Проблемы изучения экономической, социальной и внутриполитической истории США

Согрин Владимир Викторович

The author mainly analyses weaknesses in the study of the United States economic and social history in Russia. Among the problems of economic history special attention is paid to the formation and character of big business at the turn of XIX–XX centuries, to economic consequences of Franklin Delano Roosevelt’s New Deal, to the economic periodization of post-industrial society. In the field of social history focus is laid upon the history of religious, ethnic and gender groups.

---

 

Пять лет назад мне позвонил академик Г.Н. Севостьянов: «Владимир Викторович, прошло двадцать лет, как была издана четырехтомная «История США». С тех пор наша историческая наука радикально изменилась, оформились новые теоретические и методологические подходы. Не стоит ли в связи с этим подумать о подготовке и издании новой многотомной истории США?». Мой ответ был следующим: «Григорий Николаевич, двадцать лет назад четырехтомная «История США» опиралась на советские монографии по многим, в том числе ключевым проблемам американской истории, а авторы их составили авторский костях четырехтомника. Сегодня у нас такого и даже сопоставимого количества монографий по истории США, написанных с современных исследовательских позиций нет, как нет и всесторонне обоснованных новых концепций американской истории. Поэтому создать многотомную историю США, отличающуюся по методологии и теоретическим подходам от четырехтомника, но не уступающую ему по исследовательско-профессиональному уровню, вряд ли возможно». По-видимому, Григорий Николаевич со мной согласился, по крайней мере, больше он своей идеи не выдвигал.

Но это не означает, что сама идея академика Г.Н. Севостьянова о создании обобщающего многотомного труда по истории США, отвечающего современному теоретическому и методологическому состоянию отечественной исторической науки, современным ее запросам, не актуальна. Она, безусловно, таковой является. Речь сейчас должна вестись о создании серии фундаментальных исследований по истории США, которые бы подготовили возможность написания подобного труда на действительно современном уровне. Одна из целей нашей конференции – обсудить те проблемы, которые в первую очередь заслуживают фундаментального монографического исследования. Я в своем докладе рассмотрю три среди таких наиболее важных проблем американской истории.

Из этих проблем наиболее активно отечественной наукой на всех этапах изучалась внутриполитическая история США. В советский период, в его завершающей стадии, особенно весомый вклад в ее исследование внесли историки-американисты научного центра, созданного во второй половине 1970-х гг. профессором Н.В. Сива­чевым, одним из наиболее ярких, научно и граждански смелых историков-американистов советского периода. Н.В. Сивачев и его последователи отвергли догматические подходы в изучении одного из главных объектов политической истории США – двухпартийной системы. В то время советским идеологическим клише в отношении американской двухпартийной системы было – «две партии, одна политика». То есть различия между двумя главными партиями США не просто умалялись, а отрицались. Научный коллектив под руководством Н.В. Сивачева, в который вошли американисты как Московского государственного университета, так и специалисты из других научных центров, с самого начала опирался на совершенно иной подход. Согласно ему, участникам двухпартийной системы США на всех исторических этапах был присущ, с одной стороны, консенсус в отношении американских первооснов, а, с другой стороны, альтернативность в понимании способов упрочения, совершенствования, а порой и спасения цивилизации США. Этим коллективом были подготовлены десятки научных трудов, в которых было раскрыто наличие если не всех, то очень и очень многих различий между двумя ведущими партиями на всех этапах американской истории^[1].

В постсоветский период политическая история США изучалась гораздо менее активно, но, на мой взгляд, плодотворно. Было продолжено изучение истории политических партий^[2]. Появилось обобщающее исследование политической истории США^[3]. Автор этой работы, интегрируя методы мировой политической науки, в своем исследовании активно использовал ее категориальный аппарат, неукоснительно сочетая его в тоже время с принципами историзма. Он выделил в американской политической истории от ее возникновения по сегодняшний день основные компоненты, влиявшие на характер политической власти: демократию, плюрализм, элитизм. Политическая история США была разделена на пять этапов, и было проанализировано, как на каждом из них менялось соотношение названных компонентов. Современная политическая модель США была определена как элитарно-конкурентная демократия.

На фоне изучения отечественными американистами истории внутренней политики США исследование ими экономической и социальной истории выглядит скупо как в советский, так и в постсоветский периоды. Особенно низкой предстает активность в изучении экономической истории. Изучение социальной истории США в советский период, в сравнении с изучением истории экономической, предстает внешне более успешным. По крайней мере, количество исследований по социальной истории выглядит достаточно впечатляюще. Но при ближайшем рассмотрении сразу бросается в глаза однобокий характер изучения социальной истории. Во-первых, непропорционально большое число исследований по социальной истории было посвящено рабочему классу и рабочему движению. Во-вторых, исследования рабочего движения США были в сильнейшей степени подчинены идеологизированным установкам и стереотипам. «Сверхзадачей» являлось отыскание радикального и социалистического потенциала американского рабочего класса, неприятия им капитализма и капиталистической эксплуатации, поиск ответов на вопросы, почему «социалистический» и «революционный» потенциал американского пролетариата не реализовывался в те или иные эпохи, какие ошибки и просчеты совершали американские коммунисты и социалисты, призванные возглавить пролетариат в борьбе против капитализма.

Научная уязвимость подобного подхода, как и основанных на нем исследований американского пролетариата и буржуазии, в целом социальной истории, сегодня представляются очевидными. Непредвзятый взгляд на американскую историю обнаруживает, что историческая роль, влияние и облик американского пролетариата были советскими американистами серьезно искажены. В действительности на протяжении большей части американской истории конфликт пролетариата и капиталистического класса не играл не только главной, но на многих этапах вообще сколько-нибудь существенной роли. За четыре века этот конфликт только дважды – на рубеже XIX–ХХ вв. и в 1930-е гг. – выходил на ведущее место в социальных взаимоотношениях Соединенных Штатов, приобретал радикальный, но, вместе с тем, даже и в те периоды не антагонистический характер. Во все же иные эпохи американской истории основное социальное напряжение в США создавалось иными социальными силами, которым отечественные американисты, повинуясь марксистско-ленинскому классовому подходу, явно не уделили должного внимания.

История рабочего движения США заслуживает нового рассмотрения, при этом в переосмыслении нуждается, в первую очередь, соотношение различных тенденций и черт американского рабочего класса и движения (в советский период откровенно преувеличивался удельный вес революционной и радикальной тенденций). Но легко обнаружить, однако, что изучение истории рабочего движения США в постсоветский период практически вообще прекратилось. Подобное игнорирование прежнего любимого детища отечественной американистики вряд ли может удовлетворить.

Изучение истории рабочего движения США может быть продолжено с современных, более объективных, чем в советский период, позиций. Но в не менее объективном и активном изучении нуждаются другие объекты социальной истории: разнообразные расово-этнические, религиозные, возрастные, гендерные и иные социальные группы, многие среди которых на тех или иных этапах американской истории оказывали на общество большее воздействие, чем рабочий класс. Их объективное и полнокровное изучение невозможно без овладения разнообразными теоретическими и методологическими подходами и инструментариями, которые историками-американистами ранее не использовались.

Эти и иные социальные общности крайне неудовлетворительно изучены применительно ко всем этапам американской истории. Например, каждый из основных социальных слоев американского колониального общества – фермеры, плантаторы, предприниматели, купцы, законтрактованные слуги, чернокожие рабы – заслуживает специального «сквозного», то есть рассматривающего его положение на разных этапах и на всем протяжении колониального периода, исследования.

Отечественная американистика еще не создала собственной экономической и социальной истории Американской революции конца XVIII в. Как изменились экономико-хозяйственные уклады американского общества в ходе революции и под ее воздействием? Как изменилось материальное и социально-статусное положение различных классов и слоев, каковой была горизонтальная и социальная мобильность, стало ли американское общество социально и экономически более открытым и в какой степени? Каким был уровень социальной конфликтности как между лоялистами и патриотами, так и внутри революционного класса? Какими были количество и глубина экономических и социальных нововведений и как их плоды распределились между разными социальными группами? Вот вопросы, которые нуждаются в изучении отечественными американистами для полнокровного понимания экономической и социальной истории революции.

Относительно социальной и экономической истории постреволюционного периода на первое место, по-видимому, должна быть поставлена проблема аграрного развития США. Действительно, после революции на протяжении еще нескольких десятилетий США оставались глубоко аграрной страной и именно в аграрной сфере развивались самые серьезные конфликты (в том числе конфликт между сторонниками и противниками рабства), укоренялись и развивались как принципиально важные позитивные изменения, так и драматические негативные тенденции. В целом сфера аграрных отношений, особенно развития и соотношения в ней фермерского и плантаторского укладов, коммерческих и натуральных хозяйств, социальной дифференциации сельского населения заслуживает первостепенного внимания отечественной американистики. Особого внимания заслуживает аграрная история присоединяемых к США западных территорий. Известно, что первый крупный федеральный аграрный закон – Северо-западный ордонанс 1787 г. – объявил об огосударствлении западных земель к северу от реки Огайо, при этом рабство на них запрещалось. В 1795 г., после того, как Испания отказалась от территории к югу от Огайо в пользу США, эти земли также были включены в федеральный земельный фонд, но на них рабство не запрещалось. В результате на западных территориях возникли противоречивые тенденции аграрного развития. Они усугублялись государственной политикой продажи западных земель, которая, однако, нейтрализовывалась самочинными захватами американцами земельных территорий. Каковы были перипетии и результаты этих конфликтных тенденций и явлений в постреволюционные десятилетия? – вот вопрос, который нуждается в специальном исследовании.

Обратимся к экономическим и социальным проблемам истории США XIX в., а, лучше сказать, «длинного XIX века», поскольку ряд историков не без основания полагает, что порожденные им тенденции раскрывались до Первой мировой войны. Здесь сохраняется большое количество дискуссионных проблем, в том числе и среди исследователей США. Вот главные среди них: 1) по-разному трактуется соотношение рыночно-капиталистических и некапиталистических начал плантационного рабства; 2) различаются оценки темпов индустриализации и места в промышленной революции разных отраслей народного хозяйства; 3) не признавая смены независимого предпринимательства монополистическим капитализмом в конце XIX – начале ХХ вв., американские историки все же соглашаются, что свободная конкуренция оказалась ограниченной, но расходятся в определении степени ее ограничения крупными корпорациями; 4) по-разному оцениваются причины, мотивы, характер и последствия для общества выдвижения на ведущие экономические позиции крупного бизнеса; 5) пожалуй, наиболее серьезные различия существуют в вопросе об объеме реальных возможностей вхождения в рыночно-капиталистическую экономику представителей некапиталистических слоев; 6) традиционно сильны различия в исчислении распределения национального продукта между разными классами и группами общества на разных этапах XIX в. На мой взгляд, анализ этих вопросов позволяет наиболее точно и полно определить сущностные черты и характер американского экономического развития в XIX в., они должны находиться и в центре внимания отечественных специалистов, но, к сожалению, постсоветская американистика интерес к ним утрачивает.

Пристального внимания заслуживает период конца XIX – начала ХХ вв., который все без исключения советские историки называли эпохой монополистического капитализма. Это понятие не используется практически никем среди ученых США, и оно выходит из обихода отечественных специалистов. Для этого есть серьезные основания. Хотя к концу ХIХ в. в США, по сути, произошла легитимация «горизонтальных» и «вертикальных» предпринимательских объединений, это не было равнозначно экономическому всевластию монополий и утверждению системы монополистического капитализма. Тенденция монополизации, наиболее явственно обозначившаяся на рубеже веков, в дальнейшем пошла на спад. Новые предпринимательские объединения продолжали образовываться, но ни они, ни старые объединения не могли достичь влияния, которое на рубеже веков приобрели Standard Oil и U.S. Steel, как и ряд корпораций в других отраслях. Standard Oil, самая монопольная корпорация, стала утрачивать позицию безраздельного господства в отрасли еще до ее роспуска в 1911 г. К началу Первой мировой войны оживление конкуренции наблюдалось и в других отраслях, в которых на рубеже XIX–ХХ вв., казалось бы, возобладали монопольные компании. Отчасти этому способствовали антимонополистические настроения общества, как и попытки власти ограничить откровенно противоправные действия «капитанов индустрии». Еще более весомая причина заключалась в потребностях самого экономического развития и экономической эффективности бизнеса. Обнаружилось, что возобладание монополии в «чистом» виде ведет к снижению ее собственной эффективности и вступает в противоречие с потребностями максимизации прибыли. Утверждению «чистой» монополии препятствовали также экономико-политические особенности Америки, например, ее разделение на множество штатов, обладавших часто специфическими интересами и законодательством. Свою роль играла и неискоренимая предприимчивость миллионов и миллионов американцев, готовых начинать и продолжать предпринимательскую активность даже в условиях диктата со стороны промышленных гигантов и опасности быть разоренными в любой момент.

Признание отсутствия в США экономического всевластия монополий не означает попытки преуменьшения реального экономического, как и политического веса предпринимательских объединений в ту эпоху. В высшей степени актуальным является точное измерение этого влияния.

Среди социальных проблем в изучении американской истории XIX в. одно из главных мест принадлежит изменению его социальной структуры, «взаимообмену» между разными экономическими классами и социальными группами, вертикальной и горизонтальной социальной мобильности. Другая важная проблема, практически совершенно не исследованная отечественной американистикой и интерпретированная часто искаженно, это динамика распределения неуклонно возраставших материальных благ между разными социальными классами, слоями, группами. Большинство американских исследователей, соглашаясь с тем, что разрыв в положении экономических классов в США на протяжении всего XIX в. не сокращался, оставался очень глубоким и что большинство рабочих и фермеров постоянно должны были сводить концы с концами, вместе с тем указывают, как минимум, на три важных фактора, которые серьезнейшим образом влияли на социальные взаимоотношения в США, делали их во многом непохожими на взаимоотношения классов в европейских странах. Во-первых, жизненный уровень нижних социальных классов в США при всех трудностях их положения был в среднем в полтора раза выше жизненного уровня английских тружеников, не говоря уже о нижних классах других европейских стран. Это обусловило неизменно высокий и постоянно возраставший уровень трудовой иммиграции из Европы в США. Во-вторых, сохранявшийся на протяжении всего XIX в. огромный государственный фонд свободных западных земель позволял значительной части простых американцев обращаться в мелких сельских собственников, а у еще большей части поддерживал надежду на изменение к лучшему своего социального статуса. То есть у нижних классов американского общества было больше социального оптимизма, нежели у нижних классов европейских стран. В-третьих, большинство американских тружеников, как промышленных, так и сельских были привержены либерально-индивидуа­листической культуре (главное кредо которой – успехи и неудачи индивидуума зависят от него самого), которая, будучи по своей сути буржуазной, в США прочно превратилась в общенациональную.

Эти три фактора серьезнейшим образом повлияли на характер классовых движений в США, в том числе на рабочее и фермерское движения. Оба они в постсоветский период перестали изучаться совершенно, а между тем отечественная американистика вряд ли может удовлетворяться всеми подходами и оценками, которые были накоплены ею в советский период.

Обратимся к проблемам экономической и социальной истории новейшего времени. Согласно концепции советского обществоведения, которой следовали и американисты, мировой капитализм после 1917 года вступил в стадию общего кризиса, который имел тотальный характер и все более углублялся. Этот кризис разделялся на три этапа, и явно подразумевалось, что третий этап, начавшийся в 1960-е гг., окажется для капитализма последним, после чего возможности его развития будут полностью исчерпаны. Данная идеологическая схема оказывала самое непосредственное, «установочное» влияние на всех, даже самых квалифицированных советских исследователей Соединенных Штатов (ее воздействия не избежали и исследователи других капиталистических стран). Эта схема обнаружила научное и идеологическое фиаско в конце ХХ в., когда история преподнесла неожиданный сюрприз: вместо крушения капитализма произошло крушение реального социализма, и бывшие советские республики, включая Россию, вступили на путь развития капитализма. Ее фиаско не могло не высветить очевидных перекосов и натяжек в изучении отечественными авторами исторического пути американского капитализма практически на всех его этапах.

Первый среди этих этапов – между двумя мировыми войнами – разделяется на «десятилетие «prosperity»» (1920-е гг.) и период «нового курса» Франклина Делано Рузвельта. В историческом сознании американцев, как и в исторической литературе США, 1920‑е годы традиционно обозначаются как десятилетие процветания. Исследователи обнаруживают в том десятилетии ростки общества потребления, массовой культуры, как и другие общественно-исторические феномены, которые легли в основание современной Америки. Совсем иначе подавался этот период советскими американистами. Они отталкивались от подхода советской исторической литературы, трактовавшей основную часть того десятилетия – 1923–1929 гг. – как период «временной и частичной стабилизации капитализма». Такое определение означало, что в эпохе общего кризиса капитализма, начавшейся, согласно советской историографической концепции, с Октябрьской революции в России, то был период краткого торможения экономического и социально-политического упадка капитализма, принципиально на его судьбы никак не повлиявшего. Данная схема распространялась и на США. К сожалению, применительно к США (впрочем, на мой взгляд, и к ряду других стран) она не подверглась всестороннему исследовательскому переосмыслению. А ведь 1920-е гг. стали не только одним из самых успешных десятилетий в экономическом росте Соединенных Штатов, но и оказали огромное воздействие на социальное, а особенно на социокультурное развитие США, в частности оформление матрицы общества потребления. Кризис 1929–1933 гг. прервал успешный рост американской экономики, но после того, как кризис был преодолен, матрица общества потребления 1920‑х гг. реанимировалась, а вместе с этим возродились социокультурные нормы «десятилетия процветания», которые в современной Америке только упрочились. Не будет преувеличением утверждать, что в ряде важных отношений, особенно опять-таки в социокультурном, современная Америка «стоит на плечах» 1920-х. Данным темам отечественная американистика практически не уделила внимания.

Среди экономических проблем «нового курса» одной из наиболее дискуссионных являются мероприятия Франклина Делано Рузвельта по преодолению тяжелейшего в истории США экономического кризиса 1929–1933 гг. В какой степени все эти мероприятия способствовали выходу США из социально-экономического кризиса? В четырехтомном фундаментальном труде отечественных американистов, появившемся в середине 1980-х гг:, содержится положение, что «новый курс» не смог вывести страну из экономического кризиса, что уровень безработицы в 1939 г. был выше, чем в 1931 г. и «фактически только война спасла капиталистическую экономику США от очередного, может быть еще более глубокого, кризиса и нового увеличения массовой безработицы»^[4]. Данный вывод, однако, не подтверждается, за исключением данных о безработице, статистическими выкладками о динамике американской экономики в 1930-е гг., как и на протяжении всего рузвельтовского периода. Тема реальной меры экономического и социального успеха, как и ограниченности, «нового курса», как и тема продолжения (или пресечения) его тенденций в годы Второй мировой войны заслуживают, на мой взгляд, отдельного развернутого исследования отечественной американистикой.

Слабо исследованными остаются в отечественной американистике социальные последствия президентства Рузвельта. Анализировалось его социальное законодательство, воздействие на рабочее движение. Но как изменилась в 30-e – 40-е гг. ХХ в. социальная структура США, доходы разных экономических классов, расово- этнических, возрастных и гендерных групп? Какова была в те годы социальная мобильность? А социальные изменения в те годы были серьезными. Например, средняя реальная заработная плата рабочих за рузвельтовский период выросла в два раза^[5], многие из них вошли в американский средний класс или вплотную приблизились к нему. Покупательная способность большинства населения серьезно выросла, и это в дальнейшем служило противоядием от экономических катастроф, подобных экономическому кризису 1929–1933 гг. Замечу, что возможности изучения экономической и социальной истории рузвельтовского периода в последние годы расширились, благодаря существенному увеличению доступной исследователям источниковой базы^[6].

Изучение экономической и социальной истории США периода после Второй мировой войны выглядит поистине удручающе. Что касается экономического развития США в тот период, то от советской американистики достались следующие положения: после Второй мировой войны в Соединенных Штатах ускоренными темпами развивался процесс централизации и монополизации экономики, что еще более упрочивало господствующие позиции монополистического капитала; постоянно возрастала экономическая роль государства, которая в первую очередь отвечала интересам монополистического капитала, в результате чего упрочивалась главная сущностная черта американского капитализма как государственно-монополистического; несмотря на все усилия монополий и государства по стабилизации экономики, она стагнировала, более того «увеличивалась продолжительность и разрушительная сила циклических кризисов»; мировое экономическое лидерство США постоянно ослабевало, они все более уступали свою ведущую мировую экономическую позицию другим странам, в первую очередь Японии; после Второй мировой войны в США укоренялась и развивалась научно-техническая революция, но своим происхождением она была обязана милитаризации экономики, обслуживание этой милитаризации неизменно оставалось ее ведущей целью и стимулом; в экономическом соревновании СССР и США соотношение неуклонно менялось в пользу Советского Союза^[7].

В постсоветский период все эти положения достаточно быстро вышли из обихода отечественной американистики, а многие из ее представителей в качестве теоретической основы рассмотрения экономического развития США после Второй мировой войны восприняли концепцию смены индустриального общества постиндустриальным. Эта концепция, начиная с 1950-х гг., развивалась многими западными обществоведами, а ее наиболее авторитетным современным выразителем часто признают Дэниела Белла. Данная концепция исходит из разделения всей экономической истории человечества на три стадии: доиндустриальную, индустриальную и постиндустриальную. В научной литературе нет общепринятой концепции этапов становления постиндустриального общества, она слабо разработана в мировой историографии, а в отечественной вообще практически отсутствует. В общих работах, как правило, критической точкой в становлении постиндустриального общества считается середина 50-х – начало 60-х гг. прошлого века, когда численность работников сферы услуг в США превысила численность занятых в материальном производстве, «беловоротничковые» рабочие численно возобладали над «синеворотничковыми», укоренилась массовая автоматизация производства, началось и набрало быстрые темпы производство электронно-вычислительных машин. Относительно 1950-х – 1970-х гг., часто отождествляемых в отечественной литературе с первым этапом научно-технической революции в западных странах, принято говорить о зарождении постиндустриального общества, а его реальное оформление, связанное со вторым этапом научно-технической революции, относится уже к последней четверти ХХ в.^[8]

Было бы явным преувеличением утверждать, что в отечественной американистике вообще отсутствуют исследования постиндустриальной экономики США. Напротив, таких исследований, принадлежащих американистам из числа профессиональных экономистов достаточно много. Среди них есть солидные фундаментальные работы^[9]. Но все они сконцентрированы на современном состоянии американской экономики. Что же касается генезиса постиндустриальной экономики, ее этапов, их преемственности и изменения, то эти проблемы, входящие по преимуществу в сферу интересов и изучения историков, остаются слабо исследованными.

Это же можно сказать об изучении социальной истории постиндустриальной Америки. Переход к постиндустриальному обществу перетряхнул практически все классы, слои, социальные группы, серьезно трансформировал взаимоотношения между ними, внес серьезные коррективы в характер и содержание социальных движений. В обществоведческой литературе при анализе социальной структуры постиндустриального общества укоренились такие понятия, как «беловоротничковые» социальные слои, «новый средний класс», ряд других. Социальные конфликты, занимавшие центральное место в американском обществе в прежние эпохи, в первую очередь конфликт между рабочим движением и предпринимателями, а также между крупным бизнесом и мелкими собственниками, были потеснены другими конфликтами, например, расово-этническим и гендерным. Анализ всех этих пертурбаций потребовал от исследователей новых подходов, переосмысления как методологических, так и теоретических приемов.

В постсоветский период количество исследований американского социума (так на современном этапе в научной литературе стала обозначаться социальная составляющая общества) резко сократилось, монографии перестали появляться вообще, практически исчезли работы, посвященные крупным социальным общностям, в том числе капиталистическому классу, пролетариату и среднему классу. Среди историков иссяк интерес к социальным движениям, среди них и к самым крупным. Смириться с таким положением невозможно, все эти проблемы должны быть включены в число актуальных и перспективных для отечественной американистики.

Говоря об актуальных проблемах изучения истории США, не могу не коснуться новых теоретических подходов к ним. Среди них выделю цивилизационный подход, который был мною подробно рассмотрен в одной из недавних статей^[10]. Цивилизационный подход при изучении США отечественной американистикой, как представляется, реально способствует расширению и углублению ее научных позиций. Укажу на принципиальное отличие цивилизационного подхода от формационного, господствовавшего в американистике советского периода. Формационный подход абсолютизировал значение общих тенденций и закономерностей (которые, безусловно, существуют) в развитии американского и других капиталистических обществ, что резко сужало и подавляло возможности постижения собственных сущностных черт североамериканского социума. Достоинство цивилизационного подхода состоит как раз в полнокровном раскрытии этих черт. Но возводить цивилизационный подход единолично на теоретический пьедестал было бы не меньшей ошибкой, нежели возвеличивать формационный подход, что было характерно для исследователей советского периода. Цивилизационный подход, безусловно, полезен для понимания долговременных тенденций американского общества, но не достаточен для полнокровного решения этой задачи. Этот макротеоретический подход может быть одним из исследовательских инструментов в теоретическом арсенале современной американистики, научной отрасли по сути глубоко междисциплинарной, а потому опирающейся на всю совокупность теорий и методов социальных и гуманитарных дисциплин.

Вторым по важности среди современных теоретических инструментариев является как раз междисциплинарная методология, в основе которой лежит арсенал современного мирового обществознания. Это приемы, категории, понятия, характерные для социологии, политологии, антропологии и других общественных наук большинства зарубежных стран. Они обладают серьезным, в ряде случаев фундаментальным отличием от понятийно-категори­ального аппарата отечественного обществознания, в том числе исторической науки, советского периода, что не может не влиять на характер и содержание исторической интерпретации. Восприятие категориально-понятийного аппарата современного мирового обществознания характерно в той или иной мере для большинства российских историков. Это, на мой взгляд, имеет глубоко позитивное значение, ибо способствует реальной интеграции отечественной историографии в мировую науку.

Нельзя, правда, не отметить определенной опасности, возникающей в случае механистического восприятия историком категориально-понятийного аппарата общественных наук. Приведу один показательный и яркий пример. Одной из наиболее распространенных политологических категорий, воспринятых на современном этапе многими отечественными историками, стал тоталитаризм. Она применяется в изучении самых разных исторических тем и периодов: не только начинающие авторы, но и маститые исследователи, признанные в своих темах авторитеты, используют эту категорию и понятие при характеристике политической власти в эпоху Петра I, Ивана Грозного и даже Древнего Рима. Между тем тоталитаризм, как он используется и определяется в политической науке, – феномен, который возникает в ХХ веке, является порождением массовой политики и к более ранним периодам отнесен быть не может.

Ловушка антиисторизма является главной опасностью, возникающей в случае механистического восприятия историками междисциплинарной методологии. Дело в том, что для общественных наук, в отличие от историографии, историзм отнюдь не является «священной коровой». Многие общественные науки, среди них экономика, социология и политология, поставляющие основной арсенал междисциплинарной методологии, ориентированы в первую очередь и даже почти исключительно на изучение современности, многие параметры которой обладают фундаментальными отличиями от параметров прошлых эпох. Кроме того, лежащий в основе социальных наук структурно-функциональный анализ ориентирует на изучение константных общественных феноменов, иначе говоря, какие функции и каким образом выполняют те или иные общественные структуры и институты в том или ином временном срезе. Что же касается общественных изменений, имевших место в прошлом, исторической конкретики и специфики, не укладывающихся в структурно-функциональные взаимосвязи, то они зачастую трактуются как не заслуживающая внимания «событийная история».

Приведу один яркий пример антиисторизма американской исторической политологии. Он касается изучения электората США в десятилетия перед Гражданской войной 1860-х гг. Обратившись к этому периоду, представители исторической политологии пришли к выводу, что в основе размежеваний американского электората лежали этно-религиозные мотивы (англосаксы и протестанты поддерживали Республиканскую партию, а ирландцы, немцы, другие иммигрантские группы, принадлежавшие к тому же католической деноминации, – Демократическую партию), а проблема рабства избирателей вообще не волновала. Если следовать подобному умозаключению относительно партийно-политических размежеваний 1840-х – 1850-х гг., то тогда возникновение Гражданской войны становится совершенно необъяснимым. Она предстает неким «чертом из табакерки». Многие американские историки, возмущенные выводами политологов, преподнесенными как последнее слово науки, предложили попросту игнорировать их.

Подобный подход представляется мне крайностью. На самом деле подходы, категории и понятия политологии, как и других социальных наук, в целом междисциплинарная методология, помогают в случае их надлежащего соединения с собственными методами и приемами исторической науки, глубже и разностороннее раскрывать сущностные, структурные и системные характеристики и взаимосвязи разных исторических эпох. Полагаю, например, что без знания типологии политической демократии, разработанной в современной политической науке, нельзя точно и глубоко постичь характер американской власти в самые разные исторические периоды, а без использования теории социальной стратификации современной социологии трудно классифицировать социальную дифференциацию и социальные общности не только сегодняшней эпохи, но и далекого прошлого. Но эти и другие разработки современных общественных наук являются теоретическим подспорьем для постижения сущностных характеристик прошлых эпох, но ни в коем случае не их матрицей.

Не могу не затронуть еще одного важного теоретического вопроса: а способна ли отечественная американистика, если она интегрируется в мировую историческую науку, занять в ней собственное место и создать труды, обладающие принципиальными отличиями от исследований американских историков? На мой взгляд, ответ на этот вопрос может быть утвердительным. Дело в том, что и в самой американской историографии единства нет, в ней соперничают разные направления и, дискутируя с ними, отечественные историки занимали и будут занимать собственную позицию. Одним из основанием такой позиции является также то, что американская историография, как, впрочем, любая иная, всегда испытывала влияние идеологических перипетий собственной страны, сильнейшее воздействие со стороны национальной политики и общественности. Применительно к современному этапу речь может идти, например, о влиянии на американскую историографию так называемой политкорректности – набора мировоззренческих установок, оформившихся в американском обществе, в первую очередь в либеральных кругах (но ее не в состоянии проигнорировать и консерваторы) под воздействием общественно-полити­ческих процессов и изменений последней трети ХХ в. Сами эти изменения следует охарактеризовать как, безусловно, позитивные: первое, главное среди них означало признание американским обществом безусловного равноправия черной расы, а второе заключалось в признании также безусловного равенства и равноправия во всех общественных сферах американских женщин. Эти две великие истины, одобренные американским обществом под воздействием в первую очередь широких демократических движений 60‑х – 80-х гг. прошлого столетия, сопровождались многочисленными законодательными актами, утверждавшими равноправие чернокожих и женщин, и оказали сильнейшее воздействие на изменения в национальной ментальности и культуре. Серьезным было их воздействие на общественные науки и историографию.

В историографии укоренились «женские» и «афроамериканские» исследования, в университетах появились соответствующие кафедры и учебные курсы. В результате научная картина американской истории серьезно разнообразилась и пополнилась. Это очевидные плюсы в развитии американской исторической науки. Но в изучении новой проблематики обнаружились и серьезные перекосы, находящиеся в явном противоречии с принципами историзма. Многие историки в своем исследовательском видении подчинились либеральной политкорректности, которая фактически наложила табу на критические суждения в отношении афроамериканского, равно как и женского движений. Важнейшие события прошлого, такие как война США за независимость, Гражданская война, Прогрессивная эра начала ХХ в. и «новый курс» 1930-х гг. стали оцениваться не столько в связи с их позитивными нововведениями в сравнении с предшествующими эпохами, сколько в связи с неспособностью обеспечить равные права афроамериканцам, женщинам, как и другим «угнетенным» социальным группам. Во всех периодах американской истории стали отыскиваться ростки и проявления женских выступлений за равноправие, роль этих выступлений во многих случаях явно преувеличивалась, а в обобщающих работах им, так же как и афроамериканцам отводилось непропорционально большое место, которого они в действительности в рамках многих исторических эпох не занимали. «Политкорректный» взгляд на американскую историю стал оказывать большое влияние на ее преподавание в школах и высших учебных заведениях.

Все вышесказанное свидетельствует, что у российских американистов есть основания, учитывая научные достижения самых разных школ американской историографии, вместе с тем вырабатывать собственную исследовательскую позицию в исследовании прошлого США.