История взаимоотношений США с Российской империей / CCCP / постсоветской Россией как академический проект XXI века

В.И. Журавлева

Журавлева Виктория Ивановна – доктор исторических наук, профессор, заведующая кафедрой американских исследований факультета международных отношений и зарубежного регионоведения Историко-архивного института. ФГОБУВО «Российский гоcударственный гуманитарный университет» (РГГУ).

DOI: 10.32608/1010-5557-2021-2021-195-219

---

История российско-американских отношений продолжает оставаться в фокусе внимания исследователей по обе стороны Атлантики, активно развиваясь в США в рамках русистики, а в России в рамках американистики. Использование новых теоретико-методологических подходов, развитие международного академического диалога, появление многочисленных интернет-архивов, оцифрованных коллекций периодических изданий, а также визуальных источников разных жанров и эпох открывает перед исследователями возможность не только расширения источниковой базы, но и для новых интерпретаций исторического прошлого.

Автор видит свою задачу в том, чтобы: во-первых, представить основные тенденции написания этой истории учеными двух стран на примере конкретных монографических исследований, как обобщающих, так и посвященных различным периодам; во-вторых, обратить внимание на многообразие жанров и теоретико-методологических подходов, получивших развитие в рамках российской и американской историографии; в-третьих, обозначить перспективы изучения истории двусторонних отношений в нынешнем столетии.

Авторы обобщающих монографий последних десятилетий создают комплексные исследования, в которых представлены различные измерения межгосударственных и международных отношений или прописывают сквозные сюжеты. Важное влияние на изучение истории двусторонних отношений оказали обобщающие труды Н. Сола, Д. Энгермана и Д. Фоглесонга, опубликованные в XXI в.

Н. Сол по праву считается в США мэтром в данной области. Вышедшие из-под его пера четыре тома, посвященные историческому прошлому взаимоотношений царской / cоветской России и США, охватывают период с 1763 по 1941 г. и их значение трудно переоценить, учитывая объем использованных первоисточников, комплексный подход и профессионализм в прописывании исторического нарратива. Без этой своеобразной многотомной «энциклопедии» истории российско-американских отношений, изобилующей цитатами и идеями, населенной огромным количеством действующих лиц, известных и не очень, невозможно представить ее современное изучение[1].

В свою очередь, работы Д. Энгермана и Д. Фоглесонга нацелены на рассмотрение эволюции образа России в США в длительном временном диапазоне с акцентом на его отдельные составляющие и на период после 1917 г. Внимание Д. Энгермана обращено на рассмотрение трех факторов, которые, по его мнению, оказывали основное влияние на восприятие России в США, начиная с XIX в.: во-первых, стереотипы, связанные с представлением о национальном характере русских, из чего проистекала уверенность американцев в ограниченных возможностях России вписаться в современный мир и что делало ее отличной от Запада; во-вторых, растущий энтузиазм по поводу модернизации России, сглаживающий различия и противоречия между странами; в-третьих, рост профессионализма среди тех, кто ее изучал по другую сторону Атлантики. Энгерман, следуя избранной им схеме, не стремится рассматривать конкурирующие образы России, в то время как американские интеллектуалы, деятельность и писания которых стали объектом его мастерского анализа, внесли непосредственный вклад в их формирование. Является дискуссионным тезис о том, что представление о модернизации применительно к восприятию России в США сложилось в 1920-е гг.[2] Как представляется, это произошло еще на рубеже XIX–XX вв., когда американское общество переживало первое масштабное «очарование–разочарование» Россией в связи с очередным этапом ее модернизации.

Д.С. Фоглесонг расширяет наши представления о механизмах формирования и поддержания образов романтического и демонического русского Другого, принимавшего участие в конструировании американской Я-концепции, о политических, экономических, культурных и религиозных измерениях «новой мессианской идеи» в США, связанной с видением перспектив обновления России и ставшей проекцией внутриполитической ситуации в обществе-наблюдателе. Это исследование о том, как вот уже более века американцы предпринимают попытки экспорта собственных символов политической и религиозной веры, технологических новаций и экономических теорий, достижений массовой культуры, а в отдельном случае и вооруженного вторжения, участвуя в своеобразном «крестовом походе» за модернизацию России, как она выполняет роль «темного двойника» США, участвуя в ревитализации американского национализма. В книге представлена лишь одна из граней процесса восприятия, что несколько упрощает картину в целом. Однако предложенная Фоглесонгом структура оппозиций («Свет–Тьма», «Цивилизация–Варварство», «Современность-Средневековье», «Демократия–Авторитаризм», «Свобода–Рабство», «Запад–Азия/Восток») полезна для осмысления долгосрочных трендов восприятия России в США, препятствующих оценке реалий и перспектив ее развития, будь то царская, советская или постсоветская Россия[3].

Среди монографий культурологического плана, выводящих нас в пространство имагологии российско-американских отношений через анализ взаимодействия культур, особое место занимает книга А. Эткинда. Через анализ травелогов, понимаемых как путешествия не только пространственные, но и временные, автор показывает, какую роль для русской / американской культур играл, соответственно, американский / русский Другой в длительном временном диапазоне, и делает ряд ценных наблюдений, значимых для понимания долгосрочных взаимных мифов. Например, он впервые использует термин-ориентализм Э. Саида для описания отношений США / Запада с Россией. Правда, тезис Эткинда о том, что ориенталистский способ любить и понимать Россию не менялся десятилетиями, нуждается в уточнении. Американские русофилы никогда не были законченными ориенталистами. Кроме того, ориентализм играл разную роль в консервативно-русофобском, либерально-универсалистском и русофильском дискурсах. Поэтому подобно Эткинду не стоит игнорировать идеологические предпочтения американских ориенталистов. Не стоит забывать, что автор не стремился рассмотреть все аспекты взаимовосприятия, сосредоточив внимание на изучение соблазна Другого, значимого для понимания собственной культуры. Объектом его анализа становились тексты, рожденные историей и не обязательно ей верные, в которых проступало сослагательное наклонение, незнакомое самой истории, и в которых она, порой, воображалась отличной от реальности. Толкование этих «воображений» стало главной задачей Эткинда, превращая его собственный текст в завораживающее повествование о «культурных зеркалах». Это исследование с его установкой на параллельное чтение двух культур, биографий и текстов их представителей уже стало классикой имагологии российско-американских отношений по охвату материала, по умению соединять избранную схему и нарратив, факты и теоретические выкладки[4].

Одним из заметных обобщающих имагологических исследований, вышедших в России в XXI в., стала книга В.О. Рукавишникова. В ней представлена эволюция образа СССР / постсоветской России с привлечением не только прессы и социологических опросов, но также кинематографических текстов, художественной литературы и карикатуристки, правда, последней в качестве иллюстрации, а не источника. Книга ориентирована на выявление роли общественного мнения в процессе формирования внешней политики США, на анализ его динамики с учетом конкретных особенностей ситуации, сложившейся в мире, задач внутриполитической борьбы и ценностного конфликта. Следуя устоявшейся в историографии схеме, автор ведет отсчет долгосрочных трендов восприятия только с советского периода. Это не позволяет Рукавишникову представить более развернутого объяснения того, почему симпатии американцев в советско-финской войне (даже тех «левых», которые до этого СССР поддерживали) оказались на стороне финнов, или провести более глубокий анализ трактовок советского империализма периода «холодной войны» как продолжения традиционной империалистической политики царского правительства, или интерпретировать риторику Р. Рейгана в его знаменитой речи об «Империи Зла», выходя за рамки рассуждений о «красном фашизме», или, наконец, выявить исторические прецеденты «крестового похода» американцев за либерализацию России в 1990-х гг.[5]

Обобщающие работы В.Л. Малькова и Э.А. Иваняна свидетельствовали о готовности представителей старшего поколения российских историков-американистов расширять проблематику и методологию исследования, отказавшись от старых объяснительных схем и тематических приоритетов. Первый помещает историю межгосударственных отношений и дипломатии в цивилизационный контекст, его интересует алгоритм взаимодействия России и США в эпохи революций, войн и биполярного противостояния с учетом мироощущения народов двух стран как культурных общностей[6]. Второй предпринял попытку воссоздать историю культурных связей двух стран XIX–XX вв., обобщив периодику, мемуарную и исследовательскую литературу и представив малоизвестные страницы диалога культур[7].

Наиболее плодотворным подходом представляются совместные публикации ученых двух стран, когда каждая из сторон опирается на знания, накопленные национальной историографией, и вглядывается в историческое прошлое из собственного социокультурного настоящего. Тем самым создается пространство для академической дискуссии, в рамках которой формируются новые интерпретации истории российско-американских отношений и уточняется их хронология[8].

Когда Российская империя и США были «далекими друзьями»

История Русской Америки – места, где русские и американцы вступали во взаимодействие друг с другом и местным населением, реализуя свои имперские проекты, давно изучается по обе стороны Атлантики. Под редакцией Н.Н. Болховитинова в конце 1990-х гг. вышло обобщающее трехтомное издание, посвященное историческому прошлому Русской Америки и деятельности Российско-американской компании (РАК)[9]. Признанными российскими специалистами в данной области, работающими в рамках традиционного описательного подхода, являются санкт-петербургский исследователь А.В. Гринёв, подготовивший на основе своих многолетних изысканий комплексное исследование российской колонизации Аляски в XVIII–XIX вв. (до ее продажи)[10] и издавший специальный энциклопедический словарь-справочник[11], московский историк А.Ю. Петров, публикующий как обобщающие работы[12], так и биографии тех людей, чья жизнь оказалась тесно связана с судьбами заокеанской империи России[13], и кемеровский историк А.Н. Ермолаев[14], расширивший географию изучения деятельности РАК и совместно с А.Ю. Петровым и И.В. Савельевым подготовивший первое учебное пособие по истории Русской Америке[15].

В США К. Оуэнс подготовил первую научную биографию Главного правителя русских поселений в Северной Америке А.А. Баранова, купца и предпринимателя, администратора и дипломата, вписав ее в экологические, этнографические, социокультурные, экономические и геополитические контексты освоения Русской Америки[16]. Л. Фэрроу опубликовала книгу о покупке Аляски Соединенными Штатами с учетом развернутого анализа не только внутриполитической ситуации в стране, но и изменений в системе международных отношений[17]. Новаторское видение колонизационного опыта Российской империи в Новом Свете с использованием колониального дискурса и исследовательских практик, наработанных в рамках новой имперской истории, предложил И. Виньковецкий[18].

Лучшим исследованием, посвященным российско-американским отношениям первой половины XIX в. и вышедшим в нынешнем столетии, остается монография И.И. Куриллы. Написанная с учетом социокультурного подхода, она нацеливает на многомерное видение взаимоотношений двух стран в 1830–1850-е гг. и не сводится к традиционной истории дипломатии[19].

В изучении периода 1860-х-1870-х гг. в последнее десятилетие обозначились новые тематические приоритеты, позволяющие исследователям осуществлять реконтекстуализацию исторического прошлого, всматриваясь в него сквозь призму микросюжетов и коллективных биографий, сотканных из портретов людей одной профессиональной корпорации. Ярким примером первого направления стала книга американской исследовательницы Л. Фэрроу, которой удалось сквозь призму путешествия царевича Алексея в США в 1871–1872 г. высветить все многообразие отношений между странами и народами в то время, когда действовало «уравнение российско-американской дружбы»[20]. Второе тематическое направление представлено книгой санкт-петербургского историка В.В. Носкова. Она посвящена повседневной жизни и деятельности американских дипломатов в столице Российской империи, став новаторской по своему замыслу и исполнению. Автор, работая на стыке истории российско-американских отношений, краеведения и антропологии, а также на основе внушительного корпуса архивных и опубликованных источников, создает галерею запоминающихся образов членов американского дипломатического корпуса[21]. Эта книга задумывалась как первая в серии коллективных портретов американских дипломатов на фоне менявшегося облика Северной столицы[22]. Однако болезнь преждевременно прервала жизнь автора в январе 2021 г.

Обобщающей филологической работой, написанной в рамках диалогического взаимодействия культур, стала монография А.А. Арустамовой. Она насыщает свою книгу, основанную на анализе художественных и публицистических текстов, вымышленными и реальными героями, представляя палитру образов США в русском культурном континууме позапрошлого столетия, и выходит в переходное пространство конца XIX – начала XX вв. через литературу русско-еврейской эмиграции и травелоги[23].

Россия и США на переломе эпох: от века XIX к веку XX

Важный вклад в изучение переломного периода в истории двусторонних отношений, нижняя граница которого в Российской империи обусловлена эпохой внешнеполитической реакции в правление Александра III, а в США – началом процесса индустриализации, массовой иммиграции и переоценки ценностей, в то время как верхняя – Первой мировая войной и революциями 1917 г., внесла фундаментальная монография В.И. Журавлевой. Эта междисциплинарная книга, написанная на основе социально-конструктивистского подхода к изучению российско-американских отношений, нацелена на комплексный анализ представлений о Российской империи, бытовавших в американском обществе в 1880–1910-е гг. Смысловой конструкцией, позволяющей ориентироваться в напластованиях исторического нарратива, вербальных и визуальных источников, коллективных и индивидуальных образов, становятся дискурсы, заданные текстом о России и обусловленные внутри- и внешнеполитической повесткой американского общества, социокультурными традициями его развития и климатом двусторонних отношений. Особого внимания заслуживает тезис автора о том, что кардинальные изменения в восприятии России в США произошли не в связи с Октябрьской революцией, а в предыдущий период на фоне первой революции, первого кризиса, первой имиджевой войны и превращения Российской империи в конституирующего «Другого», играющего значимую роль в игре смыслов и значений американского дискурса идентичности[24].

Книга В.К. Щацилло, несмотря на представленный список использованных архивных и опубликованных источников и отдельные оригинальные пассажи, в смысле объяснительных схем, методологии, содержательного наполнения и принципов структурирования материала является продуктом старой историографической традиции, в США уже давно оставшейся в прошлом, а в постсоветской России, пока сохраняющей свои позиции[25]. Применительно к характеристике российско-американских отношений периода Первой мировой войны более интересной представляется недавнее исследование Д. Райлага, в котором он демонстрирует неспособность поздней Российской империи полноценно использовать возможности американского рынка для военных нужд. Автор рассматривает проблему военных поставок с учетом взаимодействия между царской бюрократией и гражданским обществом, подчеркивая, что ни та, ни другая сила не смогла стать эффективно действующей в условиях, когда Россия была вынуждена отвечать на вызовы нового столетия[26].

Н. Сол опубликовал основанную на архивных источниках биографию Ч. Крейна, американского бизнесмена, филантропа и русофила, внесшего особый вклад в распространение знаний о России за океаном и становление американской русистики. Взору читателя предстает профессионально прописанный портрет не только конкретного человека, но и американского общества, а также взаимоотношений Соединенных Штатов с Россией, Китаем, Османской империей и Австро-Венгрией в то время, когда эта страна двинулись по пути превращения в мировую державу[27]. В свою очередь, Д.М. Нечипорук в качестве предмета изучения выбрал деятельность Американского общества друзей русской свободы, которое внесло особый вклад в формирование либерально-универсалистского дискурса о России с характерной для его репертуара смыслов «новой мессианской идеей» о сопричастности США процессу российской модернизации[28]. Всплески американских «крестовых походов» по либерализации России приходятся на эпохи революционных сломов, будь то революции 1905 и 1917 гг., или распад Советского Союза.

В современной российской историографии наиболее авторитетной работой, посвященной изучению взаимоотношений США с революционной Россией, признана книга С.В. Листикова. Он представил многофакторный анализ «русской политики» президента В. Вильсона и его окружения с учетом существовавших на тот момент альтернатив и возможностей. Автор выстраивает свою объяснительную схему не только на основе внушительного корпуса архивных материалов, но и в диалоге с исследователями данного периода по обе стороны Атлантики[29].

Если говорить об американской историографии, то в последние годы внимание историков сосредоточено на изучении позиции администрации В. Вильсона в период Гражданской войны 1918–1921 гг., американской интервенции в Сибирь и на Дальний Восток[30]. При этом те из них, которые ограничивают свое исследование характеристикой экспедиции в Сибирь, упускают истинный смысл вмешательства США в ход Гражданской войны в революционной России[31]. Однако в целом после окончания «холодной войны» в американской историографии возобладало мнение об антибольшевистской по своей природе политике вашингтонской администрации в ту переломную эпоху. К таком выводу, например, пришли два известных американских историка Д. Дэвис и Ю. Трани, хотя их общий тезис о «первой холодной войне» при оценке политики В. Вильсона представляется дискуссионным[32].

Важным вкладом в изучение имагологии двусторонних отношений в сложную эпоху войн и революций стала книжная серия «Американцы в революционной России», в рамках которой в издательстве «Slavica Publishers» под редакцией У. Уизенханта и Н. Сола переиздаются травелоги американцев, посетивших Российскую империю и Советскую Россию в 1914–1921 гг., с вводными статьями и комментариями известных историков двух стран[33]. Наблюдая Русскую революцию непосредственно и опосредованно, американцы «изобретали» ее демонические и романтические образы, переживая своеобразные циклы надежд и разочарований под влиянием собственной идеологии прогресса и экспансии, видения идеального политического и социального устройства, подлинной революции, места США в мире и их роли в процессе его демократизации. Русский революционный «Другой» вписывался в различные дискурсы, обусловленные текстом о России, играя роль конституирующего в формировании коллективной и индивидуальной идентичности самих американцев. Эта серия хронологически доходит до окончания Гражданской войны и через революционную эпоху объединяет историю отношений Соединенных Штатов с досоветской и Советской Россией.

Советско-американские отношения в межвоенный период

В ряду работ, посвященных традиционной дипломатической истории между окончанием Первой мировой войны и началом Второй мировой войны, достойное место заняла вышедшая в начале XXI в. книга Г.Н. Севостьянова[34]. В свою очередь, В.В. Позняков впервые в российской историографии представляет комплексную характеристику деятельности разведывательных спецслужб Советской России по другую сторону Атлантики. Особую ценность имеет уникальный биографический справочник разведчиков, агентов и их источников в США, Канаде и странах Латинской Америке, занимающий половину монографии[35]. Книга известного отечественного американиста Б.М. Шпотова, признанного специалиста по истории американского бизнеса, в том числе и в контексте двусторонних отношений[36] рассказывает об «американском векторе» сталинской модернизации, о том, что Советская Россия не находилась в реальной экономической и научно-технической изоляции. Автор показывает, как при участии американских фирм в считанные годы воздвигали Днепрогэс, Магнитогорский металлургический комбинат, Нижегородский автозавод, создавалась авиационная, нефтяная, химическая, электротехническая промышленность. Особое место в этой монографии отводится проблеме восприятия советского эксперимента американцами в зависимости от их гендерной, расовой и социальной принадлежности, хотя автор в данном случае не идет дальше нарративного анализа[37].

Внимание американских исследователей в XXI в. привлекают имагологические аспекты. Они занимаются изучением отношения к Советской России американских феминисток и левых пацифисток, вдохновленных гендерным равноправием, установленным большевиками, или, напротив, американок консервативных взглядов, которые использовали советскую политику в области семьи и брака для критики реформаторов феминистского толка в самих США и для атак на активисток движения пацифизма[38].

Сложилось самостоятельное историографическое направление, нацеленное на понимание роли расового фактора в репрезентациях Советской России в США. Идет ли речь об отношении к советскому эксперименту и идеям коммунизма афроамериканцев в зависимости от их религиозных взглядов, идеологической ориентации и социального статуса[39], или же о значении деятельности темнокожих активистов (как тех из них, кто посещал СССР, так и тех, кто вглядывался в происходящие там события из-за океана) в формировании устойчивого противополагания «cоветский интернационализм vs. американский расизм» в двусторонних отношениях[40].

В филологических работах имагология российско-американских отношений изучается сквозь призму литературных рецепций, чему посвящена книга М. Федоровой, акцентирующая внимание на образах Америки и американцев в художественных и публицистических текстах русских / советских писателей и поэтов. Двигаясь из предреволюционной эпохи в 1930-е гг., автор показывает, как формировался негативный образ Америки посредством критики расизма, бездушного материализма и экономической эксплуатации в США, как он выполнял важную роль в игре смыслов и значений советского дискурса идентичности, в то время как простые люди с удовольствие продолжали читать американскую приключенческую литературу и увлекались массовой популярной культурой заокеанского происхождения, будь то кинематограф или джаз[41].

Американский историк М. Миллер посвятил свою книгу религиозной и просветительской деятельности американской Молодежной христианской ассоциации (Young Men’s Christian Association), показав ее роль в установлении религиозного диалога между Востоком и Западом на территории России до революции и в оказании помощи русскому эмигрантскому сообществу после ее окончания. Центральной сюжетной линией этой написанной на основе малоизученных источников работы стал рассказ о том вкладе, который внесла американская протестантская организация в развитие православной культуры в царской России, а затем в среде беженцев от большивизма в Европе, тем самым способствуя интеграции православия в европейский культурный ландшафт. Автор обратил особое внимание филантропическую деятельность ассоциации в период Первой мировой войны, когда она оказывала помощь военнопленным в Европе и Российской империи[42]. В тоже время деятельность представителей демократических церквей в США по превращению русских в объект миссионерской деятельности по распространению протестантизма, а также роль религиозного фактора в двусторонних отношениях в целом пока еще остаются малоизученной темой[43]. Фундаментальная книга американского исследователя Б. Патенауда, посвященная деятельности АРА (The American Relief Administration), остается лучшей в ряду написанных на эту тему, став уже хрестоматийной для всех, кто изучает гуманитарное измерение советско-американских отношений[44].

А. Эткинд опубликовал провокационную книгу о У. Буллите, знатоке американской политики и первом после США в Советской России, написанную в жанре интеллектуальной биографии. В отличие от своих предшественников[45] автор представил историю Буллита-интеллектуала, который увлекался идеями своего времени и преодолевал их соблазны, человека, в своих взглядах объединявшего наследие американского либерализма и европейского космополитизма, критического наблюдателя, умевшего предсказывать ход событий, но не востребованного в должной мере ни своей страной, ни ее лидерами. Эта биография, помещенная в контекст времени, но, прежде всего, советско-американских отношений, не оставит читателя равнодушным, хотя автор и склонен придавать излишнее значение альтернативным версиям истории и выстраивать умозрительные объяснительные схемы, что вызывает критику профессионального исторического сообщества[46]. Д. Данн представил Буллита в ряду пяти американских послов США в СССР в 1930–1940-е гг., вписав эволюцию их взглядов в сложные переплетения взаимоотношений между Ф.Д. Рузвельтом и И.В. Сталиным, а также советско-американские отношения от эпохи непризнания к союзничеству времен Второй мировой войны. При этом, как представляется, он преувеличил степень наивности Рузвельта в отношениях со Сталиным и недооценил сложность ситуации, предшествовавшей началу Второй мировой войны[47].

Когда СССР и США были товарищами по оружию

В российском дискурсе превалирует идея о решающей роли СССР, который взвалил на свои плечи основные тяготы войны и понес наибольшие потери, в победу Антигитлеровской коалиции, в американском – о том, что Россия не хочет признавать масштабы американского вклада в достижение этой цели[48]. Историки и политики продолжают спорить о степени ответственности СССР за начало Второй мировой войны с учетом подписания пакта Молотова-Риббентропа, последующего раздела Восточной Европы и советско-финской войны[49]. Тем важнее становится издание документов[50] и появление профессиональных монографий, выполненных на основе репрезентативной источниковой и историографической базы и расширяющих проблемное поле исследования темы, показывая историю с позиции обеих сторон и с различных ракурсов. Такова монография одного из ведущих российских американистов В.О. Печатнова[51], в которой история советско-американских отношений, прописанная на основе внушительного корпуса источников, с использованием микроанализа и с учетом человеческого фактора, представлена сквозь призму сотрудничества и противоборства И.В. Сталина, Ф.Д. Рузвельта и Г. Трумэна. Заметным явлением в российской историографии XXI в. стали две монографии И.В. Быстровой. Первая из них выводит читателя в пространство личных контактов не только на высшем уровне, но и на уровне участников боевых действий – солдат, моряков и летчиков СССР, США и Великобритании, взаимодействовавших на маршрутах ленд-лиза и вступавших в диалог с местным населением, что приводило к взаимному открытию друг друга. Интеграция в текст многочисленных источников личного происхождения позволила автору превратить его в увлекательное чтение, обогащающее наше знание о разных сторонах союзничества в рамках Антигитлеровской коалиции[52]. Вторую монографию И.В. Быстровой можно считать новейшим исследованием, посвященным ленд-лизу, в котором на основе недавно рассекреченных документов показан процесс организации и практического воплощения американской программы поставок в СССР с особым акцентом на деятельность советской Правительственной закупочной комиссии в США. Автор показала огромную роль ленд-лиза в победе Антигитлеровской коалиции[53].

Проблема ленд-лиза не теряет своей актуальности ни в российской, ни в американской историографии[54], также как и особый вклад Голливуда в союзничество времен Второй мировой войны. Последний сюжет остается в центре внимания прежде всего американских историков. М.Т. Беннет в своей монографии переосмысливает дипломатическую историю Второй мировой войны, превращая Голливуд в реальную силу по продвижению идеи объединенных наций и концепции интернационализма. Автор наглядно демонстрирует, как США, Великобритания, Советский Союза и Китай целенаправленно использовали голливудскую индустрию для позиционирования единства стран Антигитлеровской коалиции, несмотря на существовавшие идеологические и политические различия[55].

Еще один подход к изучению союзничества в рядах Антигитлеровской коалиции продемонстрировал Ф. Костиглиола в своей работе, посвященной политике Ф.Д. Рузвельта в годы Второй мировой войны и написанной в рамках изучения эмоций (emotional studies). Подчеркивая огромную роль, которую личностный фактор играл во взаимоотношениях СССР, США и Великобритании как в ходе Второй мировой войны, так и при переходе от войны к миру, автор приходит к выводу, что «холодная война» не была неизбежной. По его мнению, если бы Рузвельт прожил дольше, а Черчилль не потерпел поражение на выборах, то можно было бы осуществить переход к миру под руководством «Большой тройки». Костиглиола возлагает основную вину за развязывание «холодной войны» на чиновников США и Великобритании, поскольку после смерти Рузвельта в этих странах возобладала политика по исключению СССР из числа равноправных партнеров, что затрудняло возможность послевоенного сотрудничества. При этом автор признает определенные просчеты и за И.В. Сталиным (изоляция иностранных дипломатов, журналистов и офицеров военных миссий)[56].

История советско-американских отношений в период «холодной войны»

Современный международный кризис создал благоприятные условия для возник-новения новых биполярностей и разграничительных линий на глобальном и региональном уровнях. Старые метафоры и образы времен холодной войны становятся востребованными сегодня и формируют репертуары смыслов новых общественно-политических дискурсов. В такой ситуации обращение к опыту холодной войны представляет не только академический, но и политический интерес. Идет ли речь о значении межгосударственного диалога для снижения уровня конфронтации и роли гражданской дипломатии в наведении мостов сотрудничества или об осознании опасности нагнетания истерии и медийной «войне образов». Рассекречиваются, публикуются и оцифровываются архивные коллекции[57], инициируются новые международные проекты, создаются сайты визуальных источников, которые могут быть использованы в научных и в образовательных целях[58]. Исследователи пишут книги о том, как преподавать историю «холодной войны» с применением новых методов и подходов, с учетом национальных интерпретаций и смены поколений, представленных в студенческой аудитории[59].

Происхождение «холодной войны»[60], равно как и завершающий ее этап с характерными для него разноуровневыми и разнонаправленными тенденциями, а также внешняя политика СССР, США и вовлеченных в орбиту их влияния держав вызывают особый исследовательский интерес сегодня[61]. Важным вкладом в понимание сложного переплетения внутренних и международных факторов становятся работы тех, кто был непосредственным участником процесса завершения «холодной войны»[62].

Новейшая историография советско-американских отношений эпохи холодной войны безбрежна. Учитывая ограниченный объем статьи и наличие комплекса историографических публикаций[63], специализированного журнала «Journal of Cold War Studies», который регулярно публикует рецензии[64], имеет смысл указать на основные направления в изучении истории советско-американских отношений периода 1945–1991 гг. в США и России в нынешнем столетии и наметить перспективы исследований. В последние десятилетия многие авторитетные американские историки признали тот факт, что именно идеологии как совокупности идей, ценностей и мифов, определяющих мировосприятие, оказывали влияние на процесс принятия политических решений в период «холодной войны», призывая заняться более тщательным изучением ее идейного измерения, того, как шла война за умы и сердца людей по всему миру, кто и почему в ней победил. В своей написанной в духе постревизионизма краткой истории «холодной войны» один из мэтров в изучении внешней политики США и российско-американских отношений Дж. Гэддис представил ее ход сквозь призму взаимодействия политики и идеологии, с учетом изменений, происходивших не только в политической сфере, но и в социальной, в том, как общество воспринимало себя и мир за пределами своих национальных границ[65].

Однако, несмотря на то, что идеологический конфликт, осмысленный в рамках противополаганий: капитализм vs. cоциализм, либерализм vs. коммунизм, протестантизм и католицизм vs. атеизм, зародился задолго до 1945 г., большинство исследователей ведут его отсчет лишь с 1945 г., когда по обе стороны Атлантики сформировался достаточно цельный образ врага № 1, значимый для пропаганды преимуществ собственной системы[66].

Своими мыслями о «холодной войне» Гэддис продолжает делиться с научным сообществом и на страницах биографии Дж.Ф. Кеннана – человека, неразрывно связанного с ее историей. Гэддис в своем монументальном труде мастерски описывает жизнь Кеннана полную иронии, противоречий и парадоксов, чем она, собственно, и привлекает биографов этого дипломата, ставшего историком и неизменно верившим в свою историческую значимость[67]. Принстонский университет открыл доступ для исследователей к сотням коробок архивных материалов и инициировал проект под руководством еще одно авторитетного американского исследователя внешней политики США Ф. Костиглиолы. Его pрезультатом стала публикация дневников Кеннана[68], самого обширного на сегодняшний день описания жизни Америки ХХ в., по справедливому замечанию Гэддиса.

Среди последних работ, опубликованных в России, стоит обратить внимание на монографию И.В. Быстровой, в которой история холодной войны представлена сквозь призму противостояния военно-промышленных комплексов СССР и США[69]. Изучением «холодной войны» в Арктике продолжает заниматься М.Н. Супрун, регулярно организующий международные конференции и выпускающий под своей редакцией сборники статей российских и зарубежных исследователей[70]. В последние десятилетия в России выходят учебные и научные издания, как, например, учебное пособие Н.И. Егоровой, долгое время возглавлявшей сектор по изучению «холодной войны» ИВИ РАН[71], и обобщающая монография В.А. Кременюка. Он пытается ответить на три базовых вопроса: почему «холодная война» не переросла в горячую, каким образом закончилась война, к чему это привело[72].

Имагология советско-американских отношений, а также культурная и научная дипломатия остаются в центре внимания историков на Западе вообще и в США в частности. Изучению того, как американский и советский экран становился одним из пропагандистских фронтов «холодной войны» посвящено совместное компаративное исследование Т. Шо и Д. Юнгблюд[73]. Эта работа, как и другие публикации авторов, стали уже в своем роде классикой для всех, кто занимается изучением культурной истории биполярного противостояния[74].

Р. Магнусдоттир на основе материалов российских архивов, источников личного происхождения и визуальных текстов убедительно показала, как в начальный период «холодной войны» советская пропаганда конструировала образ врага № 1 в качестве «темного двойника» США, того, кого на английском языке принято называть «frenemies», т.е. противоположности Себя, необходимой для построения Я-концепции. При этом авторская объяснительная схема теряет свою убедительность при переходе от производства пропаганды к ее распространению. За границей исследовательского интереса остается аудитория-реципиент как таковая, ее восприятие пропаганды, сопротивление антиамериканизму внутри самого общества и в среде интеллектуалов[75].

Д. Файнберг посвятила свою работу изучению той роли, которую играли американские и советские журналисты в распространении ценностей и идеалов времен «холодной войны», будучи в рядах тех, кто имел возможность оказаться по другую сторону «железного занавеса». Автор написала захватывающую, основанную на интервью и иных первоисточниках историю о формировании образов советского / американского Другого, становившихся результатом столкновения двух правд, двух систем и профессиональных подходов в эпоху биполярного противостояния, и превращало корреспондентов в активных участников процесса конструирования идентичности[76].

Одной из недавних удачных попыток создания обобщающего исследования по «холодной войне» можно считать книгу молодой американской исследовательницы Дж. Хадсон. На основе публицистических работ современников, газетных статей и редакционных колонок, художественных и документальных фильмов, официальных документов и воспоминаний она показывает, как на каждом этапе «холодной войны» происходило дипломатическое и интеллектуальное взаимодействие СССР и США, работала культурная и гражданская дипломатия, которая расширяла знание и понимание Другого и создавало дополнительные возможности для сотрудничества, несмотря на биполярное противостояние[77].

Среди перспективных тематических направлений в изучении «холодной войны» в целом и ее окончания в частности необходимо назвать гражданскую дипломатию[78]. В ряду последних публикаций можно назвать книгу Г.С. Шера, в течение 20 лет координировавшего советско-американские научные обмены в США на базе Национального научного фонда (The National Science Foundation)[79]. Подобные работы выводят изучение «холодной войны» на иной уровень, делая ее картину более стереоскопической и высвечивая тенденции, не вписывающиеся в упрощенные схемы биполярного противостояния[80].

Наиболее продуктивным подходом к созданию комплексных исследований истории «холодной войны», как обобщающих, так и посвященных ее различным этапам, представляется подготовка коллективных монографий российских и американских ученых[81].

Междисциплинарная по своему характеру тема, находящаяся на стыке истории российско / cоветско-американских отношений, социологии науки и культурной антропологии, в XXI в. привлекла, наконец, пристальное внимание исследователей. Прежде всего, речь идет о книге Д. Энгермана, написанной на основе более чем 100 архивных коллекций и интервью с американскими учеными. Автора интересует ответ на вопрос о том, как на начальном этапе холодной войны обеспокоенность США биполяризацией мира повлияла на развитие советологии в крупнейших американских университетских центрах и привела к взаимодействию между правительством и академической наукой по подготовке экспертов, имевших корректные представления о реалиях и перспективах развития Советского Союза. Делая предметом рефлексии процесс становления и развития советологии как академической и экспертной области, рассказывая о ее взлетах и падениях, Энгерман демонстрирует, что она никогда не сводилась к единственной интерпретации СССР и не превращалась в простое идеологическое оружие в руках делателей внешней политики в США. Созданная Энгерманом история людей, идей и институций стала своеобразным эталоном того, как надо писать работы по данной проблематике, совмещая корректное использование репрезентативной источниковой базы и четкую аргументацию всех положений авторской схемы с беспристрастностью исследовательской позиции, не подверженной политической конъюнктуре[82].

Этого нельзя сказать о книгах историка-эмигранта С.И. Жука. С одной стороны, его книги вносят вклад в изучение данной проблематики, интересны представленными в них материалами из архивохранилищ России и Украины, междисциплинарностью и многообразием контекстов, в которые вписаны истории советских и украинских американистов – дипломатических, социокультурных, академических, экспертных. С другой стороны, вызывает критику, во-первых, некорректное обращение с первичными и вторичными источникам (будь то интерпретация архивных материалов и придание статуса законченного текста отрывочным заметкам и воспоминаниям Н.Н. Болховитинова, оказавшимся в распоряжении автора; или интервью с ушедшими из жизни учеными, практически дословно доказывающие тезисы автора; или ссылки на работы других исследователей, якобы подтверждающих авторские идеи, но на самом деле пишущих об ином); во-вторых, стремление, зачастую, бездоказательно записывать тех или иных советских американистов в сотрудники КГБ СССР, что становится одной из центральных идей работ Жука вообще; в-третьих, столь же политически ангажированная попытка подчеркнуть пренебрежительное отношение московских американистов к украинским[83].

Сквозное видение процесса становления американской русистики / советологии предложили американские историки Д.Э. Дэвис и Ю.П. Трани в своей книге об отношениях США с Россией и Китаем в XX в. В рамках данной проблематики их интересует вопрос об изучении других стран и народов в США применительно к формированию образов внешнего мира. Они уделяют особое внимание вкладу российских ученых-эмигрантов в процесс развития русистики, а затем и советологии в американских университетах[84], показывая, как эти беженцы из Советской России понесли в студенческие аудитории свое послание, одновременно антицаристское и антибольшевистское и способствовали формированию определенного видения того, что происходило в Советской России, у своих слушателей[85].

Столь же сквозной характер имеет тема эмиграции из Российской империи / CCCР / постсоветской России в США, т.е. то, что в широком плане связано с историей Русского Зарубежья. В XXI в. продолжают выходить обобщающие работы, в которых представлена характеристика различных волн эмиграции[86], а также биографические справочники[87], научные и популярные биографии выдающихся танцоров и балетмейстеров, инженеров и ученых, писателей и поэтов, рассказывающие о том, как русская и советская культура, изобретательская мысль и научные достижения в различных сферах становились предметом экспорта в США[88]. Это история об общем прошлом русских и американцев, о том, как и почему Россия теряла таланты, научные и технологические кадры, инициативных и мотивированных работников, а Соединенные Штаты этим богатством прирастали.

Грани изучения отношений США с постсоветской Россией: на пересечении политологии и истории

Ограничимся несколькими общими замечаниями, не претендуя на всеобъемлющий анализ, поскольку эта история еще не стала предметом чисто академической рефлексии, будучи напрямую связана с политикой. В репрезентациях многих российских и американских экспертов и политологов, публицистов и журналистов, государственных и общественных деятелей другая страна позиционируется как угроза национальным интересам и одновременно как удобный объект для сравнения с целью подчеркнуть преимущества собственной модели развития и позиции в мире, что становится основой для прикладной русофобии или антиамериканизма. При этом одни апеллируют к универсальным либеральным ценностям, противополагая демократию и свободу в США автократии и полицейскому государству в постсоветской России, а другие – к национально-консервативным ценностям, противопоставляя международной вседозволенности США и их лицемерному либерализму идею защиты национальных интересов, государственного суверенитета и реализма.

Для лучшего понимания современных российско-американских отношений необходимо написание работ, акцентирующих внимание на разнице подходов, которая объясняется с использованием концептуальной пары «Я – Другой», на понимание того, почему для игры во внутреннюю политику в Соединенных Штатах и России по-прежнему столь активно используется соответственно российская или американская карта[89].

Политологи и эксперты предлагают различные интерпретации результатов российско-американских отношений в 1990-е гг. В США это оказывается напрямую связано со стремлением поддержать республиканскую или демократическую администрацию[90], в то время как известные американские русофилы-постревизионисты склонны обвинять и тех и других в ущербной политике в отношении постсоветской России[91]. В свою очередь, в среде российских экспертов и политологов, журналистов и публицистов немало тех, кто склонен обвинять США в развале СССР, а Б.Н. Ельцина в предательстве национальных интересов в угоду прозападной политике.

Однако для объяснения причин реального провала программы американской экономической помощи 1990-х гг., о которой достаточно взвешенно и разнопланово рассказал в своей книге С.Ю. Шенин[92], следует отказаться от заговорщической идеи, будто США стремились максимально ослабить (а, если повезет, и разрушить) Россию как потенциального геополитического соперника. На самом деле, как представляется, российская стратегия вашингтонской администрации была нацелена не на максимальное ослабление и тем более дезинтеграцию бывшего соперника, по-прежнему владевшего ядерным оружием, а на контролируемую и управляемую интеграцию. При этом США вели себя так, будто знали ответы на все вопросы, касавшиеся развития мира после окончания «холодной войны», а на правительственном, экспертном и медийном уровнях сформировался консенсус по поводу того, что постсоветская Россия должна была встать на путь демократии и создания свободного рынка по американскому сценарию.

Важен откровенный разговор между учеными двух стран и продолжение работы в рамках совместных проектов и коллективных монографий, где можно было бы обобщить достижения национальных историографических школ не только на уровне монографической, но и статейной литературы и наметить перспективы дальнейших исследований.