“Русские американцы” литературные персонажи эпохи Великих реформ (1860-е гг.)*

О.Ю. Казакова

Казакова Ольга Юрьевна — кандидат исторических наук, доцент кафедры отечественной истории. Орловский государственный университет.

Историческая имагология (от лат. imago — образ), изучающая инокультурные представления, чрезвычайно толерантна к источниковой базе[1]. Литературные памятники составляют ее привилегированный ресурс, так как научное направление вышло из недр немецкой школы сравнительной филологии[2]. К тому же из всех феноменов культуры именно художественной литературе — в силу эмоционального воздействия ее языка — выпадает главная роль в закреплении тех или иных форм коллективного сознания[3]. Подчеркнем, что с исторической точки зрения важны конъюнктурные произведения, не относящиеся к так называемой “большой литературе”, классике, а написанные на злобу дня, отражающие текущий момент общественного развития, являющиеся, по сути, публицистикой, облеченной в художественную форму.

Нам хотелось бы предложить для имагологического анализа беллетристику эпохи Великих реформ — краткого переходного периода, полного общественных ожиданий, нашедших отражение в разнообразных текстах. Под влиянием эстетики Н.Г. Чернышевского и позитивистской философии такие авторы, как Г.П. Данилевский, В.А. Слепцов, Н.Г. Помяловский, ранние К.М. Станюкович и П.Д. Боборыкин создавали рассказы, повести и романы в канонах критического реализма и ради общественной пользы. Они пришли в литературу из журналистики, сотрудничая с “Современником”, “Русским словом”, “Делом”, “Отечественными записками”, “Временем”. Безусловно, в большинстве своем шестидесятники — не первоклассные литературные величины, часто им не хватало таланта, опыта, вкуса, но они нащупывали и прокладывали особый путь в отечественной словесности[4]. Для их художественных произведений характерны публицистичность, дидактизм[5], почти фотографическая точность изображения[6]. Главными персонажами беллетристов 1860-х гг. являлись так называемые “новые люди” пореформенной России — прогрессивные борцы с рутиной прошлого.

В отечественной литературе тип “новых людей” появился благодаря кумиру молодежи Н.Г. Чернышевскому. Герои романа “Что делать?” Кирсанов, Лопухов, Вера Павловна бросали вызов не только существующим сословно-патриархальным устоям, но представляли собой развитие образа “лишнего человека”, созданного писателями предшествующего поколения (А.С. Пушкиным, М.Ю. Лермонтовым, И.А. Гончаровым). К критическому мировосприятию этой “умной ненужности” (А.И. Герцен) шестидесятники добавляли социальную активность и производительную деятельность.

В соответствии с замыслом Чернышевского, “новые люди” занимали переходную, маргинальную общественную позицию, зачастую их функция заключалась в расчистке исторической сцены для прихода настоящих героев-спасителей рахметовского типа. В современной России такую сложную, противоречивую фигуру прогрессивные авторы связывали с социально-экономической модернизацией страны, ее вестернизацией. Вполне логично, что литературному персонажу, изображавшему субъекта буржуазного, передового, но отнюдь не лучшего строя, придавались черты иностранца. Он должен был вызывать у читателей противоречивые чувства — симпатию, как прометеевский тип в борьбе с пережитками, но и отвращение в сравнении с идеализируемым радикалом-разночинцем. Усилиями великих писателей-реалистов (О. Бальзака, Ч. Диккенса, У.М. Теккерея), примерами неравенства, эксплуатации, революционных потрясений европейская модель буржуазного развития была разоблачена и не могла рассчитывать на одобрение российской публики. В США экстенсивное развитие капитализма сглаживало социально-экономические противоречия, а их республиканско-демократический строй прославлялся повсеместно, поэтому они в большей мере, чем Старый Свет, могли служить источником вдохновения для русских наблюдателей.

Изучение общественного мнения пореформенной России позволяет говорить о позитивном восприятии Америки[7]. На абстрактно-теоретическом уровне она рисовалась Землей обетованной, страной свободы, равенства, социального благополучия, широких возможностей, одним словом, достойным примером. В образах “русских американцев”, принадлежащих к числу “новых людей”, отечественные писатели либерально-демократического толка опирались на представления о США, сформировавшиеся в национальном общественном мнении. В то же время по законам этнического восприятия (“Свой” – “Чужой”, “Иной”, “Другой”) эти персонажи трактовались ими как неорганичные, преходящие элементы российской действительности.

“Русский американец” — это урожденный русский, восторженный поклонник заокеанских ценностей и витальных стратегий, активно демонстрирующий свои симпатии на словах и на деле. Источниками его американофилии являлись либо сознательно выработанная позиция на основе чтения (прессы, художественной и научно-публицистической литературы), либо непосредственное знакомство с США (путешествие, личное общение). Поведенческие реакции “русских американцев” копировали общеизвестные образцы, этнические стереотипы, но могли и отражать собственные представления авторов об американском стиле жизни. Сферой приложения усилий “русских американцев” являлся бизнес — торговый, строительный, промышленный, аграрный, а также свободные профессии, понимаемые как бизнес, средство обогащения (адвокатура, управление). Учитывая традиционно негативное отношение в России к предпринимательству, требовались серьезные сдвиги общественного сознания для переоценки ценностей, что и произошло в эпоху Великих реформ.

С одной стороны, они осуществлялись при мощной поддержке реформаторов — “константиновцев”[8] — поклонников и популяризаторов экономического либерализма. С другой, изменение восприятия бизнеса связано с переходом общественной мысли от идей немецкого идеализма к политэкономическим теориям А. Смита, Дж.С. Милля, Г.Ч. Кэри о прогрессивной роли рыночной среды, предпринимательства, индивидуализма. Осуждаемые прежде черты американцев стали считаться признаками здоровья нации. В так называемой передовой литературе в оценках дельцов США смещались акценты, вплоть до хвалебных аттестаций, проводились параллели между янки[9] и русскими.

Особенно яркие образы “русских американцев” создал Г.П. Данилевский (1829–1890) — плодовитый, но не слишком одаренный писатель. Он старался идти в русле общественной конъюнктуры, был популярен в свое время, его многотомные собрания сочинений издавались около десяти раз. В трилогии “Беглые в Новороссии” (Время. 1862. № 1–2), “Воля” (Время. 1863. № 1–3), “Новые места” (Русский вестник. 1867. № 1–2) он представил оригинальные персонажи “степных янки” – пионеров российского фронтира.

В 1856 г. по поручению великого князя Константина Г.П. Данилевский побывал вместе с писателями А.Ф. Писемским, А.Н. Островским, А.С. Афанасьевым-Чужбинским на Дону и в Приазовье[10] для изучения местного быта. Свои впечатления Данилевский предложил журналу “Современник” (1859. № 10) в форме рассказа “Пенсильванцы и каролинцы (из путевых заметок губернского депутата А. С. С.)”, в котором впервые нарисовал образ “степных янки” Новороссии[11]. “Бойкие и ловкие практики, они ищут работ других, горячих и более подвижных, — описывал их Данилевский. – Странствуя в мещанской дубленке и сапогах выше колен, эти небывалые господа, янки, являются сюда в виде комиссионеров, агентов и директоров разных новых обществ. <...> Это квартиргеры наших будущих Вашингтонов”[12]. По мнению автора, хозяйственное освоение Новороссии напоминает движение американских колонистов на Запад США, в плодородную долину р. Миссисипи.

В своей трилогии Г.П. Данилевский развернул сюжет в широкое полотно на фоне полной красоты и лиризма жизни малороссийского крестьянства — “пионеров Востока”. За поэтические страницы и американские параллели критики прозвали писателя “русским Купером”. Фабулу всех романов составила борьба пережитков крепостничества в лице старосветских помещиков, продажного чиновничества — с одной стороны, и зарождающихся буржуазных отношений — с другой. Защитниками последних стали деловые люди — “степные янки”. Полковник Панчуковский, генерал Рубашкин, дворянин Чулков — относительно успешные и состоявшиеся люди — уезжали из столицы и Центральной России в целинные южные степи в поисках широкого поля для приложения ума, таланта, энергии, а также, естественно, с целью обогащения. По ходу повествования писатель вскрывал хищническую сущность и моральное падение “русских американцев”, никогда, впрочем, не отрицая общественную пользу и экономическую эффективность их деятельности. Г.П. Данилевский не соглашался на роль апологета буржуазии, приписываемую ему литературной критикой за образы “степных янки”. Напротив, ценностные приоритеты автора, в то время убежденного народника либерального толка, лежали в области нравственности, социальной кооперации, эгалитарного распределения национального богатства. Поэтому его “русские американцы” терпят поражение. Самый яркий из них, “белый эксплуататор белых негров” полковник Панчуковский — взбалмошный аферист, сластолюбец, жуир и шикарь – был убит батраками, а генерал Рубашкин разочаровался в бизнесе и вернулся на службу. Лишь Чулков добился некоторого успеха, но лишь благодаря перерождению в “интеллигентного пахаря”, старавшегося примирить умственное развитие с физическим трудом, производительную деятельность со служением обществу.

Как ни стремился Г.П. Данилевский попасть в круг Н.Г. Чернышевского, ему было отказано в прогрессивности[13]. Его образы “степных янки” воспринимались демократами лишь в качестве примера колоритной художественности[14]. Сам лидер радикальной молодежи в романе “Что делать?” предложил тип “русских американцев” в лице миллионера Полозова и его зятя Лопухова, выведенного под именем американского предпринимателя Чарльза Бьюмонта.

Отставной ротмистр Полозов представлял собой современного капиталиста. Он быстро сколачивал состояние и с легкостью терял его. Оборотистый, умный, Полозов не всегда вел честный бизнес (нажился на государственных подрядах), хотя никого не обирал. Эти характеристики важны, если мы обратимся к его размышлениям над рассказом Бьюмонта об американцах, “особом народе”, ценящем человека “по деньгам и по уму”. “Это и правильнее, — продолжал думать Полозов, — я сам такой человек. Занялся торговлей, женился на купчихе. Деньги главное; и ум, потому что без ума не наживешь денег”[15]. Полозов в наибольшей мере соответствовал отечественным стереотипам восприятия американцев[16], в то же время единственный в романе гражданин США, агент лондонской фирмы Ходчсона, Лотера и К° по закупке сала и стеарина Бьюмонт фактически им не являлся.

Роман “Что делать?” признан художественным выражением доктрины левых радикалов пореформенной эпохи, поэтому его персонажи, диалоги, сцены имеют идеологический подтекст, двойной — тройной смысл. Поэтому в образе Лопухова–Бьюмонта нет случайных, декоративных деталей. Скрывая петербургское прошлое, но не отказываясь от своих взглядов, Лопухов выдумывает американскую биографию, служащую аргументом в пользу его права называться передовым “новым человеком”. Причем, существуют разночтения в биографии героя в окончательном и черновом вариантах романа. В первом случае отец Лопухова жил в Нью-Йорке, откуда поехал в Крым в качестве управляющего экспериментальными хлопковыми плантациями. Спустя 20 лет семья вернулась в США, Бьюмонт-сын устроился клерком в Нью-Йорке. Таким образом, по душевному строю, языку, складу ума он оказывался русским, но по опыту трудовой деятельности — американцем. В черновом варианте наблюдается инверсия: отец Бьюмонта — пионер фронтира, “отправился на Дальний Запад расчищать леса, поднимать нови и приобретать полное довольство”. С ним Бьюмонт-мл. прожил до 14 лет, пока “отец вместо довольства не приобрел удар индейского томагавка, и вдова с сыном возвратились в Бостон”[17], откуда после долгих морских странствий наш герой попал в Россию. Таким образом, по социально-производственному опыту колониста-фермера Чарльз Бьюмонт походил на “степных янки” Г.П. Данилевского.

Новизна трактовки Чернышевского заключалась в сопоставлении “русского американца” с идеальным героем. В отличие от Данилевского, положительным персонажем которого являлся выходец из социальных низов (крестьянин, казак, беглый), в образе Рахметова представлена разночинная интеллигенция леворадикальных взглядов. И если темный “стихийный социалист” Данилевского борется со “степными янки” как с угнетателями, классовыми врагами, то у Чернышевского и его многочисленных эпигонов разворачивается идейно-интеллектуальная конкуренция примерно равных противников[18], поэтому американский опыт героев играет смыслообразующую роль. Фабулу повествования усложняет, а конфликт значительно обогащает тот факт, что идеальный персонаж Чернышевского также связан с американской темой — Рахметов уезжал в США “искать дела”. Причем такая подробность биографии настолько закрепилась за характеристикой положительного героя леворадикальной беллетристики, что стала ритуальной: вслед за Рахметовым в Америке побывали или собирались туда “хорошие люди” Слепцова (“Хороший человек”)[19], “созерцательная натура” Иван Сладкопевцев Данилевского (“Новые места”), “идеальные русские существа” Шатов и Кириллов Достоевского (“Бесы”)[20], демократы-разночинцы Станюковича (“Без исхода”)[21].

Последний автор, придерживавшийся более умеренных либерально-демократических взглядов, но находившийся под личным и идейным влиянием убежденного “чернышевца” Слепцова, развил в романе “Без исхода” (1872) конфликт “русского американца” и революционера-разночинца. В отличие от коллег, придумавших литературный персонаж “русского янки”, он перенес на бумагу личный опыт знакомства с американцами во время посещения российской эскадрой США в период Гражданской войны (1863). Вернувшись в Россию, К.М. Станюкович уволился с флота и поступил на службу в управление Курско-Харьковско-Азовской железной дороги. Злоупотребления, процветавшие там, вызвали в его памяти американские ассоциации. В зарисовке “Русские американцы” он представил красочную галерею портретов подрядчиков, субподрядчиков, коррупционеров и казнокрадов, подвизавшихся на железнодорожном строительстве. Один из них похвалялся быстротой выполнения заказа по укладке полотна в ущерб качеству: “Главное — скорость. Торопят тебя, — недаром мериканцами нас прозвали, потому моментом…”[22]. Здесь очевидна перекличка с популярным девизом американцев “Время-деньги” (Time is money), на чем и основывается инокультурная ассоциация[23]. Другой “русский американец”, “выжига и пройдоха”, отвергал упреки в хозяйственной нечистоплотности, считая ее системным признаком железнодорожного строительства в России: “Я просто рядовой, а не полководец, не гений”[24]. Третий персонаж ехал подрядиться на земляные работы:

— Подходящее дело? (спросил рассказчик. — О.К.)

— Да такое подходящее, что при удаче можно легонький капиталец, с полсотни тысяч набить!.. Да, батюшка, совершенными американцами мы делаемся…

— Действительно американцы!..[25]

Фельетон “Русские американцы” явился первоосновой ряда произведений К.М. Станюковича[26]. В романе “Без исхода” центральное место занял конфликт “русского американца” и революционера-разночинца. В начале произведения крупный промышленник Николай Стрекалов из Грязнополья — помещик, заводчик, подрядчик, предприниматель — все, что хотите, только не лежебока[27], вызывает симпатии читателя. Выбившийся из низов упорством, умом и талантом русский самородок учился ремеслу в Англии, откуда вынес корпоративную гордость и приверженность капитализму. “Мы купцы, аферисты, предприниматели! — не без самодовольства говорил Стрекалов. — Наше дело машины делать, заводы строить, вино гнать. <...> можно много чего сделать: банки завести, рельсовые пути проложить, школы, газ, водопроводы, да всего и не перечтешь!.. Новым, свежим повеяло на нашу бедную Америку!”[28]

Его идейный противник Глеб Черемисов — разночинец, народник, недавний выпускник университета, нанялся к Стрекалову домашним учителем. Он доволен своим работодателем: “Ну, маменька, к чистейшему американцу на урок еду <...> К самому современному человеку!”[29]. По ходу изложения выявлялись отрицательные черты грязнопольского бизнесмена — пренебрежительное отношение к рабочим, двуличие, тщеславие, мошенничество, сотрудничество с чиновничьей камарильей. Открывавшиеся факты отталкивали читателя от энергичного и прогрессивного промышленника Стрекалова в сторону рефлексирующего, альтруистичного революционера-демократа.

Изучение образов “русских американцев” в беллетристике пореформенной эпохи позволяет выделить их типологические характеристики.

Прежде всего, обращает внимание внешность “русских американцев” — это коренастые, дородные, розовощекие, здоровые люди средних лет. Яркое впечатление производил Стрекалов (“Без исхода”) — крепкий, приземистый, пылающий здоровьем мужчина лет сорока пяти, со свежим, румяным лицом и парой маленьких темных глазок, живо и юрковато бегающих по сторонам[30]. Столь же колоритны “степные янки” Г.П. Данилевского (“Как на диковинку, еще засматриваются здесь на их бодрые, здоровые и какие-то сияющие лица”[31] и “новые люди” Н.Г. Чернышевского. В повести “По-американски” П.Д. Боборыкин нарисовал не только мужской, но и женский образ — его Лиза крупными чертами, крепостью конституции, не сходящим румянцем выделялась среди великосветских дам, в кругу которых ей приходилось вращаться. Между тем отечественные и европейские туристы в США описывали типичного янки как сухопарого, костистого, желтолицего, скучного типа. Очевидно, внешний облик “русских американцев” обуславливался логикой авторов — эти типажи символизировали новые, а значит, здоровые общественные элементы, занимались деятельностью, требовавшей энергии, мобильности, духовных и физических сил, следовательно, должны иметь соответствующие природные данные.

“Американскость” героев раскрывалась через их демонстративное поведение, нарушение принятых норм и обычаев, подчеркнутый демократизм в общении. “Стрекалов не сел, а скорее повалился в кресло с простой бесцеремонностью янки, положил ногу на ногу, закурил сигару”[32], — читаем у К.М. Станюковича. “Степные янки” Г.П. Данилевского – “смелые, самостоятельные и с языками, как бритвы”[33], презирают условности, могут публично назвать оппонента лжецом, оскорбить его, даже ударить.

Через образы “русских американцев”, отрицавших и ниспровергавших старую мораль, выражались модные просветительские идеи либерально-демократической интеллигенции. Ее заботило освобождение личности от всех форм внешнего гнета и невежества. “Эмансипация была лозунгом, краеугольным камнем учения шестидесятых годов”, — вспоминала его участница Е.Н. Водовозова[34]. Либерал и убежденный прогрессист П.Д. Боборыкин в повести “По-американски” подробно описал особенности общения, морали, этики “русских американцев”[35]. Он поместил своих героев, Лизу и Сергея Булатова, в среду высшего московского общества, крайне строгого в соблюдении традиционного этикета. Поэтому каждый поступок “русских американцев” казался здесь экстравагантным, возмутительным, скандальным. Автор предложил свой вариант эмансипации женщины без перегибов, вызывающей демонстративности, поощряемой левыми радикалами (синие очки, обрезанные косы, курение, студенческие сборища). Он писал не только об эмансипации чувств (праве на любовь, на выбор партнера либо отказ от брака), но и о праве на образ жизни, занятия, имущественную независимость. С первой встречи Лиза предлагает Сергею открытое общение, без условностей — по-американски. Себя и своего избранника она называет дельцами, людьми практичными, осмотрительными, рациональными, способными подняться над болотом светской жизни и заниматься полезным делом: он — общественно значимым (адвокатурой), она — личностным ростом (чтением книг, пополнением знаний). Боборыкин обозначает такие американские характеристики героев, как деятельный характер, рассудочность, прямота, эмоциональная скупость[36], обдуманность действий, смелость поступков, независимость от среды, индивидуализм.

В целом поведение “русских американцев” должно было выражать их нонкомформизм, раскрепощенность и демократизм, раскрывать через повседневное общение ту желанную внутреннюю свободу, образцом которой давно служили граждане США. Однако, являясь персонажами политизированной, пропитанной идеологией пореформенной беллетристики, они становились оружием общественно-интеллектуальной борьбы, поэтому их черты были обострены, выпячены, утрированы, приобретая порой опереточный, ходульный характер. Например, полковник-фермер, полковник-коммерсант Панчуковский (“Беглые в Новороссии”) превращался в разбойника, пирата южно-русских степей, героя авантюрно-приключенческой литературы.

Оригинальным способом утверждения “американскости” изучаемых персонажей являлся их лексикон, изобиловавший топонимами, иностранными именами, фактами истории и современности США. Г.П. Данилевский был заворожен Кентукки и Массачусетсом, Виргинией и Мэрилендом, о которых его герои говорили и к месту, и невпопад. Стрекалов К.М. Станюковича (“Без исхода”) мечтал о том, чтобы его родное Грязнополье встало в один ряд с Нью-Йорком и Чикаго. Страницы произведений других авторов пестрели топонимами и этнонимами “Америка”, “Соединенные Штаты Северной Америки”, “американец”, “янки”. В повести “По-американски” Боборыкина само название произведения настраивало читателя на нужную тональность и проблематику, ибо американские примеры часто использовались при обсуждении так называемого “женского вопроса” (о равноправии полов). Вот и брат героини Лизы утверждал, что “наше общество напоминает мне немножко американские салоны… Лично я не знаю ничего угловатее и несноснее этих американских девиц со всей их хваленой эмансипацией”[37].

Важной типологической характеристикой “русских американцев” являлась трудовая деятельность, выгодно отличавшая их от праздных и созерцательных “лишних людей”. В пореформенную эпоху трудящиеся были подняты на небывалую нравственную высоту, разночинная интеллигенция “мыслящий пролетариат” — провозгласила труд делом почетным[38]. Благодаря собственным непрестанным усилиям “русские американцы” сделали себя сами, что было главным аргументом для аттестации их именно как американцев, известных культом self-made men. “Ты с большой силой воли, честен, чужого даром не желаешь, жизнь построил на собственном труде”, — так отзывались окружающие об одном из “русских американцев”[39]. “Я вот сам работаю иногда на заводе, могу за любой станок стать и горжусь этим; вначале у меня были крохи, а теперь состояние”, — расхваливал себя другой. — А обязан этим кому? Одному себе!”[40] В отношении к работе, профессии, ремеслу проявлялись такие общие и яркие черты героев, как инициативность, предприимчивость, трудолюбие, авантюризм, оптимизм, инновационность, непосредственно связанные с этническими представлениями об американцах.

Предприимчивость (приобретательство) трактовалась как концентрация внимания преимущественно на осязаемых продуктах человеческой деятельности и на количественных показателях успеха. Русская система ценностей традиционно отвергала личное обогащение. Доморощенные отечественные представления изобиловали такими определениями американцев, как спекулянты, плуты, шарлатаны, обманщики, аферисты, хитрецы. Побывавший в США будущий министр финансов М.Х. Рейтерн в работе “Влияние экономического характера на благосостояние страны и образование капиталов” искренне сожалел, что представления о торговом капитале как о воровском, о торговце как о мошеннике пустили глубокие корни в российском миропонимании[41].

Между тем курс на буржуазное развитие страны требовал соответствующих субъектов экономики. Прогрессивные деятели пытались сломать общественный стереотип. Предприимчивость рассматривалась ими как черта характера, близкая по смыслу к таким понятиям, как энергичность, активность, инициативность, мобильность. Радикально настроенная интеллигенция покушалась на классиков. “Скажите, отчего выведенный вами герой (Чичиков) слишком для вас отвратителен? — Раздавался из ее рядов упрек в адрес Гоголя. – Потому ли что он приобретатель? Вы сами говорите в конце первой части “Мертвых душ”, что причина нравственного уродства Чичикова ясна — он был приобретатель. Почему же это безнравственно? <...> Возьмите, на свете есть целая страна, которая более ничего не делает, как приобретает и приобретает: это Американские Штаты. <...> благоприобретение есть одно из главнейших выражений личного интереса, этого верховного двигателя прогресса”[42]. В такой трактовке предприимчивость, разумеется, становилась не недостатком, а достоинством гражданина США, симпатичной чертой его деятельной натуры.

Изменения культурных ориентиров, выражавшиеся художественным словом, происходили несравненно медленнее и труднее, чем в политической или экономической мысли. Русские писатели разного времени были удивительно единодушны в своем отношении к купечеству, считая все сословие “темным царством”[43]. По мере развития капитализма М.Е. Салтыков-Щедрин, Н.А. Некрасов, С. Атава, Г. Успенский воспринимали рост буржуазии как какое-то новое татарское нашествие, как налет саранчи, которая без остатка съест культурные посевы. “Идет чумазый, идет! Я не раз говорил это и теперь повторяю: идет и даже уже пришел! Идет с фальшивой меркой, с фальшивым аршином и с неутолимой алчностью глотать, глотать, глотать”, — предрекал М.Е. Салтыков-Щедрин[44].

Поиск приемлемой альтернативы скомпрометировавшим себя отечественным дельцам привел прогрессивных авторов к образам “русских американцев” – носителей чужеземной экономической морали. Полозов Н.Г. Чернышевского питал отвращение к откупам и считал честными делами только подряды и поставки. “Коммерцией занимаюсь, грабежом не хочу богатеть”, — говаривал он[45]. Стрекалов К.М. Станюковича удостоился эпитета “художника-приобретателя” за неутомимость и изобретательность в погоне за материальным успехом, за любовь к ремеслу и компетентность. «Теперь не генералы нужны, а деньги да ум, – утверждал “русский американец”, — генералы нынче на бирже стоят слабо, а билеты выигрышного займа крепко»[46]. Адвокат Сергей Булатов П.Д. Боборыкина, человек не бедный и из хорошей семьи, возвел деньги в культ. Он постоянно размышлял, мечтал о них, искал доходов, был неразборчив в средствах, что не мешало ему гордиться собой и своей профессией. Все “степные янки” Г.П. Данилевского, начиная от простого колониста Чулкова и кончая миллионером Шульцвейном, истово желали разбогатеть. Они распахивали на свой страх и риск наделы площадью в тысячи десятин, спекулировали землей, зерном, скотом, как правило, использовали нелегальный труд беглых, сами работали в поте лица и получали в итоге баснословные прибыли.

Но даже “русскому Куперу” Данилевскому не удалось изобразить захватывающую погоню за наживой как душевный порыв, как проявление ярких, сильных чувств. “Спекуляторы его только спекуляторами и остались, — писали критики. – Вот почему вместо поэзии борьбы и труда гораздо вернее будет усматривать в трилогии одну только художественную этнографию”[47]. В финале рассматриваемых произведений ни один из “русских американцев” не закрепил свой экономический успех. Более того, положительные герои пережили душевный кризис и переоценили ценности (Булатов, Чулков), остальные разорились (Панчуковский, Рубашкин) либо, обнажив неприглядную хищническую сущность, влились в традиционную финансово-промышленную элиту (Шульцвейн, Полозов). Показательно изменение лексикона и деталей быта Стрекалова в описании К.М. Станюковича (“Без исхода”). В начале повествования он чистый американец, бесцеремонный янки, восхищен США, окружен американскими вещами (моделями машин, портретами изобретателей, предметами быта). По ходу изложения множатся характеристики, подробности, детали, показывающие его складку английского дельца, капиталистического хищника.

Таким образом, либерально-демократическим беллетристам, называвшим себя чиновниками прогресса, не удалось облечь в художественную форму “русских американцев” экономически желательные, но идеологически и культурно неприемлемые ценности капитализма.

При изучении литературных образов “русских американцев” можно увидеть, как модная, провокационная теория разумного эгоизма раскрывалась через общеизвестный стереотип американского индивидуализма, граничащего с эгоизмом. Как известно, идея Н.Г. Чернышевского восходит к французским просветителям XVIII в. и к английскому моралисту Иеремии Бентаму, апологету теории утилитаризма. Русский писатель В.Ф. Одоевский (1803–1869) создал сатирическую аллегорию США под именем Бентамии в своей антиутопии “Город без имени”, написанной в 1830-х гг. и переработанной в 1860-е гг., ибо, по словам автора, “прежние вопросы, догадки, сомнения снова, но с большей определенностью, возбудились в настоящее время”[48]. Он показал, как индивидуалистический принцип личной пользы, провозглашенный главным в Бентамии, вскоре перерос в пресловутый фетиш обогащения.

Одоевский был старым романтиком, в умах нового поколения царил позитивизм, приравнивавший пользу к добру, заменявший христианскую этику рационализмом, поэтому теория Чернышевского имела множество поклонников[49]. Однако мало кому из них удалось в литературной форме создать убедительный образ разумного эгоиста, и персонажи “русских американцев” наглядное тому доказательство. В них, как и предостерегал Одоевский, рука об руку шли эгоизм (личная польза) и стремление к обогащению. Главный янки, “благороднейший пенсильванец” Турбачев в рассказе Г.П. Данилевского “Пенсильванцы и каролинцы” — “отличный хозяин, но закоренелый эгоист в душе”, яростно борется с крепостничеством исключительно ради умножения своих доходов. Руководствуясь холодным, беспощадным эгоизмом, “русские американцы” трилогии того же автора строят козни, притесняют соседей и обманывают батраков, потакая личным прихотям, самоуправствуют, насилуют, убивают. То же, только с меньшим размахом, и по тем же мотивам совершает герой П.Д. Боборыкина (“По-американски”). Заводчик Стрекалов (“Без исхода”) не сечет и хорошо кормит своих рабочих вовсе не из гуманных убеждений, а ради высокой производительности труда. Подчиненных он считает лишь “рабочими единицами”, которых прикрепляет к заводам кабальными штрафами. “Нет у них этой немецкой выдержки, этого западнического уважения к чужой собственности… Индивидуализма нет!” — сокрушается Стрекалов[50].

В образах “русских американцев” изучаемые авторы воплотили положения теории разумного эгоизма: их герои умны и рациональны, горды независимостью и профессией[51]. Однако еще А. де Токвиль в “Демократии в Америке” показал, насколько тонка и легко преодолима грань между индивидуализмом и эгоизмом — источником социальной дезинтеграции, гоббсовской войны всех против всех. В то же время его компаньон по американскому путешествию Г. де Бомон в статье “Россия и Соединенные Штаты в экономическом отношении” (1854) доказывал пользу заокеанского индивидуализма в противовес русской общинности[52]. Очевидно, американский индивидуализм-эгоизм, взятый за образец отечественными беллетристами, был далеко не однозначной чертой созданных ими персонажей. В силу внутренней противоречивости идеологии российского просветительства середины XIX в. разумный эгоизм по духу, а не по букве трактовался как полное подчинение личных интересов общественным. Обыденные, узкоэгоистические, материальные интересы, карманные и вообще карьерные цели считались уделом обывателей[53]. Положительный герой исследуемых произведений — революционер-разночинец, стихийный социалист из народа, интеллигент — оказывался альтруистом и бессребреником.

Наконец, ярчайшими характеристиками “русских американцев” являлись их деятельная натура, смелость замыслов, авантюризм. Эти черты урожденных американцев вызывали широкое общественное одобрение во всем мире. Европейские наблюдатели и туристы с удивлением отмечали темп заокеанской жизни, кипучую энергию, активность, оптимизм граждан США. Автор самой известной в то время русской книги об Америке А. Лакиер писал: “Чистого янки можно признать по судорожной и постоянно требовавшей пищи деятельности”[54]. По утверждению редакции официального печатного органа империи, “Санкт-Петербургских ведомостей”, “когда вспоминается все, что читали об этом удивительном народе, становится горько за свою посредственность, за лень, за барство. <...> Мы трусим, мы нерешительны”[55].

Интеллигенты, переживая комплекс “лишних людей”, возвели деятельность в культ. Деловитость как противоядие косности соблазняла самых крупных писателей. “Новые люди” пореформенной беллетристики в полной мере выражали предпочтения общественности. “Русские американцы”, принадлежавшие к их числу, усиливали благоприятное впечатление о себе, отвечая и мировоззренческим установкам, и позитивным этническим стереотипам читающей публики. Авторы старались использовать новейшие примеры предприимчивости американцев, бывшие у всех на слуху (строительство трансконтинентальной железной дороги, развитие инфраструктуры, урбанизация, изобретения и т. д.). В частности, Стрекалов (“Без исхода”) любил помечтать над картой грязнопольской губернии: “Да, если бы к богатству да немного власти, много, много добра можно сделать на свете!” — думал он. Стрекалов строил широкие планы: Грязнополье представлялось маленьким Нью-Йорком, а сам он созидателем; везде газ, везде ватерклозеты, мощеные улицы, омнибусы, заводы, фабрики, фермы и коттеджи[56]. Полковник Панчуковский (“Беглые в Новороссии”) то водопроводы мыслил в каком-то городе затевать, то шумную аферу по закупке хлеба думал сделать, то какому-то учебному заведению мыслил разом купить и поднести в дар большое собрание картин. «“Теперь нам пора подумать и о материальном счастье на земле; оно, может быть, еще выше духовного!” — Так стал думать Панчуковский, прочтя что-то вроде этого в Токвиле (имеется в виду книга “Демократия в Америке” А. де Токвиля. – О.К.)»[57].

Популярность американской деятельности как социокультурного образца, пропагандируемого в печати, подтверждалась и реальными примерами. Так, крупный русский промышленник С.И. Мальцев, владелец 150 предприятий, любил сравнивать себя с заокеанскими бизнесменами. В качестве саморекламы он заказал В.И. Немировичу-Данченко цикл статей “Америка в России”. Однако Мальцев разорился из-за отсутствия профессионального менеджмента и собственного авантюризма. “Русские американцы” пореформенной беллетристики также терпели крах, стоило им замыслить слишком грандиозные аферы. Полозов Н.Г. Чернышевского, “человек энергичный (в черновом варианте деловитый. — О.К.), ловкий” вырвался из тесных провинциальных рамок в столицы, где доходы его росли и росли, но гордость и горячность погубили дельца — он потерял свои миллионы[58]. Стрекалов (“Без исхода”), не довольствуясь промышленным производством, ввязался в железнодорожные спекуляции, но остался без будущего, так как его дети увлеклись социализмом. “Степным янки” Г.П. Данилевского из-за произвольного расширения посевов и сверхэксплуатации рабочей силы постоянно грозили погромы, батрацкие бунты, потравы, разорение, линчевание.

В рассматриваемых произведениях редко случались счастливые финалы. Для беллетристики шестидесятников создание хеппи-энда особенно проблематично, так как их творческим методом являлся критический реализм. Зачастую в романах, рассказах, повестях торжествовали реакция и царизм, идеальные герои оставляли сцену в ожидании ростков просвещения, но наихудшим образом складывалась судьба “русских американцев”. Они погибали, бросали бизнес, возвращаясь к барству, лени, бархатному халату, вставали на путь честной “чичиковщины”, либо перерождались в героев-спасителей — в любом случае утрачивали отличительные, сущностные “американские” черты[59].

Выводы нашего конкретно-исторического исследования подтверждают наблюдения Ю.М. Лотмана над сюжетным пространством русского романа XIX в. Он подчеркивал ролевой дуализм и диалектику героя, призванного преобразить мир в облике погубителя или (и) спасителя. “Образ рационалистического антихриста легко становился аккумулятором антибуржуазных настроений, — указывал Лотман. — Все оттенки смысла от эгоизма до приобретательства и власти денег связывались с этой символической фигурой”. “Русские американцы” никогда не могли стать культурными образцами в силу антибуржуазных взглядов описывавших их беллетристов.

Для нас крайне важен вывод Лотмана, что герой этого типа мог, в сюжетном отношении, появиться лишь одним способом — со стороны, извне русской жизни[60]. С точки зрения этнической психологии, архетипной дихотомии “Свой” – “Чужой”, у “русских американцев” при всем их позитивном потенциале не было шансов стать положительными героями национальной словесности, скорее авторы рассматривали их как необходимое зло, побочный продукт нужной России прививки модернизации. Пореформенная эпоха, полная общественных ожиданий и иллюзий, открывала, как казалось, широкое поле возможных путей развития страны, поэтому в литературно-публицистическом дискурсе обосновались такие гибридные персонажи, олицетворявшие тот или иной вариант. Американский образный ряд служил инструментом адаптации нового культурного типа в сознании русских, так как базировался на широко распространенном стереотипе предприимчивого янки — практичного индивидуалиста, деятельного, полезного для общества субъекта капиталистической экономики. Правительственная политическая реакция и успешное осуществление Великих реформ указали курс России, и русские американцы канули в Лету как яркая и колоритная примета эпохи, их создатели забыли своих случайных героев[61], увлекшись другими сюжетами (К.М. Станюкович стал маринистом, Г.П. Данилевский историческим романистом, П.Д. Боборыкин — бытописателем).