США и социальные измерения версальского миропорядка

В.В. Романов

Романов Владимир Викторович – доктор исторических наук, профессор, научный руководитель факультета истории, политологии и филологии, профессор кафедры политологии, социологии и международных процессов Тамбовского государственного университета им. Г.Р. Державина (Тамбов, Россия). E-mail: vvromanov@mail.ru. ResearcherID: A-6075-2018, Scopus AuthorID: 57217096214, ORCID: 0000-0002-9199-6573, РИНЦ AuthorID: 627013, SPIN-код: 4300-2601

DOI: 10.32608/1010-5557-2025-2025-136-151

---

Версальские соглашения 1919—1920 гг., закрепившие политико-правовые основания послевоенного урегулирования, сформировали своеобразный фундамент новой модели глобального миропорядка. Важными дополнениями к ним стали еще и Вашингтонские договоренности 1921–1922 гг. Лидеры стран-победительниц надеялись тогда на то, что взятые вместе все эти решения смогут не только преодолеть кризисные явления в развитии международного сообщества, наметившиеся еще с начала ХХ в., но и не допустить новых военных конфликтов.

Содержание ключевых положений послевоенных соглашений хорошо известно. Прежде всего в них предусматривалась определенная перестройка политической структуры мира. Впервые, например, была реализована попытка осуществить небывалую до этого институционализацию международных отношений. Уже в апреле 1919 г. в Париже было объявлено о создании Лиги Наций, первой универсальной организации для поддержания мира и безопасности. Впервые в рамках нового миропорядка стал не только широко обсуждаться, но и применяться принцип самоопределения наций. В результате некоторые народы Европы сумели обрести свою национальную независимость. Создание мандатной системы в какой-то степени модернизировало взаимоотношения между так называемыми «передовыми» и «отсталыми» народами. Вашингтонским морским соглашением 1922 г. устанавливались ограничения морских вооружений. Учреждалась тогда и новая арбитражная и правовая процедура улаживания международных конфликтов. Все указанные политико-правовые аспекты создания Версальско-Вашингтонской системы нашли отражение в обширной и разноплановой научной литературе[1]. Проблема «Версаля», как некоего обобщающего символа нового миропорядка, стала предметом и специальных историографических публикаций[2]. Как правило, в центре дискуссий специалистов находился вопрос о справедливости и эффективности послевоенных договоров. Среди наиболее популярных тем исследований можно назвать проблему приемлемости мирных соглашений для побежденных стран, перспективы реализации принципа национального самоопределения после окончания Первой мировой войны, судьбу Лиги Наций, экономические последствия Версаля. В меньшей степени историки обсуждали так называемые социальные измерения нового мирового порядка. Это можно объяснить только тем, что создатели Версальско-Вашингтонской системы были сосредоточены преимущественно на политико-правовом конструкте послевоенного мира. Однако в той или иной степени вопросы социальной справедливости все же присутствовали в повестке дня, прежде всего, Парижской мирной конференции. Результаты обсуждения данных вопросов были закреплены, в частности, положениями части XIII Версальского договора 1919 г., в которой констатировалось, что всеобщий мир «может быть основан лишь на принципе социальной справедливости». Трактовка понятия «социальная справедливость» включала в себя главным образом необходимость повсеместного улучшения условий труда, а именно, «установления максимальной продолжительности рабочего дня и рабочей недели, найма рабочих рук, борьбы с безработицей, гарантии заработной платы, обеспечивающей подобающие условия существования, защиты трудящихся от профессиональных заболеваний и от несчастных случаев при работе, защиты детей, подростков и женщин, пенсий на случай старости и инвалидности, охраны интересов трудящихся, занятых за границей, утверждения принципа свободы союзов, организации профессионального и технического обучения и иных аналогичных мер»[3].

Обращение к вопросам регламентации отношений между трудом и капиталом в послевоенных соглашениях было связано с рядом важных обстоятельств. Во-первых, следует учитывать, что уже с начала ХХ в. в странах Западной Европы и США рабочее движение стало весьма влиятельным фактором политической жизни. Игнорировать требования рабочего класса уже не позволяли ни профсоюзные объединения, ставшие влиятельной силой, ни активно создаваемые в тот период рабочие и социалистические партии.

Во-вторых, еще до начала Первой мировой войны большую популярность на Западе получили различные идеи социальных реформ. Попытки их практической реализации были направлены на постепенное реформирование капиталистической системы, что позволило бы смягчить ее негативные проявления путем расширения норм социальной справедливости (от борьбы с коррупцией в верхах и ограничения всевластия крупного бизнеса до снятия ограничений в деятельности рабочих объединений, предоставления избирательных прав женщинам и модернизации системы здравоохранения). Политика реформизма была характерна для большинства стран по обе стороны Атлантики. По точной оценке американского историка Д. Роджерса, власти и популярности в тот период можно добиться только предлагая обществу масштабные социальные программы[4]. При этом идеология таких реформ очень быстро стала выходить за пределы национальных государств и занимать важное место в международной повестке дня. Так, уже в период Первой мировой войны было проведено несколько международных профсоюзных конференций, на которых были разработаны основные положения так называемой программы-минимум, включающей гарантии для рабочего класса всех стран после заключения мира. Согласованные требования сводились к необходимости закрепления прав профессиональных союзов, регулированию трудовой миграции, введению социального страхования, ограничению рабочего времени, обеспечению безопасности труда[5].

В-третьих, ключевым фактором, который актуализировал необходимость социальных реформ в рамках капиталистической системы, были революции, охватившие в условиях Первой мировой войны многие страны мира (Мексика, Германия, Венгрия, Россия, Китай и др.). По образному суждению американского историка Дж. Шотуэлла, одного из участников Парижской конференции, переговоры фактически проходили под «длинной тенью» этих событий. По его словам, революции (и, прежде всего, приход к власти большевиков в России) «глубоко возбудили страсти всех классов в Европе — буржуазии со страхом, радикалов и революционеров с тревожной надеждой»[6]. Реальная опасность распространения коммунизма и «левых идей» казалась настолько большой (а иногда и сознательно инспирированной), что в общественных настроениях и внутренней политике Соединенных Штатов Америки в 1919—1921 гг. дал о себе знать такой феномен, как «Красная угроза (Red Scare)»[7], сопровождавшийся многочисленными арестами, судебными процессами и высылками из страны подозреваемых в левом радикализме. Как американские, так и европейские лидеры связывали свои опасения не только с революционной волной, прокатившейся по всему миру, но и с тем, что 1919 г. в Москве был создан Коммунистический Интернационал, провозгласивший своей целью курс на мировую революцию[8]. Поэтому борьба с «Красной угрозой» рассматривалась, по сути, как необходимая мера по спасению первооснов западной цивилизации.

Указанный исторический контекст самым серьезным образом влиял на разработку в том числе и социальных аспектов нового миропорядка. Обсуждение реальных предложений на этот счет шло, конечно, не только в рамках международного профсоюзного движения. Озаботились данной проблемой и политические лидеры государств-победителей. По признанию значительного числа исследователей, особую роль в формировании идеологии Версальских соглашений сыграл президент США В. Вильсон. Как указывал, например, один из современников тех событий, проницательный британский дипломат Г. Никольсон, программа послевоенного урегулирования, изложенная в известных «14 пунктах» Вильсона, стала «воплощением новой политической философии»[9]. Различным трактовкам идеологии и практике вильсонизма посвящена огромная научная литература, которая каждый год пополняется новыми работами[10]. По-разному оценивая наследие Вильсона, многие исследователи, однако, всегда обращали внимание на то, что важнейшей отличительной чертой его характера, его политических взглядов и его деятельности на посту президента США был морализм, стремление при осмыслении любых вопросов рассматривать нравственные оценки как решающие[11]. Поскольку сам Вильсон был своеобразным, но все же бесспорным продуктом Прогрессивной эпохи, он прекрасно понимал противоречия своего времени и с самого начала своего президентства указывал на необходимость социальных реформ[12]. Так, уже в первой инаугурационной речи он подчеркивал, что своим долгом считает работу по «очищению и гуманизации» американской политики, фактически заявляя о стремлении действовать на основе определенных нравственных стандартов[13].

Начало его президентства было отмечено проведением ряда либеральных реформ, которые получили общее название «Новая свобода». Вильсон, в частности, инициировал принятие в Соединенных Штатах нового антитрестовского законодательства, добился введения прогрессивного подоходного налога, легализовал профсоюзы и содействовал законодательному закреплению мирных форм борьбы рабочих за свои права (забастовки, пикетирование), ввел избирательное право для женщин. По словам американского историка А. Линка, Вильсона не следует рассматривать каким-то «ярым социальным реформатором». Тем не менее проведенные им преобразования в США стали важным шагом на пути усиления регулирующих функций государства, расширения свободы личности и свободы конкуренции[14]. Успехи во внутриполитической деятельности давали ему право говорить о справедливости и свободе за рубежом. «Новая свобода Вильсона, — заключает другой авторитетный американский историк А. Шлезингер, — подтверждала реальность его 14 пунктов»[15].

Таким образом, проблема проведения социальных реформ в рамках конструирования нового мирового порядка после окончания Великой войны стала частью международной повестки как в силу вызовов «революционного времени», так и под влиянием вильсонизма, как части прогрессистской философии. Как решалась данная проблема в ходе Парижской мирной конференции? Какой вклад в ее практическую реализацию внесли Соединенные Штаты Америки?

Многие политические деятели США, представители академического и экспертного сообщества не раз говорили о необходимости социальных реформ в послевоенном мире. Однако эта тема не занимала какого-то существенного места при подготовке американской программы для мирной конференции. Например, в «14 пунктах» Вильсона нет ни одного предложения такого рода. Тем не менее накануне отъезда в Париж президент США рассматривал ряд проектов, которые были направлены на перестройку глобальной социальной инфраструктуры[16]. Рассмотрим несколько примеров.

Главным образом в Вашингтоне активно обсуждалась тогда проблема регулирования отношений между трудом и капиталом. Данный вопрос в полной мере соответствовал идеологии «Новой свободы» и вызывал интерес у различных общественно-политических деятелей США. Значительная часть американских сторонников интернационализма рассматривали реформы в социально-экономической сфере в качестве необходимых изменений, которые позволят усилить чувство человеческого единства. Весьма популярным среди интернационалистов было суждение о том, что войны, по своей сути, следует рассматривать как продукты глубоко ошибочной социальной организации и ограниченного менталитета, который ее сопровождал[17]. Многочисленные конкретные предложения по этому поводу выдвигались, в том числе, и различными профсоюзами и рабочими организациями[18]. Так, лидер Американской федерации труда (АФТ) С. Гомперс (1850–1924) на заключительном этапе войны приступил к переговорам с коллегами из стран Антанты о перспективах совместных действий. Он принял участие в очередной межсоюзнической рабочей и социалистической конференции, работавшей в Лондоне в сентябре 1918 г., призвав европейцев поддержать «14 пунктов» Вильсона как программу послевоенного урегулирования. При этом он говорил о необходимости представительства организованного труда в официальных делегациях на мирной конференции. Каких-то специфических «рабочих» условий мира Гомперс, однако, не выдвигал. Более радикальную позицию заняла созданная в ноябре 1919 г. Национальная рабочая партия США. В ее политических установках, получивших известность как «Чикагская программа» или «рабочие 14 пунктов», была высказана идея создания Лиги рабочих всех наций. Такая международная организация, как подчеркивалось в документе, могла бы стать важным дополнением Лиги Наций и «инструментом демократии в международных отношениях, жизненно важным для человечества»[19].

Во время работы Парижской мирной конференции вопрос регулирования отношений между трудом и капиталом и о создании для этой цели соответствующей инфраструктуры обсуждался в специальной комиссии. Сначала ее возглавил Гомперс, а после его отъезда в США руководство перешло в руки английского представителя Дж. Барнса. Активную роль в работе комиссии сыграл американский эксперт профессор Колумбийского университета Дж. Шотуэлл (1874–1965). Именно он в январе 1919 г. представил для обсуждения меморандум, в котором высказал предложения относительно путей достижения «социальной справедливости» в рамках мирного урегулирования. Бесспорно, что Шотуэлл твердо верил в необходимость сохранения капиталистической системы. С помощью принятия социального законодательства, такого как законы о детском труде и ограничения на работу женщин, он надеялся устранить наиболее вопиющие пороки системы, успокоить недовольные элементы в обществе и спасти капитализм в его базовой форме. Опасаясь бездействия по этим вопросам, Шотуэлл указывал на опасность «невероятной большевистской революции». В усиливающихся рабочих волнениях он видел опасную тенденцию к социализму или, что еще хуже, к анархизму. Поэтому в меморандуме он рекомендует союзным и ассоциированным правительствам уже при открытии конференции твердо заявить о своем стремлении к социальным реформам. Без этого, отметил профессор, «всеобщий мир был невозможен».

По мнению Шотуэлла, для «реализации наиболее фундаментального из всех принципов нового политического и социального устройства мира» международному сообществу необходимо приступить прежде всего к совершенствованию взаимоотношений между трудом и капиталом. Данный шаг он оценивал как «начало сотрудничества между Трудом, Обществом и Государством»[20]. Фактически именно Шотуэлл заложил теоретические основы «трипартизма», под которым он понимал новую форму трудовых отношений и социального диалога, в которой правительства, работодатели и работники (или их представители) сотрудничают для решения вопросов, представляющих общий интерес. Для него эта идея была ключевым элементом в достижении социальной справедливости и так называемого «инклюзивного экономического роста». Исходя из этого, Шотуэлл отстаивал необходимость прямого представительства социальных и экономических групп в создаваемых новых международных институтах, занимающихся социальными и экономическими вопросами. В дальнейшем его разработки 1920-х гг. в области теории «трипартизма» найдут отражение в борьбе за социальную справедливость и права человека в 1930-е гг. и будут закреплены в целом ряде международно-правовых документов, включая Хартию ООН[21].

В период работы мирной конференции в Париж прибыли не только дипломаты, но и представители рабочих. Всем им, конечно, не пришлось принимать участие в официальных дебатах. Тем не менее через национальные делегации они пытались связаться с членами созданной комиссии, в которой рассматривались вопросы об отношениях между трудом и капиталом, и транслировать им свои конкретные суждения. Правда, в период конференции дали о себе знать разногласия в подходах отдельных стран. Две крайние точки зрения были представлены Францией и Великобританией. Так, французские предложения были нацелены на разработку «пакета» международных реформ в области рабочего законодательства, который следовало бы внести в текст послевоенных соглашений. Содержание таких реформ было изложено в специальной записке, подготовленной Луи Лушером, экономическим советником Клемансо. К их числу в этом документе было отнесено следующее:

– введение восьмичасового рабочего дня;
– равенство условий труда для национальных и иностранных рабочих;
– установление возрастных ограничений для работы на промышленных предприятиях;
– учреждение постоянно действующей международной рабочей конференции, которая стала бы неразрывной частью механизма Лиги Наций.

Предложения Великобритании были более умеренными. Англичане поддерживали идею создания особого международного механизма, который способствовал бы снятию противоречий в «рабочем вопросе», но носил бы лишь координационный характер[22].

Соединенные Штаты, в лице Шотуэлла, в период работы конференции высказывались в поддержку скорее британских предложений. Как подчеркнул Шотуэлл в своих мемуарах, он сам рассматривал создание международной рабочей организации как первый шаг на пути к «мировому государству, которое находилось бы под эгидой индустриальной демократии и международного парламента труда». Однако немедленное наделение ее законодательными функциями он считал преждевременным. Шотуэлл объяснял это тем, что создаваемая организация стала бы осуществлять, по сути, международный контроль над внутренними вопросами. Его суждения по «рабочему вопросу» акцентировались на том, чтобы Международная организация труда (МОТ) получила бы на первых порах право вырабатывать рекомендации по социальному законодательству. Для Шотуэлла это был важный шаг на пути к всеобщему признанию необходимости ограничения национального суверенитета в пользу общемировых универсалистских институтов[23].

Чем завершилось обсуждение рабочего вопроса на Парижской мирной конференции? Главное решение — создание Международной организации труда, которая стала принципиально новым механизмом социальной инфраструктуры послевоенного миропорядка. Благодаря напряженной работе комиссии был разработан устав МОТ, который, наряду со статутом Лиги Наций, вошел в текст всех послевоенных договоров[24]. Концептуально устав МОТ отражал англо-американские подходы. Шотуэлл, как один из авторов этого документа, высоко оценивал данное решение. В дальнейшем он будет поддерживать деятельность МОТ. Он, например, представлял Соединенные Штаты в оргкомитете международной рабочей конференции, проводимой в Вашингтоне в октябре 1919 г., и в 1920–1940-е гг. постоянно контактировал с руководством МОТ по самым разным вопросам[25].

Как видим, суждения Шотуэлла демонстрируют его стремление дополнить новый миропорядок новыми довольно интересными социальными измерениями. Однако на практике внешняя политика США в период послевоенного урегулирования не вышла за пределы создания особого и довольно ограниченного механизма регулирования социальных отношений между трудом и капиталом в лице МОТ. На экспертном уровне выдвигались, конечно, более радикальные варианты социальных преобразований в новом мире, которые зачастую подпитывались «духом времени» и опытом революционных преобразований в России. Тем не менее боязнь «большевистской угрозы» не позволила тогда американскому руководству предпринять какой-либо существенной перестройки капиталистической системы. Идея социальных реформ, однако, сохранилась в политической повестке Соединенных Штатов. Символично, что она стала ключевым рефреном политического завещания президента Вильсона. Именно так расценивают его последнюю статью «Дорога от революции», опубликованную в августе 1923 г. в журнале «The Atlantic Monthly». В ней тогда уже экс-президент обратился к событиям Русской революции 1917 г. в контексте перспектив развития всей цивилизации. Назвав Русскую революцию «выдающимся событием нашего века», Вильсон указал, что она была «продуктом социальной системы». К числу причин революционного взрыва он отнес накапливавшееся несколькими поколениями недовольство «систематическим отказом правителей России закрепить за подданными права и привилегии, которыми обладают все нормальные люди, стремящиеся к достижению счастья». Радикализм русских революционеров Вильсон напрямую связывал с их недовольством капиталистической системой в целом. Следовательно, заключает он, вину за выступления против капиталистических порядков нельзя свести только к ответственности революционеров. Необходимо «искать способ очистить капитализм от имеющихся у него пороков и преступлений». Под влиянием Первой мировой войны, подчеркивал экс-президент, «мир стал безопасным для демократии, но демократия еще не сделала мир безопасным от иррациональной революции». Дорога, которая ведет от революций, может быть найдена лишь при условии духовного обновления современной цивилизации. Для этого, по его мнению, необходимо подчинить «личный интерес» потребностям «сообщества в целом»[26]. Таким образом, Вильсон фактически признал, что Версальский миропорядок так и не смог преодолеть негативные тенденции в развитии капиталистической системы.