Франсиско де Миранда и «отцы-основатели» США (1783–1806)

М.С. Альперович

Среди многих иностранцев, чье более или менее длительное пребывание в США на рубеже XVIII и XIX вв. оставило заметный след, особое место занимает великий венесуэлец Франсиско де Миранда (1750–1816).

Напомним, что этот выдающийся человек, Предтеча испаноамериканской независимости, в молодости принял непосредственное участие в освободительной войне в Северной Америке, сражался в рядах армии революционной Франции, внес решающий вклад в создание первой Венесуэльской республики (1811–1812 гг.) и возглавил ее вооруженное сопротивление испанским роялистам.

20-летним юношей, распростившись с родным Каракасом, Миранда отплыл в Испанию, где началась его военная карьера. Когда мадридское правительство, придя на помощь восставшим британским колониям, в июне 1779 г. объявило войну Англии, он вступил волонтером в экспедиционный корпус, сформированный для отправки в Вест-Индию. В августе 1780 г. в составе своей воинской части молодой креол прибыл в Гавану. Вскоре способный и энергичный офицер стал адъютантом покровительствовавшего ему губернатора Кубы генерала Кахигаля. В 1781–1782 гг. он отличился в боях с англичанами в Восточной Флориде и на Багамских островах. В ходе флоридской и багамской кампаний, в значительной мере под свежим впечатлением революционных событий, происходивших на североамериканском субконтиненте, в его сознании зародилась идея освобождения Испанской Америки от колониального гнета. В этом намерении Миранду укрепили тайные контакты с единомышленниками в Каракасе, мечтавшими свергнуть господство метрополии. Его крамольные взгляды и связи с враждебными пиренейской монархии соотечественниками внушили подозрения испанским властям, и он подвергся преследованиям с их стороны. Вынужденный скрыться, венесуэлец решил искать убежище в первой республике Нового Света, недавно утвердившей в многолетней борьбе свой суверенитет.

Высадившись 10 июня 1783 г. на побережье Северной Каролины, Миранда провел в США полтора года. В течение этого времени он посетил столицу страны, Нью-Йорк, Бостон и другие городские центры, общался с государственными и политическими деятелями, видными военачальниками и дипломатами, губернаторами и мэрами, высокопоставленными чиновниками и представителями деловых кругов[1]. Наибольший интерес вызвали у него, естественно, те, кого в исторической литературе принято называть «отцами-основателями» Соединенных Штатов. Стремление познакомиться и обменяться мнениями со столь незаурядными личностями объяснялось не только их ролью в подготовке, развитии и завершении североамериканской революции, но и надеждой на содействие этих влиятельных людей делу освобождения заокеанских владений Испании. Ведь именно в период пребывания в молодой республике благородная цель, достижению которой наш герой отныне посвятил свою жизнь, приобрела более четкие очертания.

Впервые возможность непосредственного общения с выделявшимся среди «отцов-основателей» Джорджем Вашингтоном, которого бывший начальник и покровитель венесуэльца Кахигаль именовал «Фабием нашего времени»[2], представилась любознательному путешественнику в Филадельфии. Туда по пути в Аннаполис, где ему предстояло сложить перед конгрессом свои полномочия, 8 декабря 1783 г. прибыл главнокомандующий вооруженными силами США. Уже на следующий день Миранда был представлен генералу, и тот пригласил его к столу. С тех пор они ежедневно обедали вместе, вплоть до отъезда Вашингтона из столицы. Герой освободительной войны английских колоний произвел на своего гостя, имевшего возможность наблюдать его вблизи, противоречивое впечатление. Отдавая должное полководческому таланту и боевым успехам военачальника, Миранда не испытывал к нему особой личной симпатии. Констатируя, что «в обхождении он сдержан, неразговорчив и невыразителен»[3], креол несомненно порицал подобное поведение.

Исключительную популярность главнокомандующего испаноамериканец объяснял тем, будто его слава без достаточных оснований затмила деяния многих, чьим усилим страна была обязана победой над англичанами. Описывая, как очевидец, торжественную церемонию встречи Вашингтона в Филадельфии, он с нескрываемой иронией заметил, что жители города приветствовали своего кумира столь восторженно, «словно бы то был Спаситель, вошедший в Иерусалим»[4].

«Таковы, — записал Миранда в дневнике, — заурядные представления и возвышенные мысли об этом удачливом и своеобразном человеке, распространенные на всем континенте. Хотя нет недостатка в философах, имеющих о нем разумное мнение и высказывающих более здравые суждения, нежели несведущие люди, принадлежащие к низшим и высшим слоям общества. И, странное дело, при наличии в Америке стольких выдающихся личностей, кои благодаря своим способностям и дарованиям осуществили великую и сложную миссию обретения независимости, никто не пользуется такой широкой известностью и всеобщим признанием, как сей военачальник; или вернее говоря, никто, кроме него, не удостоился сходного отношения. Таким образом, подобно тому, как солнечные лучи, отражаясь в зажигательном стекле, концентрируются в фокусе и дают столь замечательный с точки зрения физиков эффект, свершения и подвиги многих американцев воплотились в достижении независимости, а их олицетворением стала оказавшаяся в центре внимания фигура Вашингтона. Узурпация, настолько же произвольная, насколько несправедливая»[5].

Приведенная пространная цитата свидетельствует о весьма критическом восприятии Мирандой своего филадельфийского собеседника. Есть, однако, основания полагать, что впоследствии он в значительной мере пересмотрел эту жесткую позицию в данном вопросе. Много лет спустя, при повторном посещении Соединенных Штатов, венесуэлец в начале декабря 1805 г. совершил поездку в Маунт-Вернон, специально чтобы побывать в доме Дж. Вашингтона и поклониться его могиле. Эта акция, как считает современный биограф Предтечи, «производит впечатление попытки внести своего рода поправку к далеким от восхищения высказываниям, сделанным при знакомстве (с Вашингтоном. – М.А.) в Филадельфии»[6].

Впрочем и тогда Миранда, по его утверждению, якобы пытался привлечь внимание победоносного генерала к перспективе ликвидации испанского владычества в Америке. Нет, однако, никаких доказательств того, что главнокомандующий проявил какой-либо интерес к данной проблеме[7].

Зато бывший адъютант Вашингтона, а в недалеком прошлом депутат Континентального конгресса Александр Гамильтон, с которым испаноамериканец познакомился в Нью-Йорке (куда прибыл в середине января 1784 г.), сочувственно выслушал соображения Миранды по поводу свержения господства Испании в Новом Свете, хотя ничего определенного не обещал. Тогда же венесуэлец поделился своими планами с генералом Генри Ноксом, по его мнению, «одним из наиболее сведущих в теории и практике воинского искусства военачальников» США[8]. «В 1784 г., в городе Нью-Йорке, – вспоминал он впоследствии, – созрела идея свободы и независимости всего испаноамериканского континента, при содействии Великобритании»[9].

В октябре-ноябре того же года путешественник опять встретился с Ноксом в Бостоне, где между ними вскоре установились дружеские отношения. Молодой генерал сопровождал нового приятеля во многих поездках, знакомил с видными политическими и общественными деятелями. Он принял активное участие в конкретизации замыслов своего южноамериканского сверстника. В итоге продолжительного обсуждения (или «бостонских симпозиумов», как впоследствии именовал эти беседы Миранда) друзья совместно разработали проект, предусматривавший набор, вооружение и снаряжение в Новой Англии пяти тысяч волонтеров для отправки в Испанскую Америку сроком на пять лет[10].

Не следует впрочем переоценивать результативность переговоров, которые венесуэльский патриот вел во время своего первого пребывания в США. Дальше весьма туманных обещаний ни Гамильтон, ни Нокс, судя по всему, не пошли. К тому же оба не занимали тогда официальных постов и выступали как частные лица.

Находясь в столице крупнейшего из штатов Новой Англии, Миранда был представлен тому, кого историки окрестили «отцом войны за независимость» и чья подпись стояла под знаменитой Декларацией 4 июля 1776 г. В середине сентября 1784 г. он записал в дневнике: «Имел удовольствие познакомиться с известным республиканцем, главным действующим лицом недавней революции, г-ном Сэмюэлом Адамсом. Это талантливый человек, обладающий обширными познаниями в области законодательства. Мы вели долгие беседы о конституции сей республики»[11]. Разумеется, венесуэлец подразумевал принятый в 1780 г. основной закон Массачусетса, подготовленный кузеном упомянутого выше ветерана освободительной борьбы британских колоний Джоном Адамсом, при энергичной поддержке его прославленного родственника.

Касаясь этого документа, креол обратил внимание своего маститого собеседника на имевшиеся в нем непоследовательность и существенные противоречия. Так, объявляя основой общества принцип «добродетели», конституция не предусматривала никаких мер, дабы обеспечить ее торжество, но зато устанавливала имущественный ценз и гарантировала право собственности. Номинально провозглашая свободу совести и вероисповедания, она вместе с тем лишала возможности занимать государственные должности тех, кто не исповедовал христианскую религию. Адамс вынужден был признать справедливость этих замечаний[12]. Кроме того, он сообщил визитеру «много интересных сведений о причинах, принципах и событиях прошедшей революции», проявил по отношению к нему «непринужденную обходительность»[13].

Наряду с перечисленными высокопоставленными североамериканцами в поле зрения Миранды оказался еще один их выдающийся соотечественник — мыслитель и просветитель, делегат обоих Континентальных конгрессов, губернатор Виргинии Томас Джефферсон. Правда, во время первой поездки по США нашему путешественнику не пришлось встретиться с именитым автором Декларации независимости, поскольку тот с декабря 1783 г. находился в Аннаполисе, где заседал национальный конгресс, а затем был направлен в Париж для ведения переговоров о заключении торговых соглашений с европейскими государствами. Но в ходе последующего турне по Европе осенью 1787 г. у венесуэльца возникла мысль о необходимости такой встречи в расчете на поддержку его планов влиятельным политиком, занявшим в 1785 г., ключевой пост посланника заокеанской республики при версальском дворе.

Заметим, что подобные ожидания были лишены реальных оснований, так как известно, что, по мнению Джефферсона, интересы США требовали не форсировать вытеснение испанцев с американского континента до тех пор, пока Соединенные Штаты не окажутся в состоянии занять их место[14]. Однако Миранда всего этого, конечно, не знал, а потому, посетив за два с лишним года Пруссию, Австрию, Венгрию, Италию, Дубровник, Грецию, Турцию, Россию, Швецию, предполагал затем через Данию и Швейцарию направиться в Париж — главным образом для переговоров с Джефферсоном. Только под влиянием настоятельных советов и предостережений друзей и доброжелателей, убеждавших его не подвергать себя опасности, которая может грозить во Франции человеку, преследуемому во владениях ее традиционной союзницы — Испании, креол решил временно воздержаться от намеченной поездки. Лишь когда в стране разразилась финансовая катастрофа, произошли социальные потрясения, достиг кульминации накал политических страстей, а авторитет монархии Людовика XVI, обнаружившей перед лицом надвигавшейся революции слабость и беспомощность, стал стремительно падать, он пришел к выводу, что в сложившейся обстановке французским властям не до него. Давнее желание венесуэльца вступить в прямой контакт с Джефферсоном, вероятно, получило дополнительный импульс, когда в июне 1788 г. он познакомился в Гааге с прибывшим туда из Парижа сыном бывшего губернатора Южной Каролины Джоном Рэтледжем-младшим, пользовавшимся особым расположением своего знаменитого земляка[15].

24 мая 1789 г. Миранда приехал наконец во французскую столицу, взбудораженную новейшими событиями. Однако его менее чем трехнедельное пребывание там, судя по всему, не оправдало ожиданий. Правда, мы знаем об этом непродолжительном периоде жизни Предтечи очень мало, ибо с 27 апреля 1789 г. аккуратный путешественник перестал вести дневник столь же регулярно и обстоятельно, как прежде, а ограничивался эпизодически краткими заметками. Тем не менее они дают все же некоторое представление о заключительной фазе его поездки по континентальной Европе. Эти скупые записи свидетельствуют, в частности, о том, что своей главной цели, ради которой наш герой собственно и приехал в Париж, он, видимо, не достиг: никаких следов встречи с Джефферсоном нам обнаружить не удалось[16].

Можно предположить, что она не состоялась в первую очередь потому, что посланнику было тогда не до Миранды. В те дни его внимание всецело поглощали французские дела. С момента открытия Генеральных штатов Джефферсон ежедневно отправлялся в Версаль, где собирались депутаты трех сословий. С галереи, отведенной для иностранных дипломатов, он пристально следил за бесплодными дебатами, в ходе которых представители дворянства, духовенства и третьего сословия без конца обсуждали порядок ведения заседаний, голосования, проверки депутатских полномочий и т.п. Автор Декларации независимости был крайне удручен и разочарован бездействием и нерешительностью собрания, завязшего в процедурных вопросах и не приступавшего по существу к рассмотрению актуальных проблем, волновавших общество.

Своими мыслями по этому поводу он делился с влиятельными французскими деятелями. Джефферсон подробно информировал о деятельности Генеральных штатов и прочих событиях во Франции многочисленных американских корреспондентов. В этих условиях посланник, непрерывно курсировавший между столицей и Версалем, вряд ли мог найти время для посетителя из Южной Америки, даже если имя того о чем-то говорило ему[17]. К тому же вскоре после приезда Миранды в Париж Джефферсон в беседах со своими французскими друзьями сформулировал идею провозглашения «хартии вольностей» и послал им проект этого документа[18].

Указанные обстоятельства скорее всего и помешали Миранде повидать главу дипломатической миссии США во Франции. Как бы то ни было, именно отсутствие возможности встретиться с Джефферсоном явилось, вероятно, основной причиной, побудившей его уже в первых числах июня 1789 г. принять решение об отъезде в Англию, а 11-го покинуть Париж. Но долгожданная встреча полтора десятилетия спустя все же состоялась, о чем будет сказано ниже.

А между тем в сношениях Миранды с теми, кто сыграл значительную роль в утверждении независимости британских колоний, наступила многолетняя пауза, заполненная постоянными попытками заручиться поддержкой испаноамериканского освободительного движения со стороны враждебных Испании держав Старого Света. С этой целью, пользуясь обострением англо-испанских противоречий в период Нутка-зундского кризиса 1789–1790 гг. и конфронтацией между Англией и Россией («военная тревога») весной 1791 г., Миранда с февраля 1790 по сентябрь 1791 г. вел переговоры с английским премьер-министром Уильямом Питтом-младшим. В ходе их он предложил главе сент-джеймского кабинета направить экспедиционный корпус в Испанскую Америку и представил подробный план боевых операций на субконтиненте[19]. Однако его усилия не увенчались успехом.

Рассчитывать же в этой ситуации на помощь со стороны США было, разумеется, бесполезно. Старый знакомый венесуэльца генерал Нокс, занимавший в администрации Дж. Вашингтона важный пост военного министра, долго не реагировал на двукратные обращения Миранды, отправленные им из Лондона по возвращении с европейского континента. А когда наконец ответил (6 сентября 1790 г.), то в своем письме даже не упомянул проблемы, волновавшие его лондонского корреспондента[20]. Подобная «фигура умолчания» отражала официальную позицию североамериканского правительства. Она была сформулирована наиболее влиятельными членами кабинета в связи с секретной миссией майора Джорджа Беквита — «конфиденциального агента» генерал-губернатора и главнокомандующего вооруженными силами британской Северной Америки лорда Дорчестера, прибывшего в Нью-Йорк для выяснения намерений правящих кругов США в сложившейся международной обстановке[21]. В конце августа 1790 г. президент Вашингтон обратился к ряду видных должностных лиц страны с просьбой изложить в письменном виде свое мнение относительно того, какой линии поведения следует придерживаться в условиях разгоревшегося англо-испанского спора. В течение 28–29 августа соображения по этому поводу высказали вице-президент Дж. Адамс, государственный секретарь Т. Джефферсон, военный министр Г. Нокс, глава Верховного суда Дж. Джей, а 15 сентября пространный меморандум представил министр финансов А. Гамильтон. При всех нюансах в оценке отдельных аспектов проблемы указанные деятели были единодушны в том, что перед лицом конфликта между двумя европейскими державами США, исходя из собственных национальных интересов, должны хранить строгий нейтралитет[22]. А следовательно, любые действия, направленные против Испании, исключались.

Не добившись осуществления своих планов на Британских островах и убедившись в беспочвенности расчетов на помощь США, Миранда в дальнейшем столь же безрезультатно пытался уговорить жирондистское министерство Франции поддержать усилия испаноамериканцев свергнуть колониальное иго. Будучи генералом французской революционной армии он с приходом к власти якобинцев оказался в тюрьме, где провел полтора года, после чего еще в течение трех лет оставался в Париже.

За это время международный климат изменился. Заключение 18 августа 1796 г. франко-испанского союзного договора, направленного против Англии, и возобновление полтора месяца спустя войны между последней и Испанией, которая привела к существенному ослаблению пиренейской монархии, побудили Миранду вернуться к идее освобождения Испанской Америки при помощи иностранных государств. На сей раз этот замысел был сформулирован в документе, озаглавленном «Инструкция, или Парижский акт» и датированном 22 декабря 1797 г. Под ним стояли подписи «уполномоченных хунты представителей городов и провинций Южной Америки» Франсиско де Миранды, Хосе дель Посо-и-Сукре и Мануэля Хосе де Саласа. Многие историки подвергают сомнению существование подобной хунты, а также упомянутых ее эмиссаров Посо-и-Сукре и Саласа, полагая, что Миранда для пущей убедительности предпочел облечь собственную идею в форму плана, предложенного некой тайной организацией, якобы созданной в Мадриде[23].

Как бы то ни было, документ предусматривал заключение Англией и США союзных договоров с Испанской Америкой об оказании военной помощи в ее освобождении от колониального гнета. С этой целью британскому кабинету надлежало отправить в Новый Свет 20 линейных кораблей, 8 тыс. пехоты и 2 тыс. кавалерии, а в качестве компенсации гарантировались выплата 30 млн ф. ст. и подписание выгодного Англии торгового договора. Правительство США должно было выставить 7-тысячный вспомогательный корпус, за что испаноамериканцы обязались уступить им Флориду и Луизиану. Они не возражали также против перехода во владение своих «освободителей» вест-индских островов Пуэрто-Рико, Тринидада и Маргариты[24].

По возвращении в Лондон венесуэлец поспешил уже 16 января 1798 г. вручить Питту копию «Парижского акта», однако возобновившиеся переговоры с премьер-министром и его коллегами так и не привели к каким-либо практическим результатам. Между тем Миранда, именовавший себя отныне «главным полномочным представителем и главнокомандующим провинций, городов и селений испаноамериканского континента»[25], 24 марта того же года послал копию указанного акта также второму президенту США Джону Адамсу, призвав последнего помочь делу освобождения Испанской Америки. При этом он высказал пожелание о совместных действиях британского флота и североамериканских сухопутных сил. «Да было бы угодно Провидению, – продолжал автор послания, — чтобы Соединенные Штаты в 1798 г. свершили для своих южных соседей то же, что король Франции сделал в 1778 г. для них самих»[26]. Далее следовали весьма лестные для адресата комплименты: «Я счастлив видеть во главе американской исполнительной власти столь выдающегося человека, который с присущим ему мужеством добился независимости своей родины, а затем мудро наделил ее уравновешенной формой правления, оградив таким образом свободу. Мы безусловно извлечем пользу из Вашего поучительного опыта; и я рад заранее сообщить Вам, что предполагаемая нами система государственного устройства будет смешанной».

Основными элементами будущей политической организации заокеанских колоний Испании, представлявшейся в то время Миранде своеобразным сочетанием институтов Англии, Древнего Рима и доколумбовой Америки, должны были, по его мысли, являться наследственный монарх (именуемый Инкой), сенат, состоящий из представителей знати, и палата общин, избираемая имущими гражданами. «Таков набросок структуры управления, — писал Предтеча, — установление каковой, по всей вероятности, объединит большинство избирателей на испаноамериканском континенте и несомненно предотвратит гибельные последствия утвердившегося во Франции республиканского строя, означающего, как считал Монтескье, чрезмерную свободу»[27].

Своими опасениями по поводу угрозы проникновения в Новый Свет «вредных» идей и институтов Французской революции Миранда не замедлил вскоре поделиться также с А. Гамильтоном, который и после отставки с поста министра финансов (1795 г.) продолжал, тем не менее, играть немаловажную роль в общестенно-политической жизни молодой республики. Указывая, что приближается время, когда американские колонии Испании смогут обрести независимость, венесуэлец выражал надежду в должный момент увидеть давнего нью-йоркского друга в рядах испаноамериканцев. Одновременно он обратился к долголетнему лидеру федералистов с просьбой переговорить с бывшим губернатором Виргинии генералом Генри Ли[28] относительно возможного участия последнего в предстоящих боевых операциях на территории Испанской Америки. При этом он высказывал уверенность в том, что упомянутый генерал, доблестно сражавшийся когда-то под знаменами Вашингтона, «думается, мог бы наилучшим образом оказать нам весьма существенные услуги военного свойства»[29].

Два месяца спустя (9 июня 1798 г.) Миранда на всякий случай отправил в Нью-Йорк дубликат письма Гамильтону, каковой благополучно дошел до адресата. Тот 22 августа 1798 г. поспешил заверить своего лондонского корреспондента в неизменном сочувствии делу освобождения Испанской Америки. «Но лично я, — продолжал экс-министр, — не смогу принять участие в данном предприятии до тех пор, пока оно не получит поддержки со стороны правительства этой страны». Далее он пояснял, что в течение предстоящей осени вряд ли появятся необходимые условия для объединенных действий США и Англии на испаноамериканском субконтиненте[30].

Весьма сдержанная позиция Гамильтона объяснялась очень просто: летом 1798 г., незадолго до получения послания Миранды, он был назначен заместителем командующего 12-тысячной армией, сформированной Дж. Вашингтоном в связи с надвигавшейся войной против Франции. Тем не менее Гамильтон, по его словам, не терял надежды на то, что зимой удастся разработать план совместных операций североамериканской армии и британского флота, а также приемлемую для обеих держав систему управления освобожденными регионами Испанской Америки. «В таком случае, — подчеркивал он, — я был бы счастлив, занимая официальный пост, стать орудием свершения столь славного деяния»[31].

Таким образом, Гамильтон дал понять, что его позиция в испаноамериканском вопросе будет зависеть от решения администрации президента Дж. Адамса. Между тем тот оставил письмо Миранды без ответа. Опасаясь, что его обращение не дошло по назначению, венесуэлец, тщетно прождав почти пять месяцев, 17 августа 1798 г. отправил главе заокеанской республики копию. При этом в дополнение к первоначальному тексту он счел нужным отметить, что за прошедшие (после первого послания) месяцы перспективы свержения испанского владычества в Новом Свете стали еще более благоприятными. А поскольку в сложившейся ситуации поведение филадельфийского правительства, по мнению Предтечи, «должно в известной мере определить судьбу Южной Америки и воплотить в жизнь чаяния моих соотечественников», он просил президента США как можно скорее уведомить его о своих намерениях[32].

Однако Адамс продолжал хранить упорное молчание, что объяснялось прежде всего тогдашней международной обстановкой. Она характеризовалась в тот период очередным обострением конфронтации между Англией и ее союзниками, с одной стороны, режимом Директории — с другой. К тому времени Испания, в течение нескольких десятилетий связанная с Францией Фамильным пактом 1761 г., после непродолжительного неудачного участия в войне против Французской республики заключила с ней сепаратный мир, а затем возобновила союзный договор, направленный против Англии. Таким образом, мадридское правительство вновь попало в орбиту внешней политики Франции. В этих условиях любые действия США, затрагивавшие интересы иберийской монархии, означали бы их вмешательство в англо-французский конфликт на стороне Великобритании, чего администрация Адамса всячески стремилась избежать, тем более поскольку учитывала укрепление внешнеполитических позиций Франции и ослабление ее противников. Вместе с тем проект, изложенный в присланном ему Мирандой «Парижском акте», был, по мнению президента, совершенно неосуществим: он не сомневался в том, что европейцы, англосаксонская Америка и любая иная «протестантская нация» никогда не достигнут взаимопонимания с южноамериканцами – «самым невежественным, наиболее одураченным и суеверным из всех католических народов христианского мира». Упомянутый выше документ составили, по его глубокому убеждению, иезуиты (к коим Адамс всегда относился с большим недоверием), действовавшие якобы по наущению Питта; а тот будто бы инспирировал инициативу членов ордена с целью вовлечь США в войну с Францией. Заподозрив столь коварный замысел, президент, склонный подчас поступать под влиянием эмоций либо сиюминутного настроения, был крайне возмущен и в то же время весьма удивлен. Полученное из Лондона предложение представлялось ему сомнительной затеей, явно противоречившей интересам североамериканской республики.

В размышлениях по этому поводу Адамс исходил тогда, как он впоследствии объяснял своему близкому другу Джеймсу Ллойду[33], из того, что «нашей единственно возможной политикой является нейтралитет по отношению к войнам в Европе, и чтобы сохранить его, нам следует воздерживаться от вступления в любые союзы. Если же установление союзнических отношений все-таки станет необходимым, нашим естественным партнером должна быть Франция. Среди тех, с кем мы, в крайнем случае, могли бы заключить соглашение о политическом и военном союзе, Великобритания была бы на последнем месте. Это ясно, очевидно и доказуемо, подобно теореме Эвклида»[34]. Помимо приведенной аргументации Адамс решил воздержаться от участия в задуманном Мирандой предприятии, так как опасался, что оно чревато ощутимыми людскими потерями и вызовет недовольство определенных слоев североамериканского общества. «Мое воображение, – писал он, – рисует печальные картины: 7000 людей и 2000 лошадей, стиснутых [в трюмах] транспортных судов, плывут по бурным водам Мексиканского залива, чтобы, едва достигнув места назначения — Южной Америки, – погибнуть от желтой лихорадки, чумы и на поле боя, а их матери, вдовы, дети и братья, стеная и оплакивая гибель [близких], поносят Джона Адамса, как предателя родины и продажного прислужника англичан»[35].

По совокупности изложенных обстоятельств президент предпочел не отвечать на двукратные обращения Миранды, хотя оба дошли до него своевременно[36].

Тем не менее креол, судя по всему, не терял окончательно надежды на осуществление своих далеко идущих планов. Правда, адресоваться еще раз непосредственно к Адамсу он, видимо, не видел смысла. Но на возможное содействие со стороны старых знакомцев Гамильтона и Нокса все еще не переставал рассчитывать, хотя, вероятно, не без известного скептицизма.

Он продолжал вести себя так, будто считает руководителей США единомышленниками, готовыми при определенных условиях поддержать его проекты. «Ваши пожелания, — писал Миранда Гамильтону 19 октября 1798 г., — уже до некоторой степени выполнены, поскольку здесь (т.е. в Лондоне. – М.А.) договорились о том, чтобы, с одной стороны, в наземных операциях совсем не использовать английские войска (ибо вспомогательные сухопутные силы должны быть только американские), тогда как, с другой, флот будет исключительно британский. Всё согласовано, и для нанесения молниеносного удара ждут лишь одобрения Вашего именитого президента»[37].

Имея в виду происходившую в то время энергичную подготовку к созданию второй антифранцузской коалиции, Миранда указал, что «сейчас настал наиболее благоприятный момент, и последние события, кажется, открывают перед нами просторное и спокойное поле деятельности во имя полного удовлетворения наших устремлений». «Так воспользуемся же благоразумно этими обстоятельствами, – призывал он, — и окажем нашему континенту величайшую услугу, на какую способен смертный по отношению к себе подобным. Спасем Америку от ужасных бедствий, уже потрясших значительную часть земного шара и угрожающих разрушить еще незатронутые ими области»[38].

В заключение венесуэлец заклинал далекого «дорогого друга» и впредь оставаться «благодетелем рода человеческого» и выражал надежду, что, избавив народы Нового Света от грозящих им несчастий, «мы спасем весь мир, балансирующий на краю бездны»[39]. В кратком постскриптуме, датированном 10 ноября того же года, он просил передать привет генералу Вашингтону, «чье твердое и мудрое правление снискало ему всеобщее уважение и должно существенно способствовать спасению Америки»[40].

К посланию Гамильтону Миранда приложил письмо «нашему общему другу генералу Ноксу», почти идентичного содержания. Напомнив генералу о совместно разработанных в 1784 г. планах освобождения Испанской Америки, креол высказал уверенность, что Нокс сдержит свои тогдашние обещания и поможет освободить порабощенных соотечественников Миранды «от самой отвратительной тирании и унизительного угнетения, запятнавших род человеческий»[41].

Между тем данная им оценка ситуации была неоправданно оптимистической. Не отказываясь от намерения все же вовлечь Испанию в складывавшуюся коалицию, правящие круги Великобритании не хотели обострять отношения с пиренейским королевством и потому не спешили с реализацией планов, предложенных нетерпеливым южноамериканцем. Убедившись в том, что какие-либо расчеты на активные действия кабинета Питта в ближайшем будущем беспредметны, Миранда решил покинуть Англию. Однако его неоднократные попытки получить разрешение британских властей выехать на о. Тринидад (расположенный близ северо-восточного побережья Венесуэлы), перешедший недавно в руки англичан, или в США оказались безуспешными[42]. Лишь после переворота 18-19 брюмера (9-10 ноября) 1799 г. во Франции и прихода к власти Наполеона Бонапарта неугомонному креолу с трудом удалось перебраться на континент, и 30 ноября 1800 г. он прибыл в Париж. Однако и здесь его усилия добиться поддержки влиятельных сфер французского общества оказались тщетными, а вскоре по вымышленному обвинению в «шпионаже» в пользу врагов Франции он был выслан за пределы республики.

По возвращении в Лондон (апрель 1801 г.) Миранда узнал о недавней отставке У. Питта, чьим преемником на посту премьер-министра с середины марта стал Генри Аддингтон. Венесуэлец немедленно вступил в переговоры с видными членами нового кабинета. По их просьбе он составил несколько измененный по сравнению с предыдущим вариант проекта будущего государственного устройства Испанской Америки после ее освобождения от ига метрополии. Одновременно Миранда обратился к народам «Колумбийского континента» (как отныне стал именовать испаноамериканский регион) с призывом к восстанию с целью свергнуть власть мадридского правительства[43].

24 мая 1801 г. креол вручил министру финансов Ванситарту для передачи премьеру «План сухопутных[44] боевых операций». В этом документе предлагалось добиться освобождения Испанской Америки средствами, в корне отличавшимися от тех, которые в свое время предусматривал «Парижский акт». Если в последнем упор делался на совместные действия США и Англии, включая переброску экспедиционных войск общей численностью до 17 тыс. человек и отправку к берегам Нового Света 20 британских линейных кораблей, то новый проект во главу угла ставил вторжение небольшого вооруженного отряда на северо-западное побережье Венесуэлы. Благодаря сочувствию и поддержке враждебного колониальным властям местного населения, пополняемый волонтерами-единомышленниками отряд сможет успешно продвинуться в юго-восточном направлении, занять ряд населенных пунктов, долину Арагуа, овладеть столицей генерал-капитанства Каракасом и крупнейшим портом Ла-Гуайрой, а на северо-западе страны — портовым городом Маракайбо[45].

Кроме того, по замыслу Миранды, губернатору принадлежащего Англии о. Тринидад надлежало обеспечить высадку на материк десанта, который вышел бы к столице вице-королевства Новая Гранада Боготе, а также портам Картахене и Санта-Марте. Всё предприятие должно было, по расчетам венесуэльца, занять 4–5 месяцев. Победоносное завершение описанной выше военной кампании предрешило бы, по его мнению, последующее свержение колониального господства Испании в Перу и Чили[46]. Об участии США в реализации этого плана речь, как видим, уже не шла. Что же касается Англии, то ей отводилась куда более скромная (по сравнению с «Парижским актом») и по существу вспомогательная роль[47].

Однако, пока правительство Аддингтона обдумывало различные варианты и конкретные детали возможного плана действий, необходимых для воплощения в жизнь проектов и предложений Миранды, международная обстановка вновь накалилась. Вслед за выводом армии А.В. Суворова из Швейцарии и отзывом морского экспедиционного корпуса с Британских островов, а затем разгромом австрийских войск при Маренго, антифранцузская коалиция практически перестала существовать.

В создавшейся ситуации сент-джеймский кабинет вступил в переговоры с правительством первого консула Наполеона Бонапарта, завершившиеся 1 октября 1801 г. заключением прелиминарного соглашения о мире с Французской республикой, а полгода спустя — подписанием Амьенского мирного договора между Францией и ее союзниками, с одной стороны, и Англией — с другой. Воюющие державы предприняли этот шаг, так как нуждались во временной передышке. Но хотя Амьенский договор предусматривал взаимное возвращение колоний и европейских территорий, захваченных в ходе военных действий (кроме о. Тринидад и голландских владений на Цейлоне), ни Британская империя, ни режим консульства не намеревались выполнять взятые на себя обязательства и интенсивно готовились к возобновлению боевых операций. В результате мирная пауза длилась немногим более года: уже 12 мая 1803 г. Англия разорвала дипломатические отношения с Францией, а через 10 дней объявила ей войну.

Стремясь приобрести надежных союзников в вооруженной борьбе против столь сильного противника, британская дипломатия старалась сколотить боеспособную группировку государств, о чем пыталась договориться прежде всего с российским двором. 30 марта (11 апреля) 1805 г. министерство Питта (снова пришедшего к власти в мае 1804 г.) и правительство Александра І подписали в Петербурге союзный договор, который заложил основы третьей коалиции против Франции. В августе к ней присоединилась Австрия. Однако уже 8(20) октября того же года ее главные силы вынуждены были капитулировать в результате битвы под Ульмом. Хотя почти одновременно английская эскадра под командованием адмирала Нельсона уничтожила объединенный франко-испанский флот у мыса Трафальгар, через полтора месяца русско-австрийская армия потерпела поражение в знаменитом сражении при Аустерлице. В итоге третья антифранцузская коалиция оказалась весьма недолговечной — не просуществовав и года, она распалась.

Тем не менее Миранда не прекращал усилий использовать любое обострение серьезных противоречий между Испанией и Великобританией для того, чтобы убедить сент-джеймский кабинет поддержать его планы освобождения Испанской Америки. Очередную попытку в этом направлении он предпринял в связи с возвращением в Уайтхолл старого знакомого Уильяма Питта. Венесуэлец неоднократно встречался с ним, вручал различные проекты и предложения, особенно после того, как 4 декабря 1804 г. Испания объявила войну Англии. Эта активная деятельность продолжалась вплоть до середины июля 1805 г., когда креол в последний раз посетил премьер-министра. Тот опять настойчиво уговаривал собеседника не спешить и дождаться, пока политическая обстановка в Европе позволит принять эффективные меры к решению испаноамериканской проблемы. К тому времени наш герой, судя по всему, понял наконец, что за непоследовательной и уклончивой позицией Даунинг-стрит в данном вопросе скрывается многолетнее стремление к соблюдению в отношениях с Испанией некоего негласного modus vivendi. Подразумевалось, что Англия будет воздерживаться от всяких «подрывных» действий в заокеанских колониях пиренейской монархии. Мадридское же правительство, в свою очередь, не предпримет вооруженного нападения на зависимую от «владычицы морей» Португалию[48] и не станет посягать на ее национальный суверенитет. Обоснованность вывода, к которому венесуэлец пришел в процессе длительного общения с премьер-министром и другими государственными деятелями Великобритании, получила вскоре подтверждение в письме Ванситарта (занявшего во втором кабинете Питта пост министра по делам Ирландии) бывшему посланнику США в Лондоне Руфусу Кингу от 14 августа 1805 г.[49]

Убедившись в тщетности надежд на помощь англичан, Миранда решил отправиться за океан с тем, чтобы организовать там — при содействии североамериканцев или на собственный страх и риск – морскую экспедицию к берегам Испанской Америки. Известив своих друзей в Нью-Йорке и Бостоне о том, что скоро приедет, он в течение ближайших полутора месяцев готовился к отъезду, улаживал в британской столице семейные и прочие дела. Покинув Лондон, Миранда 2 сентября 1805 г. под именем Джорджа Мартина на борту парусника «Полли» отплыл из порта Грейвзенда. Его трансатлантический рейс занял более двух месяцев. 9 ноября креол высадился в Нью-Йорке и уже на следующий день посетил Р. Кинга, коему передал упомянутое выше письмо Ванситарта.

Вслед за тем он решил напомнить о себе другим старым друзьям и по возможности заручиться их содействием. Александр Гамильтон погиб больше года назад, смертельно раненный на дуэли с вице-президентом Аароном Бэрром. Но южноамериканцу удалось повидать полковника Уильяма С. Смита, с которым он подружился еще в 1784 г., когда впервые побывал в этом городе. Зять экс-президента Джона Адамса, в прошлом секретарь дипломатической миссии США в Лондоне, имевший обширные связи в правящих кругах страны, Смит занимал теперь важный пост инспектора нью-йоркского порта и таможни. Навестив его, давний друг и верный спутник во время путешествия по Европе сообщил о своем желании приобрести судно, необходимое для доставки возглавляемого им отряда единомышленников в Венесуэлу. Смит познакомил Миранду с коммодором Томасом Льюисом и свел обоих с богатым негоциантом Сэмюэлем Огденом, чьи корабли курсировали между побережьем США и островами Вест-Индии[50].

27 ноября 1805 г. Миранда уведомил находившегося в Бостоне Генри Нокса о том, что «настало время, когда великий замысел, вынашиваемый нами на протяжении многих лет, может быть наконец воплощен в жизнь, либо по крайней мере предпринята попытка его осуществления, с большими шансами на успех». В связи с чем выражал уверенность, что генерал или кто-нибудь из его друзей «сумеет в самый критический момент принять участие в этом предприятии»[51].

Однако главной задачей мятежного испаноамериканца являлось установление прямых контактов с теми, кто определял политику североамериканского государства и на чью поддержку он очень рассчитывал. То были в первую очередь третий президент США Томас Джефферсон и государственный секретарь Джеймс Мэдисон, находившиеся в Вашингтоне.

29 ноября Миранда покинул Нью-Йорк и направился в новую столицу молодой республики. По дороге он ненадолго задержался в Филадельфии, где общался с бывшим вице-президентом Аароном Бэрром. Особое же значение имела его встреча с видным деятелем недавней революции в Северной Америке, известным ученым и просветителем доктором Бенджамином Рашем. «Один из самых просвещенных американцев своего времени», авторитет которого «был очень высок среди образованной части американского общества»[52], Раш в прошлом являлся членом Континентального конгресса, чья подпись стояла под Декларацией независимости. Его знакомство с Мирандой восходило еще к первому посещению Филадельфии молодым путешественником на рубеже 1783 и 1784 гг. О чем они беседовали на сей раз, мы не знаем, но весьма важным результатом их разговора несомненно стало рекомендательное письмо престарелого ветерана борьбы за независимость государственному секретарю Джеймсу Мэдисону. Аттестуя своего протеже в самых лестных выражениях, Раш упоминал, в частности, о его роли в войне революционной Франции против внешнего врага. Далее ученый подчеркивал приверженность испаноамериканца идеалам свободы и отметил, что тот «верит в осуществимость системы правления, имеющей целью благоденствие народов, а не величие личностей»[53].

Рекомендация Раша сыграла существенную роль, открыв Миранде доступ в высшие правительственные учреждения США. Прибыв 6 декабря 1805 г. в Вашингтон, он назавтра же нанес краткий визит вежливости президенту Джефферсону в его официальной резиденции, где застал хозяина Белого дома в окружении ряда членов кабинета. Позднее, в тот же день, венесуэлец побывал в Государственном департаменте и был принят главой этого ведомства Д. Мэдисоном. Последний, ознакомившись с рекомендательным письмом Раша, проявил исключительную доброжелательность и внимательно выслушал посетителя. Тот попросил о конфиденциальной встрече с президентом, дабы поделиться с ним важной информацией, касающейся нынешнего положения в Америке. Государственный секретарь обещал доложить Джефферсону о просьбе приезжего иностранца[54].

Видимо, получив указание предварительно переговорить с креолом и выяснить, чего он хочет, Мэдисон пригласил его прийти 10 декабря. Но поскольку Миранда временно выехал из города, визит состоялся лишь 12-го. На сей раз южноамериканец без обиняков объявил своему высокопоставленному собеседнику, что ставит перед собой задачу добиться освобождения Испанской Америки от колониального ига, причем ясно дал понять: успех разработанного им грандиозного плана в значительной мере зависит от молчаливого одобрения со стороны правительства США. Если оно не станет препятствовать использованию своей территории для подготовки задуманной Мирандой экспедиции и участию в ней североамериканских волонтеров, уверенно заявил венесуэльский патриот, намеченная им цель несомненно будет достигнута.

Мэдисон проявил явную заинтересованность, но воздержался от прямого ответа по существу, ограничившись кратким замечанием в том смысле, что граждане США в качестве частных лиц при желании вправе участвовать в вооруженных действиях по освобождению испанских колоний, поскольку вашингтонская администрация за их поведение ответственности не несет[55].

Полученную информацию государственный секретарь, судя по всему, поспешил обсудить с президентом и на следующий же день продолжил обмен мнениями с Мирандой. Теперь, выяснив позицию Джефферсона, он высказался более определенно, хотя все-таки достаточно осторожно. Заверив собеседника в благожелательном отношении Белого дома к идее освобождения Южной Америки, Мэдисон вместе с тем подчеркнул невозможность непосредственного содействия североамериканских властей подобным замыслам вследствие дружественных связей между США и Испанией. Поэтому, добавил он, любые акции антииспанского характера в пределах юрисдикции вашингтонского правительства недопустимы. Миранда возразил, что испаноамериканцы готовы удовлетвориться косвенной поддержкой, такой, например, какую монархия Людовика XVI оказала в свое время мятежным британским колониям до подписания Парижского союзного договора 1778 г. между США и Францией. Государственный секретарь, в свою очередь, вновь подтвердив право североамериканцев поступать в данной ситуации по собственному усмотрению, разъяснил, что вашингтонская администрация не может ни одобрять, ни осуждать их поступки[56].

Вечером того же 13 декабря Миранда был приглашен на ужин к Джефферсону, который за столом предпочел избегать актуальных для гостя вопросов, выразив лишь сожаление, что родился слишком рано, чтобы дожить до полной независимости всей Америки[57].

Уклончивая позиция Белого дома в связи с планами Миранды во многом объяснялась резким изменением баланса сил на североамериканском субконтиненте. Благодаря покупке у наполеоновской Франции Луизианы площадь США увеличилась почти вдвое по сравнению со временем их образования. Однако против уступки этой огромной территории Соединенным Штатам решительно возражал мадридский двор, ранее согласившийся вернуть ее Франции, лишь получив от последней торжественное заверение, что Луизиана никогда не перейдет к какой-либо третьей державе. К тому же спорным оставался вопрос о луизианских границах, поскольку Парижский договор 30 апреля 1803 г. их точно не фиксировал. Между тем Джефферсон заявил, что восточная граница приобретенной территории проходит по р. Пердидо, а западная — по Рио-Гранде-дель-Норте, предъявив таким образом по существу претензию на испанские владения Техас и Западную Флориду. Североамериканская дипломатия добивалась признания Испанией перехода к США Луизианы в обозначенных Джефферсоном границах. В этих условиях обострение и без того напряженных отношений с пиренейской монархией являлось для вашингтонского правительства крайне нежелательным.

Миранда, видимо, понимал это и больше не питал иллюзий по поводу возможной поддержки со стороны правящих кругов США, хотя 14 декабря 1805 г. писал из Вашингтона Уильяму С. Смиту, что в ходе бесед с президентом и государственным секретарем якобы получил их «молчаливое одобрение и добрые пожелания»[58]. Но то была не более чем попытка выдать желаемое за действительное. Сам же он, несомненно, убедился, что может рассчитывать только на своих приверженцев, полностью разделяющих его намерения. По возвращении в Нью-Йорк (29 декабря 1805 г.) венесуэлец приступил к подготовке знаменитой экспедиции, и 2 февраля 1806 г. 18-пушечный корабль «Леандр» с отрядом добровольцев на борту вышел в море и взял курс на порт Жакмель (южное побережье Гаити). За 10 дней до того Миранда отправил в Вашингтон два прощальных письма. Президенту Джефферсону он писал, что если испаноамериканцы добьются свободы, то исключительно благодаря собственным усилиям. А Мэдисону выражал признательность за внимание и просил не разглашать конфиденциальную информацию, которой с ним поделился[59].

На этом сношения нашего героя с видными деятелями североамериканской революции завершились.