«Новые» еврейские иммигранты и американское общество на рубеже XIX–XX веков

В.И. Журавлева

В конце XIX в. к берегам США устремился поток эмигрантов из стран Восточной и Южной Европы, получивший название «новая» иммиграция. Она отличалась от предыдущей массовостью, национальным составом (представители национальных меньшинств России, Австро-Венгрии, Турции, а также итальянцы и греки), сложностями языковой адаптации, социальной ориентацией и низким профессиональным уровнем. Кроме того, треть иммигрантов прибывала на определенный срок с целью улучшить свое материальное положение и, надеясь вернуться на Родину, не стремилась к ассимиляции.

«Американская лихорадка», охватившая европейские страны, была вызвана преимущественно экономическими причинами[1], что не исключало в отдельных случаях религиозных и политических мотивов, и стимулировалась развитием средств сообщения между Старым и Новым Светом, пропагандистской деятельностью эмиграционных агентств и судоходных компаний, эмиграционной политикой европейских правительств и, наконец, сообщениями самих переселенцев о преимуществах жизни за океаном.

Важной составляющей иммиграционной волны стали русские, польские, румынские, галицийские евреи, которые наряду с итальянцами и славянами принадлежали к одной из самых многочисленных этнических групп «новой» иммиграции. С 1881 по 1914 г. в Америку прибыло 2 млн еврейских переселенцев, среди них выходцы из России занимали первое место (71,6%), дав название всему этапу формирования еврейской общности в США[2]. Поэтому отношение американского общества к «новой» еврейской иммиграции представляется правомерным оценить на примере российско-еврейской эмиграции. Кроме того, противники и сторонники эмигрантов из Восточной и Южной Европы обращались к данному примеру в поисках наиболее веских аргументов для обоснования своих позиций. (первые – с целью подчеркнуть худшие характеристики “новых” иммигрантов, вторые – в надежде обнаружить их лучшие качества), что позволяет выявить специфику восприятия американцами “новой” иммиграции в целом.

Будучи самой многочисленной в миграционном движении из Российской империи[3], еврейская эмиграция оказывала реальное влияние на складывание представлений о России в американском обществе. Формирование образа напрямую зависело от социального состава иммиграционного потока, положения переселенцев по другую сторону Атлантики, их “имиджа” и, наконец, от особенностей внутриполитического развития США. Иммиграция превращалась в своеобразное зеркало, в котором отражалось “иное”, “неамериканское”. Правда, при этом мог возникнуть и возникал “эффект кривизны”, объяснявшийся мотивами переселенческого движения (т.е. памятью о прошлой жизни), опытом ассимиляции на новом месте, а также стереотипами сознания американцев – как следствие противоречий между представителями различных “волн” еврейской иммиграции.

Импульсом для массового исхода русских евреев за океан стали погромы начала 1880-х годов, прокатившиеся по южным и западным губерниям Российской империи, и введение в 1882 г. «майских законов», запрещавших евреям селиться вне городов и местечек черты оседлости. По мнению государственного секретаря Е.А. Перетца, им ничего не оставалось, как только «выселиться» из России[4]. С 1871 по 1880 г. в США переселилось 41 000 русских евреев, а за один 1882 г. – 10 489 человек[5].

Переселенческая волна схлынула в следующие два года, а затем стала нарастать, особенно быстро в начале XX в.[6]

Иммиграционная комиссия США, созданная в 1907 г., выделила в качестве главного побудительного мотива российско-еврейской эмиграции отсутствие гарантий прав русских евреев на жизнь и собственность, подчеркнув значение погромов[7]. Бесспорно, всплески антисемитизма в России влияли на динамику миграции: выселение евреев из Москвы и Московской губернии в 1891 г.; Кишиневский погром 1903 г.; еврейские погромы периода революции 1905–1907 гг., похоронившей надежды на изменение правового статуса еврейского меньшинства в империи; “дело М. Бейлиса” 1911–1913 г.[8] Однако массовая еврейская миграция в США была не только результатом религиозно-политического гнета. Объяснение ее причин следует искать в ненормальных социальных и экономических условиях жизни в черте оседлости: «Скученность евреев в городах и местечках Черты, конкуренция, огромное превышение предложения над спросом – вот что главным образом побуждает теперь массы бедного еврейского населения покидать насиженные места и уходить в далекие заатлантические страны», – писал в 1893 г. бывший русский, эмигрант Г.М. Прайс, занимавший должность санитарного инспектора десятого округа г. Нью-Йорка[9]. Со второй половины 1880-х годов эмиграция приобрела экономический характер, кроме того, в ней обозначилась интеллектуальная составляющая вследствие введения процентной нормы для евреев при поступлении в высшие и средние учебные заведения и запрета заниматься адвокатской деятельностью.

Эмигрантам предстояло проделать нелегкий путь в «землю обетованную». Они пересекали границу Австро-Венгрии или Германии, ехали на поезде до Берлина и Вены, а отсюда – в порты отправки, Гамбург и Бремен. Евреи черты оседлости предпочитали покидать пределы России нелегально, так как паспорт стоил дорого (20 рублей), ждать его приходилось три месяца, к тому же могли возникнуть проблемы с властями из-за уклонения от воинской повинности. Переселенцы зачастую прибегали к помощи представителей пароходных компаний, которые действовали на санитарных станциях вдоль западной границы. Агенты вербовали пассажиров, помогали в приобретении необходимых документов, выборе маршрута и, обеспечивая доставку эмигрантов на палубу океанского судна, изрядно наживались на их неопытности. По сообщениям русских консулов в Гамбурге и Бремене, на территории Германии развернули активную деятельность эмиграционные агентства, имевшие концессии от правительства и получавшие большую выгоду от численного роста эмиграции из России и Австро-Венгрии. Агентства, учреждавшие конторы в Европе и США, занимались пропагандой эмиграции, вступали в соглашения с пароходными компаниями (прежде всего с Гамбургско-американской), содержали дома для временного проживания переселенцев и предоставляли банковские услуги по пересылке денежных переводов через океан[10].

После карантина и очередного медицинского досмотра в порту еврей-эмигрант оказывался наконец на борту парохода. Для него начиналось плавание в переполненных душных отсеках для пассажиров четвертого класса, занимавшее обычно от 13 до 20 дней и превращавшееся в настоящий кошмар из-за морской болезни, антисанитарных условий, недоброкачественной пищи и грубости стюардов. Пароходные компании, получая огромные прибыли от рейсов из Европы в Америку[11], не слишком заботились о тех, кому они через своих многочисленных представителей по обе стороны Атлантики обещали комфортное и быстрое путешествие. Однако все горести отступали на задний план, когда на горизонте возникала “земля надежд”. Переселенцев встречала федеральная иммиграционная станция Элис Айленд – крупнейшие входные ворота США[12]. Здесь русскому еврею предстояло отстоять свое право на въезд. Иммиграционные чиновники проводили тщательный медицинский осмотр, заглядывали в душу и кошелек, подробно расспрашивали о родственниках и намерениях. Если прибывший страдал инфекционными заболеваниями (туберкулез, трахома), считался законтрактованным рабочим, анархистом, полигамистом, мог стать обузой для общества, доставившая его пароходная компания обеспечивала неудачнику обратное путешествие[13]. Иммигранты не случайно называли Элис Айленд «островом слез» – здесь порой разыгрывались настоящие трагедии и ломались судьбы. Прошедшие иммиграционный контроль, вступали в новую жизнь[14].

Русские евреи предпочитали селиться в крупных городах Атлантического побережья, прежде всего в Нью-Йорке, которому суждено было стать главным центром русско-еврейской эмиграции. Из полутора миллионов переселенцев, прибывших сюда между 1881 и 1911 г., в городе осталось 70%[15].

Евреи из Восточной Европы, в первую очередь из Российской империи, создали в Нью-Йорке крупнейшее в мире еврейское гетто. Многоквартирные дома Нижнего Ист-сайда становились для большинства из них конечной точкой долгого путешествия.

Стоило углубиться в восточную часть Манхэттена и по уличному жаргону, по вывескам на дверях магазинов, по лицам, манерам и одежде людей, по ресторанам, предлагавшим кошерную пищу, по обилию синагог и еврейских школ, наконец, по огромному рынку литературы на идише можно было безошибочно догадаться, в каком квартале вы находитесь. Первому поколению малообеспеченных иммигрантов (а их было большинство) редко удавалось вырваться за пределы гетто в другой, американский мир. Они сохраняли приверженность еврейской одежде, ортодоксальной вере, традиционным привычкам и обычаям. Здесь жили в перенаселенных многоквартирных домах – сумрачных, душных, грязных, и еврейская семья, как правило, сдавала угол одинокому квартиранту, желая уменьшить плату за жилье; здесь спали на полу в одной постели и взрослые, и дети; летом предпочитали проводить ночь на крыше, спасаясь от духоты, или ночевали в полузатопленных подвалах[16]. «Где всей этой разношерстной массе обитать? – вопрошал Г.М. Прайс. – Естественно там, где первые эмигранты поселились, и вторые устроились: понятно, всем вместе, один около другого, над другим. Результат – еврейский квартал растет вширь, вверх, оттесняя другие национальности, помогая строить 10-этажные казармы, переполняя чердаки, подвалы и улицы… Можно ли ожидать чистоты, гигиены, здорового воздуха на этих улицах, узких, с многочисленными домами, с их многочисленным населением?»[17] Нищета и болезни стали неотъемлемой частью жизни гетто. Но при этом представители санитарной инспекции с удивлением отмечали самый низкий в городе уровень смертности среди детей и взрослых.

Поиск работы обычно приводил вновь прибывших в печально знаменитые своей потогонной системой швейные мастерские (sweat-shop). Еврей-работодатель отличался от людей, которых он нанимал за мизерную плату (новички получали по 2 долл. в неделю), тем, что немного говорил по-английски и сумел приобрести несколько швейных машинок. Трудились с утра до поздней ночи в маленьких темных комнатах, очень часто всей семьей и на дому. Откладывали по центу на билет родственникам, свадьбу дочери, обучение сына, но главная цель — открыть, пусть маленькое, но собственное дело[18]. Следом за портными в списке распространенных профессий шли педлеры, занимавшиеся мелкой розничной торговлей на улицах, где они проводили по 5–6 часов, продавая одежду, обувь, головные уборы, украшения, косметику, мелкие предметы домашнего обихода неплохого качества по довольно низким ценам. Многим из них впоследствии удавалось стать владельцами магазинов и подняться по ступенькам социальной лестницы. По свидетельству русского эмигранта М. Вильчура, они “чувствовали себя дома в заатлантической республике, гарантировавшей им личную свободу и безопасность”. К тому же обстановка на улицах гетто напоминала переселенцам родные «толчки» Одессы и Гомеля[19]. Среди распространенных профессий следует также назвать профессии часовщиков, клерков, работников прачечных, сигареточников, шляпников, маляров, плотников, жестянщиков[20].

По вечерам жители гетто посещали вечерние школы, где можно было встретить и 14–15 летних подростков, и убеленных сединами патриархов, старательно выговаривавших английские слова после дня тяжелой работы в швейной мастерской. Иногда в классную комнату превращалась кухня многоквартирного дома, а в роли учителей английского языка выступали представители образованной еврейской молодежи. Ученики этих юношей и девушек, до своего приезда в Америку говорившие только на идише и ни слова не знавшие по-русски, теперь с огромным усердием постигали азы языка новой Родины[21].

В 1880-е годы русские евреи вместе со своими единоверцами из Восточной Европы создали достаточно замкнутые, но не изолированные от внешнего мира общины не только в восточной части американского Вавилона, но и в южной – Филадельфии, западной – Чикаго, северной – Бостоне. Здесь занимались педлерством и неквалифицированным трудом. Сильные и здоровые шли на фабрики. В Нью-Йорке, например, в начале XX вв. евреи представляли крупнейшую этническую группу, занятую в промышленности. Средняя заработная плата еврейских рабочих-мужчин в крупных городах Атлантического побережья составляла 12 долл. в неделю, а женщин – 6,50 долл. Начиная зачастую со штрейкбрехерства, эти иммигранты затем сами принимали участие в забастовочной борьбе и вступали в профсоюзы. Кроме того, в иммигрантской среде, особенно после революции 1905 г., численно росла и приобретала влияние группа людей, придерживавшихся социалистических и анархистских взглядов и порвавших с религией. Евреи-эмигранты из России стали заметной составляющей социалистического движения в США[22].

Гетто крупных городов восточного побережья жило в достаточно напряженном интеллектуальном ритме. Языком общения был идиш. Он широко использовался на улице и дома, на его основе возникли различные литературные жанры, велось преподавание в еврейских школах. Пресса на идише сообщала о центральных событиях американской жизни и проблемах еврейской общины. В первой декаде XX в. существовало шесть ведущих ежедневных газет различной политической ориентации: ортодоксальная и консервативная «Tageblatt», леворадикальная «Abend-Blatt», ориентировавшаяся на реформистское крыло социалистического движения «Forward», неполитическая «Yiddishen Kurier», выходившая в Чикаго, ортодоксальная «Morgen Zhur-nal» и создававшаяся как социалистическая «Varheit», перешедшая затем на нейтральные позиции, а позже превратившаяся в сионистское и консервативное издание. В гетто работали еврейские театры и концертные залы, публичные библиотеки, которые патронировали состоятельные русские евреи. Своеобразной формой организации интеллектуальной жизни в нью-йоркском Ист-Сайде стали маленькие кафе, где играли в шахматы и обсуждали все на свете: от злободневных проблем гетто до вопросов философии, литературы, искусства и судеб еврейства. Кроме того, центром общественной жизни оставались синагоги[23]. Мальчики проводили вечера в еврейских школах (бет-мадраш), изучая иврит и религиозные тексты под руководством наставников. В 1886 г. в Нью-Йорке была открыта первая иешива. Дети гетто с 6 лет начинали посещать американские школы, где их обучали английскому языку и прививали основы американской гражданственности. Непредвзятые наблюдатели отмечали их удивительные способности и тягу к знаниям. Юноши затем продолжали образование в колледжах, учась на врачей, фармацевтов, адвокатов. Девушки заканчивали курсы стенографисток, работали секретаршами, преподавали в школе. Молодежь стремилась вырваться из гетто, американизироваться и все больше отдалялась от родителей, сохраняя к ним неизменное уважение.

Еврейская иммиграция, безусловно, не была однородной по социальному составу. В рамках русско-еврейской общины существовала своя экономическая элита, пополнявшаяся за счет состоятельных иммигрантов и довольно высокого уровня социальной мобильности (хотя евреи из России не так быстро, как их немецкие предшественники, продвигались по ступенькам общественной лестницы). В начале XX в. успехи выходцев из России стали очевидными: достаточно было пройти по Бродвею и прочитать вывески владельцев театров, банков, крупных магазинов. Они переселились в престижные районы, вытеснили американских евреев немецкого происхождения из муниципальных органов власти, монополизировали производство и продажу одежды, сигар и сигарет. Многие поднялись из низов общества, другие привезли с собой стартовый капитал[24].

В 1900-е годы в Нью-Йорке наметилось движение восточноевропейских евреев из Манхэттена в Бруклин и Бронкс. В 1900 г. в гетто проживали 81,7% русских евреев, в 1910 г. эта цифра сократилась до 58,9%. В 1916 г. в нижнем Ист-Сайде было сосредоточено лишь 23% еврейского населения Нью-Йорка[25]. Американский историк Э.Р. Хейнз обращает внимание на изменение самого облика крупнейшего в мире еврейского гетто, где на рубеже XIX–XX вв. происходила реконструкция, строились дома улучшенной планировки, а сами восточноевропейские евреи ассимилировались через приобщение к массовой потребительской культуре[26]. В то время как евреи-иммигранты второго поколения устремлялись в колледжи и пополняли ряды среднего класса, их родители покидали трущобы крупных городов Атлантического побережья и перебирались в более благоустроенные районы. К началу первой мировой войны границы еврейского гетто стали размываться, а его обитатели расселялись в различных частях крупнейших урбанистических центров северо-восточных штатов США и включались в городскую жизнь.

Однако, несмотря на последующие успехи, очевидные для современных исследователей данной проблемы, для американцев рубежа XIX–XX вв. евреи-эмигранты из России ассоциировались с обитателями гетто, бедными переселенцами черты оседлости, преобладавшими к тому же в «новом» еврейском миграционном потоке. Они были частью весьма замкнутого организма, который жил своей особенной жизнью, непохожей на американскую. Подобный образ закрепился в массовом сознании не без участия американских евреев немецкого происхождения, являвшихся представителями «старой» иммиграционной волны, благодаря усилиям нейтивистов, над его созданием потрудились публицисты и пресса.

Анализ отношения американского общества к российско-еврейской эмиграции следует начинать с рассмотрения деятельности еврейской общины США и ее реакции на массовый исход русских единоверцев. Это позволит оценить опыт ассимиляции иммигрантов, что имеет немаловажное значение для уяснения механизма формирования образа покинутой ими страны.

Крупномасштабное переселение выходцев из Восточной Европы, прежде всего из России, вызывало с самого начала негативную реакцию немецких евреев-старожилов, хотя именно они через созданные и уже существовавшие организации взяли на себя заботу о переселенцах. Ведущая роль в организации приема русских евреев, ставших жертвами погромной волны 1881–1882 гг., принадлежала Обществу помощи еврейским эмигрантам (Hebrew Emigrant Aid Society – XEAC), возникшему в декабре 1881 г. в Нью-Йорке по решению Union Jewish Congregations и United Hebrew Charities и имевшему филиалы в крупных городах восточного побережья. По соглашению с иммиграционной службой ХЕАС организовало собственный пункт для встречи русских беженцев на Уордс Айленде. Здесь на пожертвованные средства их обеспечивали кошерной пищей и временным кровом до тех пор, пока не подбирали подходящую работу. Не обошлось и без серьезных злоупотреблений со стороны членов общества, которые, пользуясь невежеством эмигрантов, устраивали их за 1/3, 1/4 заработной платы на места забастовавших американских рабочих, что не могло не вызвать недовольства последних. В июне 1882 г., когда за одну неделю прибыло 1300 русских евреев, ХЕАС сняло с себя ответственность как за их прием, так и за прием других евреев-иммигрантов. Несмотря на последовавшие финансовые вливания европейских комитетов, Общество согласилось позаботиться лишь о тех переселенцах, которые уже находились в США, а вновь прибывшие с ноября 1882 г. переходили под опеку United Hebrew Charities[27].

Вторым направлением деятельности ХЕАС стало создание еврейских земледельческих колоний. Сторонником такого решения вопроса о судьбе российско-еврейских эмигрантов в США был Михаил Гейльприн – человек кристальной честности, ученый и филантроп. Одно время он занимал должность секретаря Общества и продолжал помогать русским евреям после его роспуска. Три колонии были созданы непосредственно ХЕАС, а десять – при участии Аграрного общества помощи колонистам (Montefiore Agricultural Aid Society), которое было организовано в 1882 г. М. Гейльприным[28].

ХЕАС прекратило свое существование в марте 1883 г. Однако, несмотря на частые смены руководства, сокращение финансовой и психологической поддержки со стороны американской еврейской общины, отсутствие прочной позиции среди международных комитетов помощи, эта организация смогла обеспечить прием первой массовой волны русско-еврейской эмиграции. За время ее деятельности была оказана поддержка 14 000 русским переселенцам и только за один 1882 г. на их нужды потрачено 250 000 долл. Общества помощи возникли также в других крупных городах восточного побережья, прежде всего в Филадельфии, ставшей вторым крупным центром, где оседали евреи-эмигранты из России[29].

Наплыв восточноевропейских, прежде всего русских, евреев вызвал серьезную тревогу в среде их американских единоверцев. Учитывая изменившийся характер еврейской эмиграции из России, «United Hebrew Charities» в отчете за 1888 г. предупредило, что отныне оно не будет помогать людям, “стремящимся в США лишь для улучшения своего материального положения”, неспособным зарабатывать себе на пропитание и “сделаться полезными гражданами”[30]. Наибольшую озабоченность создавшимся положением выражали организации Нью-Йорка, в первую очередь ощущавшие на себе мощный натиск миграционного потока[31].

Причина беспокойства «старой» еврейской общины США крылась в этнических и социальных различиях между ее представителями, преимущественно немецкого происхождения, принадлежавшими к средним городским слоям, и выходцами из Восточной Европы, в частности из России, приезжавшими из местечек и небольших городков черты оседлости и пополнявшими ряды рабочего класса. Первые были приверженцами реформированного иудаизма, вторые – его ортодоксального варианта. Эмигранты говорили на идише, не спешили отказываться от старых обычаев, селились в гетто крупных городов и создавали свои религиозные, социальные и культурные организации. К тому же в их среде получили распространение социализм и анархизм. Все это не могло импонировать респектабельному американизировавшемуся немецкому еврейству, которое опасалось усиления антисемитизма в обществе вследствие массового переселения единоверцев.

Последние три десятилетия XIX в. действительно стали временем роста антисемитизма в США, что было обусловлено общим всплеском национализма и распространением нейтивистских настроений на общественном и официальном уровнях, равно как и социально-экономическими факторами. Три группы населения являлись носителями антисемитских чувств: аграрии-радикалы, интеллектуалы Востока, формировавшие идейное кредо движения нейтивизма, и беднейшие слои городских центров. Еврей в сознании выразителей как «аристократического», так и «плебейского» антисемитизма превращался в этнический символ власти денег, золота, в представителя «международного еврейского заговора», правда, одни ненавидели его за эксплуатацию и паразитический образ жизни, другие за успех, а третьи – за то и другое. В последней четверти XIX в. в США началась широкомасштабная индустриализация, набирал силы “большой бизнес”, менялась демографическая обстановка, происходили структурные изменения в обществе и усиливалась его гетерогенность, рушился мир привычных ценностей. Динамичная модернизация, сопровождавшаяся социальными «болезнями роста», создавала ощущение дискомфорта. Людям в такое время хотелось получить простое и быстрое объяснение возникавших трудностей и психологическую компенсацию своих разочарований. Тогда на помощь приходили и образ нуворишей из числа евреев, и давняя христианская традиция. Евреи-банкиры превращались в тех, кто препятствует свободному обращению «дешевых» денег и, выступая за утверждение золотого стандарта, плетет паутину «международного заговора».

«Новая» иммиграция внесла существенный вклад в усиление антисемитских предрассудков. Высокая степень социальной мобильности евреев-иммигрантов оживила представления о парвеню, богатом выскочке с дурными манерами и низким уровнем культуры, носящем вульгарные украшения. Он активно борется за положение в обществе, составляя конкуренцию прежде всего представителям обогащающегося среднего класса. В то же время «новая» иммиграция высветила черты иностранного, “чужого” в образе еврея, подпитывая, особенно в периоды экономических кризисов, дискуссии по поводу пагубного влияния извне. Евреи оказались между двух огней: с одной стороны, им приписывали пороки малообеспеченных «новых» иммигрантов и противопоставляли немецким евреям, представителям «старой» иммиграционной волны, с другой, – как только они покидали гетто и начинали повышать свой статус в обществе, их обвиняли в социальной экспансии, ростовщичестве, эксплуатации, нечестности и т.д. Антисемитские и рестрикционистские настроения, таким образом, соединялись в критике представителей одной этнической группы[32].

Накал страстей по данному вопросу не стоит, конечно, преувеличивать, так как происходившее в Соединенных Штатах не шло ни в какое сравнение с событиями в Европе. Сказывались различные факторы национального развития: традиция религиозной терпимости, этническое многообразие американского общества, противоречивый образ еврея в массовом сознании (про- и антисемитский одновременно), существование негрофобии и антикатолических предубеждений. Кроме того, антисемитизм формировал интегрированную часть более крупного и комплексного течения антииностранных чувств. Тем не менее в конце XIX — начале XX в. в США существовала социальная дискриминация евреев. Проводниками подобной политики стали владельцы фешенебельных отелей, престижных курортов и частных школ в северо-восточных штатах, к ним присоединились привилегированные клубы в крупных городах Атлантического побережья. Вывески “Не для евреев” являлись наглядным подтверждением сегрегации. Движение евреев в пригороды – место расселения представителей среднего класса – и в благоустроенные районы городов восточного побережья, вызывало недовольство владельцев домов, так как в результате здесь падали цены на недвижимость. В городских центрах Востока выразителями воинствующего антисемитизма стали иммигранты ирландского и немецкого происхождения. В такой ситуации опасения “старой” еврейской общины были ненапрасны.

Американские евреи заняли противоречивую позицию в связи с началом массовой эмиграции единоверцев из Восточной Европы. Они жертвовали большие средства и создавали организации для оказания помощи переселенцам, созывали многолюдные митинги протеста в ответ на очередное нарушение прав еврейского меньшинства в Российской империи, собирали денежные пожертвования и выступали против ограничений на въезд в страну и в то же время выражали крайнюю озабоченность по поводу роста еврейской эмиграции из-за океана, которая угрожала усилением антисемитизма и стимулировалась либеральным иммиграционным законодательством. Все же в 1880–1890 гг. наплыв восточноевропейских евреев пугал их гораздо больше, чем набиравшее силу рестрикционистское движение[33].

В свою очередь, русские, польские, галицийские и румынские евреи относились с подозрительностью к «еврейским янки» и в противовес англо- и немецкоговорящей «старой» еврейской общине сделали идиш языком общения и прессы, стремились держаться подальше от организаций немецких евреев. В 1892 г. восточноевропейские переселенцы создали собственное общество помощи еврейским иммигрантам Hebrew Sheltering and Immigrant Aid Society (ХИАС), которое впоследствии оказывало услуги по переводу с английского языка и юридическую помощь вновь прибывшим, предоставляло им временное жилье и обеспечивало работой, предлагало содействие при транспортировке по территории США. С 1908 г. ХИАС выпускало информационный бюллетень «Еврейский иммигрант», содержавший всю необходимую информацию для переселенцев. Агенты общества действовали на Элис Айленде в Нью-Йорке, в Бостоне, Филадельфии и Балтиморе, выступая в качестве посредников между выходцами из Восточной Европы и представителями федеральной иммиграционной службы[34].

Таким образом, на рубеже XIX–XX вв. в Соединенных Штатах сформировались две еврейские общины, контакты между которыми стали налаживаться лишь накануне первой мировой войны по мере того, как улучшалось материальное положение иммигрантов и росло их стремление к американизации. А после Кишиневского погрома 1903 г. в России у представителей «старой» иммиграции, может быть, впервые появилось ощущение общности судьбы с единоверцами из Восточной Европы, чему в немалой степени способствовала по сути и антисемитская направленность деятельности нейтивистов.

Решить проблемы российско-еврейской эмиграции, с точки зрения немецких евреев, можно было путем земледельческой колонизации, переориентировав миграционный поток в другие страны или во внутренние районы США. Один из проектов (создание еврейских земледельческих колоний в Аргентине) предложил барон М. де Гирш. Проект этот вызвал большой интерес лидеров американского еврейства. В С.-Петербурге под строгим контролем МВД начал действовать Центральный комитет «Еврейской колонизационной ассоциации», которому было предоставлено право организовывать переселение евреев, отказывавшихся от российского подданства и навсегда покидавших пределы страны. Комитет оказывал помощь эмигрантам при выборе места назначения и маршрута следования, предоставляя любую интересующую их информацию, однако мог отправить лишь 25 000 человек в год[35]. Деятельность на берегах Невы представителя Ассоциации А. Уайта стала предметом резкой критики со стороны лидеров русского еврейства, так как его договоренности с властями сводились к тому, что де следует поддержать фантазию барона Гирша, который решил освободить Россию от нежелательных подданных. Один из известных еврейских деятелей столицы, профессор Н.И. Бакст, усматривал в проекте барона Гирша существенный вред интересам дела, так как узаконение эмиграции по ходатайству европейских евреев означало признание того факта, что их русские единоверцы являются нежелательным элементом в Российской империи. Подобный подход должен был стимулировать политику антисемитизма в стране[36].

Помимо финансирования «Еврейской колонизационной ассоциации», барон Гирш выделили 25 000 000 долл. на формирование специального фонда. В марте 1890 г. в США начал действовать его Центральный комитет, получавший по 10 000 долл. ежемесячно для облегчения ситуации в Нью-Йорке, возникшей в связи с еврейской эмиграцией из Восточной Европы. Основными направлениями деятельности Комитета стали обеспечение займами русских и румынских эмигрантов-земледельцев; транспортировка вновь прибывших в те районы страны, где они могли самостоятельно обеспечить свое существование; оказание помощи переселенцам в приобретении профессиональных навыков и необходимого инвентаря; создание технических школ для детей и подростков; обучение английскому языку и разъяснение обязанностей американского гражданина; ознакомление с методами ведения фермерского хозяйства; сотрудничество с различными организациями с целью поддержки иммигрантов и распространения среди них образования. Фонд не был благотворительной организацией в прямом смысле этого слова. Помощь оказывалась только тем людям, которые могли быстро встать на ноги и приносить пользу обществу[37]. Созданное фондом Аграрное и индустриальное общество помощи евреям (Jewish Agricultural and Industrial Aid Society) содействовало возникновению 160 аграрных поселений. Однако уже в начале XX в. стало ясно, что еврейская земледельческая колонизация не смогла превратиться в действенный механизм решения иммиграционного вопроса. В 1909 г. в США насчитывалось всего лишь три тысячи еврейских фермерских семей. Из колоний, возникших при участии ХЕАС и Montefiore Agricultural Aid Society в 1880-е годы, существовали и нормально развивались только два поселения. Колонии, созданные под эгидой фонда барона Гирша, были более образцовыми (прежде всего, речь идет о четырех из них в Нью-Джерси). Но они объединяли ничтожно малое число иммигрантов, к тому же изменили свою ориентацию с аграрной на индустриальную[38]. Подавляющее большинство русских, польских, румынских, галицийских евреев не стремилось заниматься сельскохозяйственным трудом, предпочитая селиться вместе большими анклавами, что при ограниченных экономических возможностях и сложностях адаптации помогало приспосабливаться к новым условиям американской жизни. В целом окончились неудачей и все попытки по расселению еврейских иммигрантов в других штатах. С 1901 по 1910 г. Фонд Гирша отправил 75 тыс. человек в 1670 городов и поселков 48 штатов и в Канаду, но это составляло лишь 6% от общего числа переселенцев.

Последним крупномасштабным проектом немецких евреев в предвоенный период стал так называемый гальвестонский план Дж. Шиффа, который поддержали видные представители «старой» еврейской общины: Л. Маршалл, С. Уолф и др. Основная идея заключалась в том, чтобы направить миграционный поток через Гальвестон и Новый Орлеан на Запад от реки Миссисипи. Дж. Шифф выделил на осуществление проекта 0,5 млн долл. Он мечтал дать приют всем страдающим русским единоверцам, не вызывая при этом недовольства жителей восточного побережья. Воспользовавшись назначением на пост министра труда О. Штрауса, одного из лидеров американского еврейства, Шифф в 1907 г. приступил к реализации своего плана. К началу первой мировой войны через южные порты въехало всего лишь 10 000 человек, или 1,1% общего числа иммигрантов. Шифф к тому же был обвинен в стимулировании российско-еврейской эмиграции[39].

Таким образом, на рубеже XIX–XX вв. немецкие евреи в США стремились помочь единоверцам из России да и вообще из Восточной Европы, а начиная со второй половины 1890-х годов принимали активное участие в борьбе против введения теста на грамотность для иммигрантов. Однако негативные настроения, бытовавшие в среде евреев-старожилов, и их усилия, направленные на то, чтобы противопоставить «старую» и «новую» еврейскую иммиграцию, равно как противоречия, возникшие между представителями этих двух общностей, способствовали формированию общественного мнения по отношению к русским евреям-переселенцам и оказывали серьезное влияние на позицию вашингтонской администрации.

«Еврейский вопрос» во взаимоотношениях России и США обострился в период внутриполитической реакции во владениях Александра III, которой сопутствовали всплеск антисемитизма и ужесточение дискриминационного законодательства. «Еврейский вопрос» распадался на три части, тесно связанные между собой: гражданско-правовой аспект отражал реакцию американцев на антисемитскую политику царских властей и бесправное положение русских евреев: их массовая эмиграция за океан создала иммиграционную проблему, осложнявшуюся отсутствием конвенции о натурализации; «паспортный» конфликт сводился к нежеланию официального С.-Петербурга признавать паспорта американцев иудейского вероисповедания и к стремлению приравнять их права и свободы в пределах России к правам и свободам русских евреев[40]. В 1880-е годы правительство США придерживалось принципа невмешательства в дела другого государства за исключением тех случаев, когда затрагивались права американских граждан. Однако в начале 1890-х годов в связи с массовой эмиграцией евреев из Российской империи в позиции официального Вашингтона произошли серьезные изменения. В феврале 1891 г. госсекретарь Д. Блейн выдвинул тезис о взаимных обязательствах наций учитывать влияние результатов внутриполитического курса их правительств на состояние дел в мире. Новый подход нашел отражение в меморандуме, переданном американским посланником Ч.Э. Смитом главе внешнеполитического ведомства на берегах Невы Н.К. Гирсу в декабре 1891 г. и в ежегодном послании президента Б. Гаррисона конгрессу[41]. Таким образом, вопрос о правовом статусе еврейского меньшинства в России из внутриполитического аспекта стал превращаться в аспект международных отношений.

Лидеры еврейской общины широко использовали декларированный принцип для оказания давления на Белый дом и Капитолий в «еврейском вопросе». Встреча президента Б. Гаррисона с Дж. Шиффом, Д. Селигманом и О. Штраусом привела, например, к созданию в 1891 г. специальной Комиссии для выяснения причин эмиграции из Восточной Европы[42].

Деятельность Комиссии заслуживает особого внимания, учитывая влияние сделанных ею выводов на позицию официального Вашингтона и общественное мнение. Обследованием условий жизни еврейского населения в России занимались председатель Комиссии суперинтендант Нью-Йорка Дж. Вебер и доктор У. Кэмпстер из штата Висконсин. Сопровождавшие их в поездке по стране представители русского еврейства Г.Б. Слиозберг и П.Я. Левинсон сделали все возможное, чтобы американцы получили полное представление о происходящем. Они стали свидетелями выселения евреев из Москвы и Московской губернии летом 1891 г.: ходили по безлюдным улицам Зарядья и Марьиной рощи, глядя на опустевшие дома с заколоченными окнами, посетили Брестский вокзал, напоминавший лагерь, где люди сутками лежали на грязном каменном полу в ожидании поездов на Минск; сумели пробраться в Бутырскую тюрьму и убедиться в том, что евреев, не имевших возможности выехать в срок, отправляли в черту оседлости скованными попарно с осужденными за тяжкие преступления. Покинув Москву, Вебер и Кэмпстер проехали по территории черты оседлости, побывав в Минске, Вильно, Белостоке, Гродно, Варшаве. Встречались с евреями, брали интервью и снимали копии с различных документов. Вернувшись в США, они составили отчет, который стал одним из самых полных, ярких и объективных документов, характеризовавших антисемитскую политику в России в период реакции. Основные причины эмиграции, по мнению Вебера и Кэмпстера, следовало искать в отсутствии личной и религиозной свободы, а также в тяжелых экономических условиях, ставивших людей на грань голодной смерти. Как выяснили эксперты, евреи отправлялись в Америку ради будущего своих детей, и остановить этот переселенческий поток могла лишь либерализация внутренней политики по отношению к еврейскому меньшинству. В конце отчета проводилась мысль о необходимости настойчивых и убедительных протестов против дискриминации евреев в России, так как последствия такого внутриполитического курса оказывают непосредственное и негативное влияние на ситуацию по другую сторону Атлантики[43]. В 1903 г. после Кишиневского погрома Дж. Вебера в письме к О. Штраусу выражал серьезное беспокойство в связи с вероятным всплеском еврейской эмиграции из России и угрозой роста антисемитизма в США[44]. Будущее подтвердило его худшие опасения.

Оценить отношение американцев к российско-еврейской эмиграции во всей его полноте невозможно вне контекста общего восприятия ими “новой” иммиграции. В качестве оппонентов последней выступали нейтивисты, активизировавшие свою деятельность на рубеже XIX–XX вв. в условиях роста национализма[45]. Они опирались на теорию «англоконформизма» или американизации, т.е. на идею англосаксонского происхождения американской нации, и квалифицировали итальянцев, славян, евреев как угрозу для ее расового ядра, “генетического кода”. По мнению нейтивистов, общество не было в состоянии «абсорбировать» «новых» иммигрантов, к тому же настолько отличавшихся от «коренных» американцев, что сам факт их массовой ассимиляции представлял опасность для традиций, ценностей и политических институтов Соединенных Штатов[46]. Проводником программы нейтивизма стала Лига по ограничению иммиграции (Immigration Restriction League), созданная в 1894 г. в Бостоне группой выпускников Гарварда (Ч. Уорен, Р. де Уорд, П. Холл и Г. Лодж) и организовавшая кампанию за введение теста на грамотность для иммигрантов. С рестрикционистскими требованиями выступали в тот период лидеры рабочих организаций, социальные реформаторы, представители благотворительных обществ, чиновники иммиграционной службы и известные интеллектуалы, подобные настроения распространились в рядах республиканской партии и в стенах конгресса. Оппозицию либеральному иммиграционному законодательству поддержали три центра: интеллектуалы-аристократы Новой Англии обеспечивали идейную программу движения, создавая произведения в духе евгеники и пугая американцев перспективой «расового самоубийства»; тред-юнионы противостояли промышленникам, стремившимся привлечь дешевую рабочую силу из других стран; рядовые американцы с Юга и Дальнего Запада накануне первой мировой войны активно включились в рестрикционистское движение, ощущая себя жителями своеобразной «ментальной» границы, защитниками белой англосаксонской культуры от нашествия извне.

На страницах американской прессы развернулась напряженная дискуссия между противниками и сторонниками «новой» иммиграции. В своих статьях сенатор Г. Лодж, секретарь Лиги по ограничению иммиграции П. Холл, лидер рабочего движения Т. Паудерли, генеральный уполномоченный по делам иммиграции Ф. Сарджент, доктор А. Маклофлин, представлявший медицинскую инспекцию Элис Айленда, известный экономист Дж. Коммонс, Р. де Уорд и другие призывали ограничить «нежелательную» иммиграцию, дабы не превращать Америку в «выгребную яму Европы», сохранить американские традиции, обеспечить здоровье нации и гарантировать ее будущее[47].

Доводы рестрикционистов были суммированы в работе П. Холла «Иммиграция»[48] и серии статей авторитетного социолога США Э. Росса[49]. Прежде всего оба указывали на возможное изменение облика американцев. По мнению Росса, асимметричные черты лица и плохие физические данные свидетельствовали о принадлежности иммигрантов к низшей расе. Для подтверждения своего вывода автор призывал сравнить жителя гетто с американскими пионерами. П. Холл обращал особое внимание на падение уровня рождаемости «коренных» американцев, что создавало угрозу для генофонда нации. Среди экономических последствий значились снижение уровня заработной платы, жизненных стандартов рабочих, рост безработицы, обострение взаимоотношений между трудом и капиталом и, наконец, распространение потогонной системы с ее подрядчиками и иммиграционными боссами. Социальный эффект неограниченной иммиграции, в интерпретации Холла и Росса, был особенно велик: здесь и рост преступности, пауперизма, инфекционных заболеваний, и падение нравов, и распространение иждивенчества, и перенаселенность городов с их трущобами, и снижение уровня грамотности, а также культуры в целом. В политическом плане, как считали нейтивисты, большая часть иммигрантов не имела представления о том, что такое избирательная система и как ею пользоваться. Отдельные этнические группы стремились выступать на выборах единым блоком, внедряя иностранные идеалы в американскую политическую жизнь и распространяя идеи анархизма, социализма и коммунизма. В разрушении политических институтов, по мнению Холла, крылась самая главная опасность попустительства в иммиграционном вопросе. Росс, со своей стороны, убеждал американцев в том, что они впадали в мистицизм, предоставляя гражданство огромному числу людей, рожденных в других странах, с идеями и симпатиями далекими от американских традиций, навязывая им политические права, о которых они не помышляли, заставляя присягать чуждой и непонятной им Конституции, пытаясь в одночасье превратить подданных старых европейских монархий в свободных граждан молодой республики.

Результатом деятельности нейтивистов стало постепенное ужесточение иммиграционного законодательства[50], создание в 1907 г. Иммиграционной комиссии США во главе с сенатором от Вермонта У.П. Диллингхэмом, рекомендовавшей в своем 42-томном отчете меры по ограничению иммиграции и многократное обсуждение законопроекта о введении теста на грамотность в конгрессе. В конце концов, закон был принят в 1917 г. в условиях первой мировой войны вопреки veto президента В. Вильсона[51]. Подобные действия свидетельствовали о начале нового периода иммиграционной политики США – рестрикционизма.

Оппоненты нейтивистов апеллировали к теории «плавильного котла», согласно которой американская нация формировалась путем свободного слияния, сплава представителей европейских народов, в результате чего возникла новая, более развитая национальная общность. «Истинным» американцем в данном случае считался не белый англосакс-протестант, а человек смешанного происхождения. За иммигрантами, таким образом, признавалось право вносить свой вклад в развитие национальной традиции при условии вхождения в единое американское сообщество[52]. Адвокаты «новой» иммиграции выражали уверенность в том, что оно способно ассимилировать представителей всех народов, прибывавших к берегам США, а «тигель повседневной жизни» обеспечит их превращение в стопроцентных американцев и безболезненное включение в национальную модель развития. Следовало лишь стимулировать механизмы ассимиляции, чтобы сгладить возможные негативные последствия.

В противовес организации рестрикционистов в 1890-е годы возникла Лига по защите иммиграции (Immigration Protective League). К ней примкнули многие лидеры «старой» еврейской общины США. В 1906 г. в связи с очередными дебатами в Конгрессе по вопросу о введении теста на грамотность была создана Национальная либеральная иммиграционная лига (National Liberal Immigration League), ставившая своей целью борьбу с нейтивистским движением в конгрессе и выступавшая против ограничительных законопроектов о повышении таможенной пошлины, об организации консульской инспекции в странах эмиграции, о введении теста на грамотность, о предъявлении сертификата на благонадежность, об исключении физически слабых лиц из числа иммигрантов[53]. Кроме того, в 1906 г. движение за либеральное иммиграционное законодательство усилилось благодаря деятельности Американского еврейского комитета (American Jewish Committee), который впоследствии организовал общенациональную кампанию за денонсацию Русско-американского договора о торговле и мореплавании 1832 г. под лозунгом защиты прав граждан США иудейского вероисповедания на территории России[54].

В своих выступлениях на страницах прессы сторонники “новой” иммиграции подчеркивали вклад переселенцев в экономическое процветание страны, напоминали о том, что «циркуляция крови” укрепляет здоровье нации и способствует ее прогрессивному развитию, а Соединенные Штаты, не страдая от избытка населения и недостатка продуктов питания, в состоянии обеспечить работой и куском хлеба всех желающих.

Противники рестрикционистов, разоблачая страхи современных им «ничего-не-знающих», оценивали ситуацию следующим образом: переселенцы не крадут у американцев рабочие места, так как труд первых востребован там, где не желают работать вторые; опасность политическим традициям кроется, главным образом, в образованных и коррумпированных политиках, а не только в неграмотных избирателях; проблема ассимиляции существует для первого поколения «новых» иммигрантов, а их дети, также как перед этим сыновья и дочери ирландцев и немцев, легко впишутся в американское общество, над чем поработают школы, церкви, пресса и политические институты США; иммигранты, не зная английского языка, читают этническую прессу, получая полную информацию о происходящем в стране; и наконец, достаточно обратиться к богатому культурному прошлому итальянцев, прогрессивному настоящему венгров, успехам в Америке русских евреев, чтобы избавиться от отношения к ним как к представителям низшей расы и оценить преимущества их ассимиляции для самих американцев. Сторонники либерального иммиграционного законодательства, вооружившись цифрами, доказывали, что уровень преступности и иждивенчества в среде «нежелательных» иммигрантов ниже, чем среди «желательных»; неграмотность родителей компенсируют впечатляющие успехи их детей в американских школах и колледжах; потенциальные возможности ассимиляции не изменились по сравнению с прошлым, так как параллельно с ростом уровня иммиграции увеличивается численность “коренных” граждан. Главная проблема, таким образом, – в отсутствии образования и специального опыта участия в свободных политических институтах. В качестве выхода предлагалось введение ценза грамотности для участия в выборах и предоставление права голоса по истечении 5-летнего срока с момента прибытия в страну. Выступая с критикой доводов Р. де Уорда, Дж. Сулзбергер напоминал согражданам об особой миссии, уготованной американцам: “Мы не должны забывать, что эта страна существовала и будет существовать не только для американского народа, но и для всего мира, что мы обязаны наделить равными правами евреев, финнов, армян, негров, что в наши обязанности входит помощь всем, кто борется за республиканскую форму правления… Демократия подразумевает равенство и братство всех людей”[55].

У российско-еврейских эмигрантов, с точки зрения “пессимистов” и “оптимистов”, были свои особые недостатки и достоинства в общем списке характеристик «новых» иммигрантов. Причем зачастую одни и те же качества (например, высокий уровень социальной мобильности) оценивались по-разному, что объяснялось антисемитскими предрассудками массового сознания.

Анализ восприятия американским обществом еврейской эмиграции из России предполагает учет влияния гражданско-правового аспекта «еврейского вопроса» на отношения двух стран. Любые проявления антисемитизма по другую сторону Атлантики неизменно вызывали волну осуждения в США, так как американцы считали необходимым выступать в защиту принципа свободы совести, который нарушался в Российской империи. Достаточно вспомнить многолюдные митинги протеста, резкий тон резолюций, принятых в сенате и палате представителей, депеши американских дипломатов в госдепартамент, «чернильный поход против России» в прессе, сбор средств в пользу жертв погромов[56]. Однако по мере увеличения миграционного потока, усиления негативной реакции «старой» еврейской общины США, под влиянием “имиджа” «новых» иммигрантов в общественном мнении происходили серьезные изменения.

Отношение к первому исходу русских евреев, связанному с погромной волной 1881–1882 гг., было положительным. На митинге, состоявшемся в Нью-Йорке в феврале 1882 г., верховный судья Дэвис во всеуслышание заявил: «Если же вопреки урокам политической мудрости положение евреев в России не будет улучшено законодательным путем, то у американцев, кроме дружеских увещеваний, найдется достаточно долларов, на которые можно будет переселить на свободную американскую землю и пристроить там хотя бы все три миллиона граждан, не имеющих пока отечества»[57]. Правда, в том же году в июльском номере газеты “New York Times” появилась пространная статья под заголовком “Евреи из России”. В ней обращалось внимание на стремительный рост численности еврейского населения США за счет российско-еврейских беженцев, на скученность переселенцев в крупных городах, осуждалась неудовлетворительная работа европейских комитетов, посылавших в Америку нетрудоспособных эмигрантов, пополнявших ряды нищих и пауперов. Основной вывод сводился к тому, что эмиграция из России, продолжая нарастать, может превратиться в настоящую проблему внутриполитического развития[58].

Русско-еврейские эмигранты начали менять устоявшиеся в американском обществе представления о еврее, который превращался из человека богатого в бедного, из хозяина в работника, из представителя среднего класса в пролетария. При этом пресса не пришла к однозначной оценке, описывая возникавший образ[59]. Полярные точки зрения выражали газеты «New York Times» и «New York Tribune». Первая, печатая массу статей, направленных против дискриминационной политики царского правительства, рисовала негативный образ русского еврея – нищего, ленивого, не желавшего заниматься фермерским трудом, предпочитавшего селиться в трущобах Нью-Йорка и ожидавшего помощи от благотворительных организаций. Его сознание, по мнению авторов публикаций, было искажено годами угнетения, что могло стать источником социальной напряженности. Газета несколько смягчала подобную критику в связи с появлением на ее страницах серии очерков лондонского корреспондента Гарольда Фредерика, который представил иной портрет еврея: не хитрого ростовщика, а угнетенного бедняка, не революционера и анархиста, а законопослушного человека, сохранившего, несмотря на годы унижений, достоинство, искреннюю веру, способность помогать ближнему и приверженность семейным ценностям. Однако с началом экономического кризиса в США, а также под влиянием выступлений анархистов, в которых участвовали эмигранты из России, в 1893 г. «New York Times» вернулась на прежние позиции, отражавшие антииммиграционные настроения общества[60].

“New York Tribune”, напротив, была неизменно толерантна, хотя и выражала удивление по поводу того, что эмигранты оказались гораздо беднее, чем ожидалось, и обращала внимание на проблему перенаселенности крупных городов. Газета наделяла евреев добродетелями представителей средних классов и приветствовала российско-еврейскую эмиграцию в США. Позитивный тон статей о жизни русских евреев в Нью-Йорке и их борьбе за экономические права лишь временно изменился в период шумных митингов анархистов во главе с Эммой Голдман[61].

В 1893 г. на страницах «Washington Post» развернулась дискуссия между сенатором У. Чандлером и одним из лидеров американского еврейства, С. Уолфом. Сенатор считал русско-еврейскую эмиграцию «нежелательной», ратовал за принятие ограничительного закона и обвинял своего оппонента и барона де Гирша в стимулировании еврейской иммиграции в США. Уолф, в свою очередь, обратил внимание Чандлера на тот факт, что американская еврейская община не поощряет переселения русских евреев за океан, понимая всю сложность проблемы, и пытается, используя рычаги влияния в финансовом мире Европы и дипломатические каналы, оказать давление на царское правительство, дабы ослабить дискриминацию, являвшуюся подлинным источником эмиграции. Однако вместо этого, констатировал Уолф, американцы наблюдают усиление антисемитизма и новый исход русских евреев. «Вправе ли они лишить этих беженцев последней надежды, в то время как перед ними захлопнули свои двери европейские монархии?» — спрашивал он своего собеседника[62].

В целом же позицию американской прессы по отношению к русским евреям-эмигрантам в 1880–1890-е годы можно назвать терпимой (исключение составлял лишь 1893 г.). Авторы публикаций подчеркивали положительные качестве переселенцев (не забывая, впрочем, отметить странности в их поведении, экзотичность внешнего вида, чрезмерную религиозность) и достаточно позитивно оценивали перспективы ассимиляции[63].

В конце XIX в. несколько известных американских новеллистов предприняли попытку исследовать особый мир еврейского гетто Нью-Йорка[64]. Жизнь его обитателей была представлена образно и без прикрас: говорилось и о нищете, и о многоквартирных домах, и об антисанитарных условиях, и о печально знаменитых швейных мастерских с их потогонной системой. Но при этом Дж. Рис, например, не забывал подчеркнуть блестящие успехи детей еврейских иммигрантов в школах и отметить самый низкий в городе уровень смертности, а Х. Хэпгуд выражала уверенность в будущем мальчика из еврейской семьи, который сумеет, преодолев влияние старых традиций и нового социализма, стать настоящим американцем. В этих рассказах звучала мысль о жизнеспособности евреев гетто, об их стремлении адаптироваться к изменившимся условиям и стать полезными членами общества. Однако подобные публикации не означали поощрения иммиграции. Массовый исход русских евреев не вызывал одобрения в США ни на официальном, ни на общественном уровнях. Так что слова судьи Дэвиса, произнесенные в 1882 г. на митинге в Нью-Йорке, воспринимались как риторический прием.

Резкий всплеск российско-еврейской эмиграции после Кишиневского погрома стал причиной публикации целой серии статей в духе рестрикционизма[65].

Нейтивисты, проявлявшие особый интерес к проблеме еврейской иммиграции, ссылались на высказывание бывшего посланника США в России Э. Уайта, который характеризовал русских евреев как представителей самой худшей части миграционного потока. Несмотря на все усилия, предпринятые американским еврейством, подчеркивал дипломат, результаты по-прежнему далеки от желаемого[66]. Г. Лодж называл русских евреев «неполноценными людьми, представлявшими для Америки такую же опасность, как готы и вандалы для Рима», а его друг историк англосаксонской школы Г. Адамс приходил в ужас, когда сталкивался с «Яковом или Исааком, дурно пахнувшими гетто и бормотавшими что-то на непонятном идише»[67]. В 1904 г. президент Лиги по ограничению иммиграции Ф. Эйнсворт заявил: «Евреи из-за маленького роста и узкой грудной клетки представляют физическую угрозу для Нью-Йорка, так как с момента начала массовой еврейской иммиграции здесь резко возросло число случаев заболевания туберкулезом»[68]. По мнению П. Холла, евреи бежали не от реальной, а от гипотетической опасности религиозных преследований, они привезли с собой потогонную систему организации труда, способствовали росту пауперизма и распространению инфекционных заболеваний, а также создали проблему трущоб в крупных портовых городах[69]. Таким образом, движение нейтивизма обрело антисемитскую направленность. Однако степень враждебности нейтивистов по отношению к католикам, китайцам и ко всем «новым» иммигрантам в целом превышала степень неприятия евреев.

Противоречивую оценку еврейской иммиграции дал в своей работе Г. Фэачайлд. Он обращал внимание на положительные черты переселенцев и в то же время ставил им в вину нежелание заниматься сельскохозяйственным трудом, создание экономической конкуренции американским рабочим, рост радикализма и детской преступности, укрепление потогонной системы, но главное – стремление изолировать себя и свой мир от американского окружения[70]. Столь же неоднозначной была характеристика, данная Э. Россом. Среди достоинств евреев-иммигрантов он называл интеллектуализм, целеустремленность, социальную мобильность, владение различными профессиями, необыкновенную тягу к знаниям еврейской молодежи. Среди недостатков главный, по его мнению, заключался в снижении уровня стандартов в любом деле, которым решил заняться еврей, будь он коммерсант, адвокат или врач. Евреи – люди крайностей, делал вывод Росс, они лучшие из лучших и худшие из худших. Перспективы ассимиляции представлялись американскому социологу сомнительными: если это произойдет, то процесс будет внешним и поверхностным[71].

Об аргументах в защиту российско-еврейской эмиграции можно судить по статьям И. Брудно в «World’s Work» и Б. Хендрика в «McClure’s». Оба писали о русских евреях как об изгнанниках, а не как об эмигрантах в подлинном смысле этого слова. Осуждая предубеждения против них американцев, Брудно констатировал, что хитрость, коварство и склонность к обману присущи представителям разных национальностей. Еврейские иммигранты между тем не становятся обузой для общества, так как заботу о них берут на себя американские единоверцы. Да, эти люди селятся в гетто, но ведь здесь находятся синагоги, еврейские школы, магазины кошерной пищи, выходят газеты на идише, которые позволяют компенсировать информационный вакуум, существующий из-за незнания английского языка, здесь живут те, кто их не осудит. Гладковыбритые американцы, иронизировали авторы, могут, конечно, презрительно смотреть на этих иммигрантов с неряшливыми бородами и еврейскими лицами, называя их «нежелательными». Но факты говорят сами за себя. Уже через несколько лет русские евреи выглядят наполовину по-американски, открывают собственное дело, быстро продвигаются по социальной лестнице, становятся истинными патриотами приютившей их страны (пример тому, недавние события Испано-американской войны). Последнее их качество выделяет еврейскую эмиграцию из «нового» миграционного потока, так как русские евреи раз и навсегда порывают со своей старой Родиной[72] и становятся патриотами американской республики, предоставившей им право на жизнь, свободу, образование, создание организаций, выбор профессии. Они переезжают за океан семьями, стремятся к ассимиляции, о чем свидетельствуют смена имен и изучение английского языка, и американизируются быстрее остальных “новых” иммигрантов. Второе поколение никогда не остается в гетто, да и первое находится там до тех пор, пока не встанет на ноги. Их дети являются лучшими учениками и студентами в школах и колледжах. Этим людям присущи разнообразные таланты, они достигают успехов на разных поприщах и становятся не только удачливыми бизнесменами, но и учеными, музыкантами, художниками. Такие иммигранты никогда не разочаруют страну, гарантировавшую им свободу и равенство, делали вывод Брудно и Хендрик[73]. Подобные аргументы в различных вариациях повторялись в статьях других авторов, в рассказах о жизни гетто и «эмигрантских историях», которыми изобиловали журналы[74].

Все доводы в защиту «новой» иммиграции в целом и российско-еврейской в частности были обобщены лидерами американской еврейской общины Дж. Шиффом, Л. Маршаллом, С. Сулзбергером, С. Уолфом, А. Элкусом, Г. Гольдфоглем во время слушаний в конгрессе по вопросу о введении теста на грамотность. Евреи были самой грамотной этнической группой «новой» иммиграционной волны, но при этом оставался неясным вопрос, будут ли иврит или идиш признаны в качестве «литературного языка». Дж. Шифф и представители Американского еврейского комитета, прежде всего его президент Л. Маршалл, заявили о невозможности лишить иммигрантов права на въезд в страну только за то, что на Родине у них отсутствовало право на образование. По их мнению, ограничения в любом случае не могут распространяться на иммигрантов по религиозным мотивам. Сулзбергер, кроме того, выступил с развернутой критикой основных положений книги П. Холла «Иммиграция», указав на содержавшиеся в ней многочисленные неточности и искажения. Механизмом решения возникшей проблемы, с точки зрения адвокатов «новой» иммиграции, должен был стать не ценз грамотности, введение которого означало отказ от американских традиций и выполнения особой миссии, а перераспределение населения из крупных городов восточного побережья на Запад при содействии правительства, железнодорожных компаний и частных организаций[75].

Э. Росс констатировал, что широкая кампания в газетах и журналах, а также мощная оппозиция еврейской общины разрушили все доводы в пользу введения теста на грамотность[76]. Вопрос о судьбе иммигрантов стал в тот период предметом острой литературно-публицистической и общественной борьбы в США. Однако пока правительство и общество оказались не готовы захлопнуть «золотую дверь» Эммы Лазарус.

Подводя итоги, следует обратить внимание на следующие моменты.

Российско-еврейская эмиграция конца XIX – начала XX в. существенно обогатила восприятие американским обществом «новой» иммиграции в целом. Наплыв эмигрантов из Восточной Европы обострял проблему национальной идентификации в США, что предполагало четкое различение «своего» и «чужого» в массовом сознании. Но если у противников иммиграции данное противопоставление доводилось до отрицания «другого», то у сторонников смягчалось до его «приручения».

Русско-еврейские эмигранты как носители образа покинутой ими страны оказались источником мощного отрицательного эмоционального заряда. Память о прошлой жизни, опыт ассимиляции, а также противоречия, возникавшие между представителями различных «волн» еврейской иммиграции, привели к преобладанию темных красок в палитре представлений о заокеанской империи. Это усиливало негативную составляющую противоречивого образа России, формировавшегося в тот период в сознании американцев, и способствовало возникновению устойчивых «русских» стереотипов. Без учета указанного фактора сложно объяснить успех последующего движения за денонсацию Русско-американского торгового договора 1832 г.

Под влиянием еврейской эмиграции из России наметилось изменение позиции официального Вашингтона в «еврейском вопросе», следствием чего стало ухудшение межгосударственных отношений.

Наплыв «новых» еврейских иммигрантов, кроме того, подвигнул «старую» еврейскую общину США оказать давление на органы законодательной и исполнительной власти. Всплеск антисемитизма в американском обществе, деятельность нейтивистов, а также изменения, происходившие в составе «нового» переселенческого потока, вырабатывали у американских евреев чувство общности судеб с восточноевропейскими единоверцами, что стимулировало движение за либеральное законодательство и усиливало оппозицию рестрикционистам на рубеже XIX–XX вв.