в себе, безынициативного, не обладающего англосаксонской концепцией закона и порядка, не поддающегося ассимиляции. Следует упомянуть многотомный доклад национальной Комиссии под председательством У.П. Дилингэма по вопросам иммиграции, опубликованный в 1916 г., правительственным издательским учреждением. По поводу данного сочинения ряд специалистов в области иммиграции и межэтнических отношений отмечали: «Сорокадвухтомное издание, содержащее статистические данные, было собрано для доказательства того, что иммигранты из Южной и Восточной Европы не достойны стать американцами»[19]. Теоретической основой политики ограничения иммиграции стала англоконформистская доктрина, которая реализовывалась в жизнь в течение длительного исторического времени и предназначалась для выполнения таких практик, как способствовать дисперсному расселению иммигрантов по всей территории страны, дабы облегчить ассимиляцию, а их детям внушить англосаксонскую концепцию справедливости закона, порядка и воспитать уважение к американским демократическим институтам.

Основатели Чикагской школы социологии Р. Парк и Э. Боржас интерпретировали «ассимиляцию как процесс взаимопроникновения и слияния, в котором индивидуумы и группы приобретают память, чувство и отношения других индивидуумов и групп, и, разделяя их опыты, историю, инкорпорируют в общую культурную жизнь»[20]. Процесс естественной ассимиляции, растянутый на несколько поколений, имеет неодинаковые уровни активности и протекает в этнических группах по-разному. В целом же ассимиляция иммигрантов первого поколения практически невозможна. Второе поколение находится в положении маргиналов, пребывая в состоянии дихотомии двух миров — старого и нового, отдавая предпочтение последнему. Третье поколение иммигрантов ассимилируется в мейнстрим принявшего общества, становится его членами, впитывая американские ценности, а интерес к этническому происхождению не имеет особого значения.

Что касается принудительной ассимиляции, то это ускоренный процесс, направленный на подавление самобытных культур, языков, этнических идентичностей, давление на их самосознание. Именно последний тип ассимиляции лег в основу политики англоконформизма, где большая роль отводилась масштабному проекту «американизация», в котором особый акцент делался на «утилизации» исторической памяти иммигрантов в качестве главного препятствия на пути к инкорпорированию в американский социум. Американизация задумывалась как однолинейный процесс — иммигрант должен был максимально быстро воспринять ценности, нормы и обычаи англосаксонского большинства, превратиться в новый тип человека (Homo Americanus), «стать американцем по принуждению».

Основным механизмом в проведении политики американизации выступала муниципальная школа для обучения иммигрантов английскому языку, «избавления» от дуализма этнического самосознания, обретения общенационального сознания и адаптации к новому образу жизни. Особая ответственность возлагалась и на этническую прессу как «основного комментатора и интерпретатора вопросов американизации в иммигрантских сообществах».

Наряду с образовательными институтами различные политические, патриотические организации были организованы с целью ускорить процесс американизации иммигрантов и этнических меньшинств. Добиться 100-процентной американизации — такова цель, поставленная ее сторонниками в годы Первой мировой войны. Видный американский историк Дж. Хайем отмечал:

«Путем угроз и риторики сторонники 100-процентной американизации открыли фронтальное наступление на иностранное влияние в американской жизни. Они атаковали иммигрантов для скорейшего обращения их в американцев, освоения ими английского языка, безусловного благоговения перед существующими американскими институтами. Они домогались от них полного отказа от лояльности Старому Свету, обычаев и воспоминаний…»[21]

В 1915 г. в процесс американизации включились Бюро образования и Бюро натурализации, а также Национальный комитет по американизации. Несколько позже в 1917 г. активную деятельность в этой области стал проводить созданный администрацией президента В. Вильсона Комитет общественной информации, влиявший на формирование общественного мнения в националистическом и ура-патриотическом духе, неприязни и нетерпимости к иностранцам.

Президент В. Вильсон и его администрация, готовясь к вступлению в Первую мировую войну, хорошо осознавали необходимость иметь «единую нацию», и потому принадлежность к этническим группам считалась несовместимой со статусом «полноценного американца». «Америка не состоит из групп, — говорил президент. — Человек, который думает о себе как о принадлежащем к какой-то определенной национальной группе в Америке, еще не стал американцем»[22]. Под подозрением в неблагонадежности оказывались и те иммигранты, которые поддерживали связи со своей исторической родиной, стремились сохранить национальную особость и выступали за нейтралитет США в войне. Американизация представляла «процесс постоянного психического воздействия».

В дружном хоре антииммигрантов диссонансом прозвучали слова выпускника Гарвардского университета У. Липпмана в его первой работе «Введение в политику» (1914), где наряду с политическими и экономическими проблемами был затронут иммиграционный вопрос, который, по его мнению, принес «тысячу непредвиденных возможностей» для развития страны. Если беспрецедентный поток европейских иммигрантов вызывал испуг у многих американцев, то у Липпмана — восхищение. Он писал: «Великим социальным событием Америки больше не является покорение пустыни, а абсорбция пятидесяти народов. Иммиграция может поглотить нас, но она может, если мы воспользуемся ее возможностью, наполнить нашу жизнь новым блеском»[23].

После Первой мировой войны движение американизации в целом пошло на убыль. Подобная практика показала, что стремление принимающего общества навязать свои традиции, образ жизни и насильственно ускорить процесс социокультурного погружения и растворения в нем рождает противоположную реакцию, отторжение и замыкание на своей культурной специфике, обращенности к историческим нормам. Вместо здоровой тенденции этнической интеграции в обществе усилилась противоположная тенденция — подозрения, нетерпимости и этнической изоляции. Было очевидно, что избранная в военные годы парадигма создания единой нации, неприемлема в перспективе. Надежды инициаторов движения «американизации» на то, что иммигранты откажутся от своей исторической памяти, культурного наследия и станут 100-процентными американцами, оставались нереализованными. Курс был изменен, и пришла новая парадигма национальной идентичности — «плавильный котел», в соответствии с которой «культурная память иммигрантских этнических групп не сохранится на долгое время» и «этнические идентичности окажутся отдаленной памятью поколений…»[24]

Видные американские ученые М. Гордон, А. Роуз, Г. Олпорт, Р. Вильямс, заложившие традицию либерального ассимиляционизма, в соответствии с которой основной путь решения межэтнических проблем США и других государств определялся как путь ассимиляции различных народов, «перемалывание» и «поглощение» их в единое целое. С точки зрения данной теоретической концепции, расы и нации — архаичны, дисфункциональны в индустриальных обществах, представляют наследие прежних эпох и в конце концов должны исчезнуть под влиянием урбанизации, индустриализации, модернизации[25].

Предсказания относительно исчезновения этничности не оправдались, а ассимиляция белых этнических групп задерживалась, став реальностью только в 1960-е гг. Сила исторической памяти, связь с прошлым, нежелание немедленно ассимилироваться, характерны для большинства прибывающих этносов и требуется длительное время для возникновения и укрепления у них нового этнического сознания. Понадобилось более полутора столетий, чтобы «плавильный котел» дал свои результаты — в англосаксонском субстрате растворилось большое количество переселенцев из различных стран, говорящих на многих языках, придерживающихся национальных традиций и обычаев, исповедующих разные религии — ирландцев, скандинавов, немцев, итальянцев, восточноевропейских народов, евреев. Возникла новая общность — евроамериканское большинство, чему способствовали долгие ассимиляционные процессы, приведшие к стиранию социальных основ этнических различий, сокращению использования родных языков, ослаблению зависимости между этническим происхождением и экономическим положением, изменению модели расселения — переселение из этнически однородных кварталов города в этнически смешанные пригороды с налаживанием более тесных межэтнических контактов и росту смешанных браков, — об этом писал Р. Альба в ряде работ[26].

В 1990 г. он провел исследование, которое выявило, что процент лиц в возрасте от 25 до 34 лет, вступивших в брак вне своей этнической группы, составил среди немцев — 52%, ирландцев — 65%, англичан — 62%, итальянцев — 73%, французов — 78%, шотландцев — 82%, поляков — 87%. У еврейского населения, для которого доля межэтнических браков была исторически низкой, в 1990-х гг. показатели приблизились к 50%[27], а к 2013 г. — 58%[28]. Следствием межэтнических браков являлся рост белого населения со смешанным происхождением, что свидетельствовало о дальнейшем ослаблении этнических идентичностей, их лояльности и угасании исторической памяти. Смешанные союзы — браки между лицами разных этносов стали частым явлением. Статистика утверждает, что в 2012 г. из 15% заключенных браков, более половины составили браки, где белые имели своими партнерами латинос и азиатов[29].

Наряду с интеграционной тенденцией в американском обществе шла и тенденция дифференциации. Известно, что в 1960–1970-е гг. черные, индейцы, латиноамериканцы не только продолжали сохранять свои специфические черты, устойчивые традиции, но и существенно наращивали уровень этнического самосохранения, чувствительнее относились к своей этнической идентичности. Их главными требованиями были равноправное участие в конкурентной борьбе за экономические ресурсы, профессиональный статус, сохранение культурной памяти и политическое представительство. Показательно в этом плане мнение специалиста в области теории межэтнических отношений М. Уингера:

«Сейчас этничность является наиболее значимой силой, чем поколение назад, несмотря на ассимиляционные процессы, которые приводили группы в тесные взаимоотношения как внутри общества, так и вне их. Я надеюсь, что ассимиляционные процессы будут происходить и в будущем, но я также надеюсь на то, что этнические группы будут основными социальными силами, если даже они станут менее различными»[30].

Каждая волна иммиграции в прошлом вызывала активные споры среди американцев. Они продолжаются и даже усилились в связи с наступлением новой эры иммиграции. Автор книги «Америка, нация наций» А. Краут констатировал:

«Иммиграция остается вечным вопросом полемики. На протяжении всей истории государства одна часть американской общественности боялась, что вновь прибывавшие иммигранты будут не в состоянии или не захотят интегрироваться в американское общество, изменят его природу, культуру и составят конкуренцию коренным американцам на рынке труда. Другая часть считала, что новые иммигранты в течение нескольких поколений после прибытия всегда интегрировались в американское общество, и то разнообразие и преимущества, которые они приносили, обогатили его во многих сферах»[31].

По этому поводу свою точку зрения высказал уже упоминавшийся известный специалист по проблемам иммиграции Дж. Боржас: «Дебаты относительно иммиграции стары, как сами Соединенные Штаты… Мало что изменилось за последние сто лет»[32]. И сегодня «те же самые страхи подняты вокруг третьей волны иммиграции, и современные критики так же неправы, как и критики прежних эпох», — считает Д. Грисволд[33].

Во второй половине XX в. белая Америка, уверенная в верховенстве англосаксонцев, была вынуждена направить вектор развития от «плавильного котла» к признанию «множества лояльностей». Англосаксонские протестанты теряли доминирующее положение, что происходило как за счет изменения внутриполитической ситуации в стране — «революции гражданских прав», сравнимой по значимости с Американской революцией XVIII в. и Гражданской войной (1861–1865), — так и в связи с третьей крупномасштабной волной иммиграции из Азии, Африки и Латинской Америки, где большую долю составляли носители неевропейской культурно-цивилизационной идентичности. Выходцы из Латинской Америки составляли большинство, и их число постепенно увеличивалось за счет вновь прибывающих и высокого уровня рождаемости. По прогнозам экспертов, к 2065 г. доля испаноязычных в США возрастет до 24% по сравнению с 18% (на 2016 г.)[34]. Испаноговорящие и, в частности, мексиканцы формируют мощные анклавы, создавая в них собственный микромир. Они не настроены на вхождение в американское общество и отказ от своего культурного наследия. Коллективная память прошлого, травматический опыт мексиканского народа, связанный с войной между США и Мексикой (1846–1848), в результате которой половина территории Мексики (Калифорния, Нью-Мексико, Аризона, Невада и Юта) была аннексирована, является конфликтогенным фактором во взаимоотношениях между американцами и мексиканцами. «<…> Последние этого не забыли; вполне естественно, что они до сих пор считают земли перечисленных выше штатов своими. Поэтому американцам мексиканского происхождения присуще чувство нового освоения родной земли, отсутствующее у прочих иммигрантов»[35]. Мемориализация прошлого, «миграция» исторической памяти происходили у мексиканцев из поколения в поколение.

Что касается приезжих из стран Третьего мира, то их небольшая часть адаптировалась к новой культурной и ценностной среде, но, сталкиваясь с большими трудностями инкорпорирования в американское общество, на протяжении долгого времени остается в нем чужеродным элементом. Ряд этнических общин демонстрирует высокую способность к включению в иную культурную среду «второй родины»[36]. Например, китайская диаспора, которая не только сохранила свой «культурный капитал», этническую идентичность, но весьма прочно и бесконфликтно укоренилась в американском обществе, проживая обособленно в «чайнатаунах». Приверженность своим этническим идентичностям, успешное существование в американском социокультурном пространстве демонстрируют корейская и индийская диаспоры, не говоря уже об армянской и еврейской диаспорах[37].

В сознании коренных американцев прочно закрепился стереотип: «<…> все, кто въехал в нашу страну раньше, не вызывают никаких подозрений, но те, кто приехал недавно, вряд ли смогут ассимилироваться в европейскую культуру и станут угрозой либеральной демократии Соединенных Штатов». Как утверждает Дж. Курт, «американская цивилизация, имея протестантские и британские корни Просвещения, трансформировалась и стала фрагментарной, секулярной, мультикультурной с множеством различных традиций и ценностей»[38]. Очевидно, что западная демократия с ее давними институтами переживает кризис и большая часть населения недовольна их функционированием. Этот внутренний кризис усиливается и в связи с постоянным наплывом новых иммигрантов из Мексики, азиатских стран со свежей памятью и связями с родиной, стремлением ей помочь, что сдерживает процесс их ассимиляции, к тому же они не особенно стремятся воспринимать «чужие» ценности как свои. Уже упоминавшаяся исследовательница, профессор Нью-Йоркского университета Н. Фонер констатирует: «Многих волнует, что прибывающие сегодня поселенцы подрывают американские ценности и меняют расовый состав Америки, что превратит ее в “чужую нацию”»[39]. Признанный в США эксперт по вопросам иммиграционной политики, исполнительный директор Центра иммиграционных исследований М. Крикорян указал в газете «Уолл-стрит джорнэл» («The Wall Street Journal») на вероятность того, что американская культура может быть «сокрушена» возрастающим потоком иммиграции[40]. Отмечалось, 34% населения США считает иммигрантов опасностью для страны, ее традиционным ценностям[41].

Конфликт между белым англосаксонским большинством и увеличивающимся объемом латиноамериканцев и других носителей неевропейских цивилизаций — негативное явление американской жизни. Опросы общественности, проведенные в марте 2017 г., показали: 71% американцев уверены, что США теряют свою национальную идентичность[42]. В специально опубликованном проекте, предназначенном для широкого общественного обсуждения темы кризиса национальной идентичности, подчеркивается: «Нация, чьи граждане больше не чувствуют гордость и уникальную преданность своей стране — это нация, которая потеряла чувство национальной общности и, возможно, желание существовать…»[43] Дональд Трамп, будучи кандидатом в президенты и став президентом, неоднократно выражал недовольство и возмущение положением дел в иммиграционной сфере. В частности, касаясь Мексики, он заявил, что она посылает не лучших парней в США, и пообещал запретить въезд мексиканцев в страну, а также построить «большую, красивую» стену на границе между Америкой и Мексикой[44]. По мнению американских исследователей, предполагается, что этнорасовые и этнорелигиозные группы, поселившиеся в США в последние годы, не могут соответствовать тому, чтобы быть американцами, как предшествующие, и задаются вопросом: что подразумевать под словом «американец» и является ли концепция «белизны» важной при определении национальной идентичности в условиях демографических трансформаций в направлении от «большой белой расы к меньшинству»[45]. Американские специалисты провели ряд исследований с целью выявить, до какой степени, этнические группы, такие как африканские, азиатские и белые, ассоциируются с категорией «американцы». Результаты исследований показали — африканцы и азиаты менее соотносимы с данной категорией по сравнению с белыми, и что в настоящее время быть американцем фактически означает быть белым[46].

Заметим, в американском академическом сообществе все отчетливее проявляется тенденция рассмотреть будущее национальной идентичности не с точки зрения ее раскола, а с точки зрения поиска путей ее единения, мирного сосуществования различных рас и этносов. Так, политолог Гарвардского университета, лауреат международной научной премии, почетный профессор ряда европейских институтов Р. Путнам считает, что лучшим ответом на вызов иммиграции является «не делать» их (иммигрантов. — З.Ч.) похожими на «нас», а формировать более широкое чувство «мы», не «отбеливать» этнические специфики, а образовывать идентичности, которые бы их сохраняли[47].

США как страна англосаксов уходит в прошлое и сейчас предстает страной этнокультурного многообразия. «Она не является и не может быть той же самой нацией, созданной Т. Джефферсоном, Дж. Мэдисоном и другими основателями. Однако ключом к ее развитию являются политические институты, созданные основателями, давшие американцам возможность управлять эффективно, и нация их сохранила»[48]. Главное, чтобы доверие к этим институтам не было подорвано. В изменившихся реалиях национальная идентичность переходит в новое качественное состояние, она должна расширить свои параметры и вобрать разнообразие новых генераций американцев — коренных, родившихся за границей, белых и цветных. При этом важна необходимость признания исторической памяти каждой этнической общины. Одним из основных структурообразующих компонентов будущей национальной идентичности должна стать большая память. «Большая память», так назвал свой труд авторитетный американский историк японского происхождения, много сделавший в исследовании межрасовых и межэтнических отношений, Р. Такаки. Он писал: «Все увеличивающееся этническое разнообразие этого века, когда мы все будем меньшинством, предлагает нам создать “большую память” о том, что мы американцы, и вновь подтвердить наш основополагающий принцип равенства… Существует один путь, чтобы американцы могли стать одним, единым народом, — это продолжать изучать прошлое, включающее всех нас, заставить нас почувствовать связанными друг с другом, используя слова Линкольна “все люди созданы равными”»[49].