Истоки внешнеполитической философии Вудро Вильсона

В.В. Романов

Взгляды 28-го президента США Томаса Вудро Вильсона (1856–1924) на внешнюю политику с полным основанием можно отнести к категории «вечных» тем мировой истории, и не только потому, что период его пребывания в Белом доме (1913–1921) совпал с событиями, которые надолго определили развитие цивилизации. Подходы президента к решению сложнейших проблем своего времени оказались значительнее, чем простой американский «ответ» на первую мировую войну и революции. По оценке Генри Киссинджера, вильсоновские взгляды, оставаясь «трюизмами» в рамках американского внешнеполитического мышления, тем не менее означали и для Европы, и для мира в целом «революционный разрыв с прошлым»[1]. Вильсону удалось предугадать многие перспективы развития современных международных отношений и разработать первую комплексную программу «глобальной перестройки», основанную на принципах либерального интернационализма. Не случайно ряд историков называет ХХ век «вильсоновским» столетием[2].

В предложениях, выдвинутых Вильсоном, было много новых и действительно «революционных» идей, в том числе пересмотр традиционной американской концепции изоляционизма и призыв к нации возглавить новый демократический мир, отказ от принципа «баланса сил» и борьба за создание первой международной организации, защищающей коллективную безопасность, провозглашение права каждой нации на самоопределение и отстаивание первостепенной значимости моральных факторов во внешней политике. Даже простое перечисление наиболее важных положений внешнеполитического наследия Вильсона свидетельствует о том, что многие его проекты в полной мере так и остались нереализованными даже к началу XXI в. Все это определяет актуальность обращения к теории и практике вильсонизма.

Разные аспекты обозначенной проблемы неоднократно обсуждались в многочисленных исследованиях, подготовленных как отечественными, так и зарубежными учеными. Однако каждому историческому периоду присущ особый «поворот» в вильсоноведении, поэтому поток работ в этом направлении не прекращается. Для российской науки чрезвычайно важно окончательно отказаться от классового подхода в оценках внешней политики Вильсона[3].

В настоящей статье внимание будет уделено лишь одному сюжету: анализу истоков внешнеполитических взглядов Вильсона. Их формирование началось в юные годы Томми (так звали его близкие) и закончилось президентской кампанией 1912 г., которую вел уже известный и авторитетный общественный деятель и политик.

Общепризнано, что до избрания его президентом мировая политика мало интересовала Вильсона. Накануне вступления в Белый дом он заметил: «Станет иронией судьбы, если моей администрации придется иметь дело главным образом с внешней политикой»[4]. Поэтому говорить о каких-либо цельных внешнеполитических концепциях Вильсона в допрезидентский период, конечно же, нельзя. В его подходах к тем или иным международным вопросам прослеживается, по точной оценке датского историка Нильса Торсена, «скорее направление мысли, чем законченные формулировки»[5]. Однако выяснение этой направленности представляется чрезвычайно важным. Трудно поверить, что Вильсон, став президентом США в 56 лет, приступил к формированию своей внешнеполитической программы с «чистого листа». Долгое время он занимался историко-правовыми, политическими исследованиями и, естественно, не мог полностью игнорировать международную обстановку. Первые размышления Вильсона о месте Соединенных Штатов в мире во многом заложили основы его внешнеполитической философии. На наш взгляд, именно эти базовые принципы позднее будут трансформированы в конкретные действия администрации США под его руководством. Главная цель статьи – выявление социокультурного «субстрата» и ценностных ориентаций, на которых формировались внешнеполитические представления Вильсона.

При всем обилии «вильсонианы» указанная проблема может быть названа малоисследованной. Фактически она была предметом лишь одной монографии американского историка Харли Ноттера, изданной еще в 1937 г.[6] В биографических работах, посвященных допрезидентскому периоду жизни Вильсона, эта тема затрагивается лишь в самом общем плане[7].

В зарубежной и отечественной историографии вопрос истоков и характера внешнеполитической мысли Вильсона зачастую трактуется с противоположных точек зрения. Пожалуй, самое существенное различие – это методологические подходы исследователей к личности самого Вильсона. В связи с этим прежде всего следует выделить известные работы, выполненные на основе психоанализа (З. Фрейд и У. Буллит, А. Джордж и Дж. Джордж). Наверное, ни один другой политик не заслужил такого внимания приверженцев этого направления, как Вильсон. Они полагали, что мышление Вильсона и его деятельность на посту президента США напрямую связаны с особенностями его психики – с глубокой религиозностью, отчужденностью от реального мира, с бессознательным отождествлением себя с Христом. «Человек, столь буквально принимающий на веру религиозные иллюзии и столь убежденный в особой личной связи со Всемогущим, – подчеркивал З. Фрейд, – не способен строить отношения с обычными смертными». Истоки большинства внешнеполитических представлений Вильсона авторы указанных работ находят в эмоциональной атмосфере его детства. Поэтому отношение Вильсона к главным субъектам мировой политики они связывают с его амбивалентным отношением к матери, отцу и младшему брату. По оценке психоисториков, Америка у Вильсона ассоциировалась с матерью, Англия – с отцом, Германия – объект некой ревности и ненависти – с младшим братом. По их мнению, Вильсон – «великая трагическая фигура», его качества человека и политика не соотносились с величием той задачи, которую он взвалил на свои плечи. Именно это и предопределило крах всей его политики[8]. Неоднозначность выводов психоаналитиков вызвала негативную реакцию у многих историков и стала предметом серьезных дискуссий[9]. Тем не менее работы, выполненные в духе психологической биографии, вскрывают важный личностный пласт, который не мог не оказать определенное влияние на формирование особенностей вильсоновского мышления.

Подавляющее большинство ученых, изучавших формирование внешнеполитической программы Вильсона, обращалось к историческим условиям, в которых вызревали его концепции. Однако и в данном случае приходится констатировать большой разброс мнений относительно сущности вильсонизма.

Сторонники школы «политического идеализма» обращают особое внимание на присутствие в вильсоновской внешнеполитической мысли «высоких моральных принципов», коренящихся в самой природе американского общества. Рэй Бейкер, один из первых биографов В. Вильсона, считал его убежденным пацифистом, а сложившуюся на убеждениях 28-го президента дипломатию ограничивал исключительно двумя задачами – достижение мира и распространение демократии. Харли Ноттер к числу доминирующих принципов внешней политики США в 1913–1921 гг. относит вильсоновский морализм, его «веру в способность народа к самоуправлению, в право на это самоуправление» и концепцию «американской миссии». Все эти базовые положения, по мнению историка, были сформулированы Вильсоном еще до прихода в Белый дом и основывались на исторических и политико-правовых исследованиях, концепции прогресса и социально-религиозной философии будущего президента США[10].

Уильям Даймонд был первым, кто попытался выявить экономические составляющие внешнеполитической мысли Вильсона. По его мнению, триумф индустриального капитализма 70–80-х годов XIX в. определил интеллектуальные искания Вильсона «между Сциллой социализма и Харибдой плутократии». Искания привели Вильсона к выводу о необходимости обновления веры в добросовестность индивида, в нравственные начала и социальную ответственность бизнеса. Вильсоновские внешнеполитические идеи, по мнению Даймонда, нельзя отделять от его концепции реформирования американской экономики. Историк считает, что Вильсон всегда связывал цели внешней политики страны с экономическими интересами нации. При этом в допрезидентский период Вильсон, как и большинство его сограждан, разделял идею «долларовой дипломатии». Вместе с тем, по оценке Даймонда, Вильсон никогда не руководствовался исключительно своекорыстными интересами США. Распространение экономического влияния он всегда увязывал с необходимостью распространения демократических идей и институтов[11].

Многие исследователи сопоставляют истоки вильсоновской внешнеполитической мысли с важнейшими политическими традициями США, прежде всего с идеями либерализма[12]. Артур Шлезингер, кроме того, указывает на обусловленность внешнеполитической активности США в первые десятилетия ХХ в. внутренними прогрессистскими реформами. По его образному выражению, Теодор Рузвельт и Вудро Вильсон «заклинали американский народ демократизировать политические и экономические институты внутри страны, а затем сделать и весь огромный внешний мир безопасным для демократии»[13]. Ричард Хофстедтер считает, что путь Вильсона к определению своих политических приоритетов был «скорее параллельным, чем тождественным основному курсу развития Америки». Именно поэтому Хофстедтер называет 28-го президента США «консерватором в роли либерала», «британским либералом в прогрессивной Америке», внешнеполитическая программа которого в итоге оказалась неудачной попыткой «на языке демократии, мира и самоопределения сохранить государственную систему конкуренции XIX в., не устраняя признанного источника соперничества и вражды»[14].

Самый авторитетный американский вильсоновед, Артур Линк, указывая на определенную противоречивость политической философии Вильсона, проследил эволюцию его взглядов – от консервативных в академические годы до прогрессивных в период губернаторства и президентства. А. Линк полагает, что Вильсон никогда не был интеллектуалом в обычном понимании этого слова. Особенностью принстонского профессора Линк называет «ограниченные интересы и узкий круг чтения». В итоге в ряде вопросов Вильсон оставался просто несведущим, а его мышление было «скорее прагматичным, чем философским». Внешнеполитические концепции Вильсона Линк связывает с традиционными американскими принципами, основанными на религиозных догматах и вере в универсальность демократии как наиболее гуманной формы правления, а также на вере в миссианское предназначение Америки главным образом по части морального лидерства в мире. По мнению Линка, в своей программе Вильсон учитывал экономические реалии своего времени, в частности, призывал развивать международную торговлю, ратовал за снижение таможенных тарифов, за ликвидацию монополий и «особых интересов», что объективно способствовало построению «реформаторского социально-ответственного капитализма». Оценивая внешнеполитические взгляды зрелого Вильсона, Линк отмечает наличие в них идеализма и реализма. К числу наиболее оригинальных идей, определивших сущность вильсонизма, Линк относит концепцию президентского лидерства во внешнеполитической сфере, к разработке которой Вильсон обратился уже в своих первых научных трудах[15].

Детализация многих выводов Артура Линка нашла отражение в книгах, изданных в США в 70–90-е годы в качестве приложений к «Бумагам Вудро Вильсона». Так, например, Джон Малдер подробно рассматривает влияние религиозных убеждений Вильсона на его политические взгляды. По оценке исследователя, с самого раннего детства Вильсон воспринимал мир и определял свое место в нем прежде всего через «пресвитерианские традиции шотландских ковенанторов»[16]. Нильс Торсен связывает формирование основополагающих принципов политической мысли Вильсона с исторической обстановкой, сложившейся в США к 70-м годам XIX в. Решающее значение, по его мнению, имело влияние Гражданской войны, необходимость преодоления антиэлитарных традиций США и возрождения идеи национального лидерства. Внешнеполитические построения Вильсона, сложившиеся под влиянием испано-американской войны, Торсен анализирует главным образом на примере его размышлений о сущности патриотизма[17].

Несколько другую оценку истокам и сущности внешнеполитических взглядов Вильсона дает известный американский историк Уильям Уильямс и его последователи. В центре их внимания оказалась степень влияния на дипломатию США социально-экономических факторов. Уильямс, например, все важнейшие политические акции США на мировой арене в XX в. связал с провозглашением доктрины «открытых дверей» и экспансией. Вильсон, по мнению Уильямса, был не только бесспорным продолжателем этой американской традиции, но и попытался словесно облагородить цели внешней политики страны, заложив основы так называемого морального империализма, который предполагал и удовлетворение эгоистических интересов американского империализма и распространение американских «демократических ценностей»[18].

Поддерживая указанную точку зрения, Гордон Левин полагает, что Вильсон стремился разработать программу создания «стабильного мирового порядка либерально-капиталистического интернационализма» ради спасения мира как от правой угрозы, так и от революции слева. Национальные интересы США в вильсоновских представлениях, по мнению историка, полностью соответствовали либеральной идеологии. Г. Левин подчеркивает, что Вильсон был одновременно националистом, интернационалистом и сторонником усиления идеологической и экономической экспансии США, при этом он свято верил в исключительность американского либерализма. Идеи Вильсона Левин квалифицирует как ответ на империализм и милитаризм старой Европы. Исключительность американского либерализма Вильсон обосновывал выводом о полном триумфе либерально-капиталистических ценностей в США. Он никогда не сомневался, что эти ценности будут распространены на весь мир[19].

Ллойд Гарднер, продолжая размышления в этом направлении, подчеркивает, что вильсоновские взгляды на экспансию не отличались новизной, они были характерны для многих «либеральных империалистов» Америки и Англии. В своей обстоятельной книге историк проследил взаимосвязь внешней экспансии и политики реформ внутри страны, отметив, что Вильсон всегда дополнял экспансионистские, коммерческие цели концепцией распространения и защиты демократии в мире[20].

С критикой подходов Вильсона к внешней политике США еще в 50-е годы выступили американские историки, разделяющие теорию «реально-политического» подхода к международным делам. Так, например, в работах Ганса Моргентау имя Вильсона ассоциируется с «моралистическим периодом» в истории внешней политики Соединенных Штатов, во время которого американская дипломатия действовала якобы только на основе моральных абстракций, полностью оторванных от национальных интересов страны[21]. Джордж Кеннан, развивая этот тезис, утверждает, что такие моралистические подходы стали источником различных утопических, неплодотворных проектов во внешней политике администрации Вильсона. Важнейшие доктрины президента он связывает со стремлением применять в международной практике методы американской демократии и с чувством «стеснения и даже стыдливости за нашу роль великой нации», из которых проистекало несколько преувеличенное внимание к новым и малым нациям, желание стать их другом, разделить с ними их долю[22]. В последние годы один из сторонников «политического реализма», Генри Киссинджер, несколько по-новому расставил акценты в оценке вильсоновского наследия. По его мнению, ряд «наиболее утонченных свершений дипломатии XX века» (план Маршалла, ООН и др.) уходят корнями именно в идеализм Вудро Вильсона. Провозглашенные им цели, считает Киссинджер, «будут достигаться в процессе пути, которому нет конца». Поэтому американской внешней политике необходимо вобрать в себя элементы «вильсонизма», так как она не может быть успешной без опоры «на какое-то количество моральных принципов». Однако Киссинджер опасается, что «абстрактный вильсонизм» может погрузить Америку в период злоупотребления внешней политикой[23].

Различные оценки внешнеполитической мысли Вильсона показывают, что каждое историографическое направление, как правило, берет в качестве отправной точки один из факторов, оказавших, по мнению исследователей, решающее влияние на формирование программных установок американской дипломатии тех лет. В их числе и психические особенности, уходящие корнями в детские годы президента, и его «высокоморальные» убеждения, и социально-экономическая ситуация, и полное непонимание им «национальных интересов» страны. Наверное, все это имело место. Но Вильсон, по справедливой оценке российского историка З.М. Гершова, был очень сложной политической фигурой, «писать его одной краской – значит не только упростить задачу, но и впасть в заблуждение»[24]. Поэтому попытаемся подойти к вопросу формирования его внешнеполитической философии с точки зрения многофакторного анализа. Главной источниковой базой для этого станет недавно завершенная в Принстонском университете публикация «Бумаг Вудро Вильсона».

Очевидно, что мировоззрение будущего президента США складывалось в определенной исторической и социокультурной обстановке. По многим параметрам его можно считать даже типичным представителем поколения Америки, сформировавшегося после Гражданской войны. В день своего 33-летия Вильсон отметил в дневнике: «Почему бы не описать современную эпоху через меня, мою политическую биографию?»[25]

Вехи жизненного пути Томаса Вудро Вильсона, приведшие его в Белый дом, известны[26]. Он родился 28 декабря 1856 г. в г. Стэнтоне, штат Виргиния. Первым и во многом определяющий фактор формирования его взглядов, безусловно, – семья. До 12 лет Томми (по разным причинам) не посещал никакой школы. Его отец Джозеф Раглес был пресвитерианским священником, мать Жанет Вудро – дочерью пресвитерианского священника. По образной оценке Хофстедтера, «дух кальвинизма горел в них ярко и неугасимо». Поэтому Томми начал воспринимать окружающий мир прежде всего через религиозные постулаты, ставшие основой его «христианской философии»[27]. Не случайно уже в конце политической карьеры (в 1919 г.) он признался в личной беседе своему врачу К. Грейсону: «Если бы я не был христианином, я, наверное, сошел бы с ума»[28].

Мировоззрение Вильсона определялось кальвинистской доктриной об «абсолютном предопределении». Вера в Бога ассоциировалась у него с идеей высшей и беспрекословной власти, которая управляет миром и заботится о людях. В одном из своих эссе на религиозную тему он заметил, что каждый поступок человека должен оцениваться через призму служения «либо Богу, либо дьяволу»[29]. Идея богоизбранности занимала Вильсона всегда: он считал, что Бог реализует свои цели и замыслы через конкретных людей[30]. Отсюда направленность внешнеполитических взглядов Вильсона. Первостепенное значение в данном случае придавалось «служению и вере в Божественное провидение». Многие историки указывают, что «американскую миссию» в мире Вильсон понимал как служение, будучи убежден, что американцы – «богоизбранный» народ, призванный «работать на человечество», способствуя «христианизации мира». Именно с такой установкой Вильсон пришел к руководству страной в 1913 г. Не случайно первые внешнеполитические шаги его администрации Линк назвал «миссионерской дипломатией». Правда, тот же Линк отметил, что, став политиком, Вильсон убедился в некоторой наивности своих представлений. Это, по мнению историка, способствовало его превращению из «миссионера» в «христианского реалиста». Тем не менее своих базовых принципов, в том числе принципов внешней политики, он никогда не менял. В частности, участие США в первой мировой войне квалифицировалось Вильсоном как помощь миру в борьбе с несправедливостью – следовало «сделать мир безопасным для демократии»[31].

Религия предопределила и контуры вильсоновской морали. Уже в своих ранних работах (например, в черновике книги «Современное демократическое государство») он трактует политику как «сферу морального действия». Бог, не являясь главой государства, остается высшей властью над каждым человеком, и поэтому «человек не может быть моральным, если он не морален в публичном поведении». Мораль, с точки зрения Вильсона, – это основа демократии, поскольку ее нельзя достичь, не руководствуясь такими важнейшими моральными принципами, как самоконтроль, самообразование, здравомыслие, мудрость и т.п. «Синтез принципов, – заключал он, – должен предшествовать синтезу формы и функций»[32].

Вместе с тем политику «как сферу морального действия» Вильсон связывал еще и с категорией «целесообразности»[33]. «Личная этика, – писал он в набросках к лекции, – является абсолютной, а социальная – утилитарной». Видимо, эти мысли навеяны идеями Берка, которого Вильсон называл апостолом «великого английского Евангелия – целесообразности». Следовательно, в морализме Вильсона можно выявить, как минимум, два аспекта. С одной стороны, это обязанность верующего человека, его ответственность перед Богом, с другой – важнейший принцип отношений между людьми, допускающий во имя справедливости действовать всеми доступными средствами. Не случайно Вильсон очень часто цитирует в своих лекциях Аристотеля, утверждавшего, что главный вопрос политики – это «как добиться максимально благоприятных условий для морального прогресса»[34]. Морализм как главный ценностный приоритет Вильсона фактически ляжет в основу его первых внешнеполитических решений на посту президента США. Так, например, определяя перспективы своей азиатской и латиноамериканской политики в 1913 г., он искренне заявит о приверженности принципам взаимного равенства и уважения, а главное – об отказе от достижений материальной выгоды. Однако это «стремление приносить добро, оказывать бескорыстную услугу» часто вело к вмешательству во внутренние дела других стран, поскольку Вильсон был уверен, что лучше, чем сами народы этих стран, знает, что им нужно и как им достичь благополучия[35].

Таким образом, религия и мораль были для Вильсона важнейшими философскими категориями, с их помощью он обосновывал правильность избранных им решений. Религия сформировала характер будущего президента, всегда отличавшегося склонностью к пуританскому морализаторству. В свою очередь, протестантская этика «санкционировала» его постоянную активность и политические амбиции. Но не только религия сформировала характер Вильсона. Существенную роль сыграла и его ирландско-шотландская «кровь», которой он очень гордился. Своих предков он как-то назвал «беспокойными шотландцами», которые всегда были готовы бороться за то, во что они верили. В частности, политикой они занимались так же серьезно, как и религией[36].

Конечно, рождение будущего президента США в южном штате Виргиния – историческая случайность, однако, по точной оценке Линка, он был типичным джентльменом-южанином, «слишком гордым, чтобы воевать» или реагировать на мнения окружающих, если они расходились с его собственными представлениями[37]. С традиционных для своего круга позиций оценивал Вильсон, например, расовую проблему. Разделяя идеи патернализма, он считал, что белые несут ответственность за судьбы негров, но при этом часто высказывался против предоставления им гражданских и политических прав, а в личных заметках называл негров «низшей расой»[38]. Вильсон никогда не преодолел этих предубеждений. Например, на Парижской мирной конференции 1919 г. он выступил против предложения Японии включить в Устав Лиги Наций положение о равенстве рас.

Отец Вильсона в годы Гражданской войны был стойким приверженцем Конфедерации. Однако Томас Вудро, повзрослев, считал себя «федералистом», свободным от каких-либо провинциальных предрассудков. «Я никому не уступлю любви к Югу, – отметит он в одной из своих ранних статей, – но именно поэтому… [я] радуюсь поражению Конфедерации»[39]. На основании этих высказываний Линк справедливо называет Вильсона «гамильтонианцем по политической и экономической философии»[40].

Первой серьезной внешнеполитической проблемой, с которой столкнулся Вильсон, стала «свободная торговля». В этом вопросе он всегда занимал совершенно определенные либерально-интернационалистические позиции. Неоднократно выступая за снижение тарифных ставок, он еще в 1880 г. отметил, что именно торговля является «великой нянькой либеральных идей». Поэтому, думая в масштабах всего мира, нельзя симпатизировать каким-либо ограничениям в контактах с соседями[41].

Итак, основы мировоззрения Вильсона, безусловно, были заложены еще в семье. Воспитание, религия, мораль, «родовые черты» и даже место рождения всегда определяли «направленность» его внешнеполитической философии.

Дальнейшее формирование взглядов Вильсона проходило в период его обучения в различных учебных заведениях – в колледже Дэвидсона, Принстонском колледже, Виргинском университете и аспирантуре университета Джонса Гопкинса. Эти годы можно назвать периодом его «политического образования».

Уже в Принстоне будущий президент США продемонстрировал огромную тягу к изучению политики. По свидетельству одного из его друзей, Роберта Бриджесса, Вильсон уже тогда поставил перед собой совершенно определенные цели. Если его товарищи предпочитали говорить о Купере или Майн Риде, то он – о Берке или Беджготе[42]. В Принстоне Вильсон подключился к активной работе дискуссионного клуба. Темы обсуждений, по которым выступал Вильсон, демонстрируют его интерес к мировой политике и политикам. Среди них – Бисмарк, Третья республика во Франции, британская имперская политика и т.п.[43] В деятельности зарубежных политиков он пытался найти черты, определяющие «идеального государственного деятеля». Например, Бисмарка Вильсон оценивал как человека независимых убеждений, понимавшего нужды сограждан, уникально сочетавшего моральную силу духа Кромвеля и политическую проницательность Ришелье, всесторонний интеллект Берка и дипломатические способности Талейрана. Дипломатию Бисмарка Вильсон назвал политикой «без хитростей и тонкостей»[44].

Наибольшую известность получила статья молодого принстонского студента «Кабинетное правительство в Соединенных Штатах», опубликованная в августе 1879 г. во влиятельном журнале «International Review». В ней, а также в неопубликованной статье о самоуправлении во Франции Вильсон попытался высказать свое мнение по актуальной проблеме «Позолоченного века», а именно, как избиратели могут выбрать достойных людей на роль лидеров страны. Самой резкой критике он подверг структуру государственных органов в США, при которой вся власть фактически сосредоточена в Конгрессе, а роль президента умаляется. Серьезная деградация, по его мнению, наметилась и в политических партиях: «…нет лидеров – нет принципов, нет принципов – нет партий»[45].

Во время учебы Вильсон получил и первые систематические знания по внешнеполитическим проблемам. В частности, в Виргинском университете он слушал лекции профессора Соутелла по международному праву. Тогда же в личной библиотеке Вильсона появляются редкие по тому времени для Америки книги по истории международных отношений[46]. В письме к своему другу Ричарду Дэбни в 1883 г. он отметил, что история и политическая наука его любимые предметы, «если было бы можно, я бы отдавал им все свободное время»[47].

В аспирантуре университета Джонса Гопкинса изучение внешней политики продолжилось. Только в первом семестре более половины прослушанных им курсов были непосредственно связаны с историей международных отношений, международным правом, политической историей США и европейских стран. На семинарах в университете обсуждались многие вопросы современной мировой политики[48]. И это понятно, значительное число лекций и семинаров вел известнейший американский историк Герберт Адамс, сторонник и активный пропагандист идей социал-дарвинизма. Эту популярную тогда теорию разделял и профессор Моррис, преподававший в университете философию. По точной оценке Хофстедтера, в те годы в США «никто не мог утвердиться в какой-либо из сфер интеллектуальной жизни, не будучи последователем Спенсера»[49]. Многие методологические аспекты социал-дарвинизма окажут в дальнейшем огромное влияние на внешнеполитические взгляды Вильсона. Например, он будет трактовать понятие «политические институты» как развивающийся «социальный организм», будет разделять идею о «передовых» и «отсталых» нациях и т.д.[50]

Важнейшим результатом пребывания Вильсона в университете Джонса Гопкинса стала книга «Конгрессиональное правление» (1885). В ней нашел свое детальное подтверждение его вывод об американской системе правления, которая не что иное, как «система верховенства Конгресса». Законодательная власть, по мнению Вильсона, заражена стремлением к захвату чужих полномочий, в итоге «президенты явно помельчали». Кратко касаясь внешнеполитических аспектов функционирования политических институтов США, Вильсон отметил, что предоставление Сенату больших полномочий в международных делах чревато разного рода осложнениями, напомнив, как Сенат фактически свел на нет дипломатические успехи администрации президента Гранта[51]. Продолжая отстаивать свою точку зрения уже после выхода книги, Вильсон в письме к редактору «Bradstreet’s» проанализировал процесс заключения американо-мексиканского (1883) и американо-никарагуанского (1884) договоров. И на этом примере он пытался показать, как неоправданно Сенат ограничивал инициативы президента и его администрации. В результате у мексиканской и никарагуанской стороны создалось впечатление, что они ведут переговоры не с президентом и государственным секретарем, олицетворяющими государственную власть США, а всего лишь с «титулованными особами»[52].

Изложенные в книге Вильсона взгляды на разные аспекты внешней политики заинтересовали специалистов. Один из рецензентов отметил, что главные тезисы автора убедительнее всего подтверждаются практикой функционирования внешнеполитического механизма США[53]. (В связи с этим, может быть, не совсем случаен тот факт, что Вильсон дважды пытался устроиться на работу именно в государственный департамент США[54].)

Став после окончания аспирантуры преподавателем, Вильсон не прекратил своего политического образования. В женском колледже Брин-Мор, а позднее и в Уэслианском университете он вел весьма разнообразные курсы – историю от античности до нового времени, право и политологию. Все это, естественно, требовало от молодого профессора серьезной подготовки, штудирования многочисленной литературы, американской и зарубежной[55]. Продолжал он в этот период и свою научно-исследовательскую работу, о чем, в частности, свидетельствуют наброски книги «Философия политики». Вильсон внимательно следил и за развитием международных событий, комментируя, например, политическую ситуацию в Великобритании, принятие конституции в Японии[56].

Изучение мировых политических традиций привело Вильсона к важным выводам: во-первых, что «правильно организованная демократия – лучшая форма правления»; во-вторых, что распространение демократических форм правления сулит перспективу объединения государств в международную организацию. В качестве образца он предлагает не только Соединенные Штаты XVIII в., но и Британскую империю 80-х годов XIX в., где обозначились конфедеративные тенденции. При этом Вильсон указал на важнейший и обязательный принцип возможного объединения государств – сохранение «почетного равенства и почетной субординации»[57].

В 1889 г. Вильсон издал свой фундаментальный труд о государстве, лейтмотив которого определяют социал-дарвинистские идеи, в частности такая: «Учреждения, как мораль и все другие нормы жизни и поведения, обязаны своим появлением медленной и почти незаметной эволюции». Несколько позже, в рецензии на книгу Брайса об американском государстве, Вильсон подчеркнул, что демократия – это «стадия развития», она не создается по прихоти, «она медленно строится». Очень кратко в своей книге о государстве Вильсон осветил ряд внешнеполитических аспектов, в том числе структуру дипломатических ведомств отдельных стран. Интересная характеристика дана им международному праву. Вильсон квалифицирует его как промежуточное «между сферой господства нравственного закона и позитивного права», поскольку оно не обладает принудительной санкцией. При этом он отметил, что число признанных международным правом принципов постепенно увеличивается по причине частых конфликтов европейских держав, которые они пытаются улаживать с помощью международных конгрессов (Венского, Парижского, Берлинского)[58].

Очевидно, что приобщение Вильсона к внешнеполитическим проблемам предполагало в числе прочего и историческое познание. Показательна в связи с этим его дружба с Фредериком Тернером, начавшаяся еще в университете Джонса Гопкинса. Дальнейшая переписка между ними позволяет сделать вывод о том, что многие положения теории «подвижной границы» Ф. Тернера сложились не без влияния Вильсона. Например, в одном из писем 1889 г. Вильсон вспоминал, что им обоим во времена аспирантуры была близка идея относительно огромной роли Запада в истории США. О вкладе Вильсона в осмысление основополагающих принципов своей теории впоследствии не раз говорил сам Тернер[59]. Теория «подвижной границы» в дальнейшем станет для Вильсона базовым принципом при объяснении американской экспансии как на континенте, так и в других регионах. В частности, в ряде своих исторических работ он неоднократно указывал, что американцы – «народ границы, и это определяющий факт нашей истории». Более того, экспансия способствует обретению американцами национального самосознания. «Экспансия, – читаем в книге Вильсона „Разделение и воссоединение”, – означает национализацию». Уже в 1896 г. он пришел к выводу, что внутренняя граница исчезла, достигнув Тихого океана, и поэтому перед страной открываются новые перспективы, которые Вильсон, видимо, связывал с началом экспансии за пределами Американского континента[60].

Исторические исследования Вильсона легли в основу его размышлений относительно особенностей американской цивилизации. Первоначально, как известно, он самым серьезным образом критиковал американскую форму правления. В ранней дневниковой записи, сделанной в день столетнего юбилея независимости США, Вильсон, например, отметил: «Насколько счастливее была бы теперь Америка, если бы … она сохранила английскую форму правления»[61]. Критика государственных институтов не исключала, однако, высоких оценок основ американской цивилизации. В эссе «Настоящий американский дух» (1892) Вильсон писал, что американский дух является «подлинно демократическим, это дух сотрудничества и одновременно независимости». «Принципы американизма» Вильсон связывал с англосаксонскими корнями, а важнейшие исторические задачи американцев как нации – не столько с обретением материального благополучия, сколько с решением более «идеальных» вопросов, в частности с распространением на весь континент свободного и стабильного правления[62]. Другими словами, логика размышлений Вильсона вполне закономерна для типичного толкования исторического предназначения Америки.

В итоге Вильсон пришел к необходимости существенного переосмысления традиционной для США внешнеполитической доктрины изоляционизма. В лекции «О демократии» (1891) он, например, констатировал: «Наше время немыслимо без интернациональных усилий… ни одна нация не может больше жить в отдельности»[63]. Расширение международных связей, отметил Вильсон в другой работе, – важнейший фактор, способствующий распространению гуманных ценностей в мире: христианства, либеральной политики, международного права и т.п. Развитие международной торговли и средств коммуникации (железные дороги, почта, телеграф, телефон), миграции, колонизация отдаленных от европейской цивилизации стран – все это пути, по которым эти ценности могут «доставляться»[64].

Определенный интерес для понимания вильсоновской концепции американизма представляют черновые наброски к его публичному выступлению в декабре 1900 г. в Уилмингтоне. Американскую историю Вильсон поделил на три периода: «век колонизации; век Войны за независимость: век формирования нации». Четвертый период, соответствующий XX в., он обозначил многоточием и знаком вопроса, видимо, предполагая возможное наступление «американского столетия». Подтверждение этому находим в газетной публикации текста данного выступления. В нем, в частности, выделены такие слова: «Мы ступили на мировую арену со времени испанской войны, открыв тем самым новое столетие». Несколько позже, в инаугурационной речи при вступлении в должность президента Принстона, Вильсон озвучил перспективу США более однозначно: «Перед нами – новая эра, в которой мы, очевидно, будем руководить миром». В 1906 г., продолжая разговор о роли Соединенных Штатов, Вильсон выразил надежду, что в новом столетии Америка займет подобающее ей место в «Конгрессе наций», сначала Азия, а затем и автократическая Европа «услышат нас … требующих разрешения на распространение американских идей, искусства и обычаев»[65].

Таким образом, академический период Вильсона — это время впитывания новых идей, которые во многом отражали сознание американских интеллектуалов. Будучи «сентиментальным приверженцем» американских правил поведения на международной арене, он, ратуя за отказ от изоляционизма, на деле руководствовался известной концепцией «предопределения судьбы». Кроме того, внешняя политика Вильсона не особенно интересовала, видимо, по причине ее второстепенности в иерархии политических проблем страны. Не случайно в 1893 г., характеризуя деятельность администрации президента Кливленда, Вильсон напишет: «К счастью, наши международные отношения в целом не очень сложные»[66].

Качественно новый по своему наполнению период в развитии внешнеполитической философии Вильсона обозначился в конце 90-х годов XIX в. Это был ответ прежде всего на разворачивающуюся американскую экспансию. Не совсем, видимо, прав Линк, утверждающий, что вильсоновский интерес к внешней политики – скорее реакция на изменения, происходившие во внешнеполитическом механизме, чем на сам процесс[67]. Значительное внимание Вильсон в этот период уделял обдумыванию более глубинных вопросов и самых широких перспектив США в мировой политике.

Еще в студенческие годы, готовясь к дебатам по доктрине президента Монро, Вильсон указывал на возможность ее исторической эволюции. В 1895 г. в связи с обострившимся спором о границе между Венесуэлой и Британской Гвианой администрация президента Кливленда, ссылаясь на доктрину Монро, попыталась выступить в роли арбитра. Вильсон по просьбе репортера «New York Times» подготовил ответы для интервью со своими комментариями по этому вопросу. Интервью не состоялось, но опубликованные архивные материалы позволяют говорить о его позиции. Прежде всего Вильсон напомнил, что происхождение доктрины Монро связано с возможной агрессией Священного союза. Поэтому главная проблема ее реализации – это убедиться в целесообразности непосредственного вмешательства США в дело защиты Южной Америки в случае агрессии со стороны какого-либо из европейских государств. При этом Вильсон подчеркнул, что такое вмешательство совсем необязательно, ибо оно может привести к войне. Наиболее нежелательной Вильсон считал перспективу войны с Англией («между двумя ветвями английской расы»)[68]. Однако через некоторое время в биографическом эссе о Кливленде позицию администрации США в период Венесуэльского кризиса Вильсон оценил иначе, а именно: Америка была обязана «выяснить, насколько справедливы права Венесуэлы, и противостоять любому вторжению на ее территорию». Действия администрации Вильсон назвал «дипломатическим триумфом США»[69].

В «Истории американского народа» (1902) дана почти классическая интерпретация доктрины Монро. Вильсон отмечает, что ее нельзя трактовать как желание США добиться протектората над Южной Америкой. Доктрину следует считать всего лишь стремлением «ближайшего друга оказать помощь этим странам в разрешении возможных противоречий с европейскими державами»[70].

Таким образом, из рассмотренных комментариев доктрины Монро ясно, что Вильсон не только одобрял важнейший принцип внешней политики США, но и полагал, что любые конфликты в Западном полушарии следует улаживать через арбитраж под американским контролем.

Наибольшее влияние на формирование внешнеполитических взглядов Вильсона оказала испано-американская война 1898 г. Он долгое время избегал каких-либо публичных высказываний по этому поводу. Правда, Вильсон был членом комитета по отбору вопросов для студенческих дебатов в Принстоне. 25 мая 1898 г. (т.е. сразу же после высадки в Маниле американских войск) комитет определил следующую тему дискуссии: целесообразны ли оккупация и управление Филиппинскими островами? Этот вопрос долгое время будет главным в спорах по поводу характера внешнеполитической доктрины США на рубеже XIX–XX вв. Естественно, эти дебаты не могли прояснить позиции самого Вильсона. Однако примерно тогда же одна из газет упомянула его имя среди тех, кто выступал против аннексии Филиппин. Да и сам Вильсон позднее признался: поначалу он считал, что вряд ли Америке нужны колонии в Азии и поэтому он в своей готовности не был уверен поддержать империализм. Тем не менее в 1903 г. в одном из публичных выступлений он уже открыто причислил себя к «империалистам», а в 1904 г. отказался от участия в антиимпериалистической лиге[71].

Один из важнейших документов, позволяющих реконструировать вильсоновскую точку зрения по самому существенному вопросу внешней политики США того периода, – рукопись его неопубликованной статьи «Что нам бы следовало делать?», относящаяся примерно к 1 августа 1898 г. В ней Вильсон констатировал, что Америка вступила в войну с Испанией не ради каких-либо завоеваний. По его мнению, она была результатом «импульса гуманного негодования». Война, писал Вильсон, «разогрела нашу кровь», заложив тем самым базу для «восстановления национального единства» на основе внешнеполитических акций. Одновременно он предостерегал от опасности превращения американцев в джингоистскую нацию. К особенностям международного положения конца XIX в. Вильсон отнес агрессивный характер современного ему мира и милитаристские настроения, царящие в ряде европейских стран. Таким образом он, безусловно, противопоставлял колониальную политику Старой Европы и американскую экспансию. Вильсон так комментировал вынесенный в название статьи вопрос: это не столько вопрос целесообразности американских действий, сколько «вопрос моральных обязательств». Показательно, что в конце рукописи Вильсон повторяет ее название, выделяя в качестве ключевого слово «следовало» – «What ought we to do?»[72].

Позднее именно тезис о моральной ответственности США за народы, оказавшиеся под американским контролем, станет для Вильсона главным в его оценке итогов испано-американской войны. В ряде публичных выступлений и статей 1899–1900 гг. на вопрос, что же делать теперь с Филиппинскими островами, он отвечает: необходимо распространить там «наши свободные [политические] институты». Однако предоставление Филиппинам и Пуэрто-Рико права на самоуправление должно быть самым серьезным образом подготовлено. Вильсон даже указывает примерный срок подготовки: филиппинцы смогут использовать американские формы правления через три-четыре поколения. Сначала они должны «научиться подчиняться закону, полюбить порядок и инстинктивно его соблюдать». А поскольку мы, американцы, уже давно всему этому научились, то именно нам придется быть опекунами филиппинцев[73].

Вильсон оценивал распространение американского контроля на новые территории и с точки зрения теории «подвижной границы». В статье «Демократия и эффективность» (1900) он писал, что Америка уже не может расширять свои границы на континенте, а «закон экспансии» требует новых земель. В «Истории американского народа» (1902) продвижение США на Восток Вильсон объяснял стремлением американского правительства путем завоевания азиатских рынков способствовать экономическому благосостоянию нации. Налицо типичное для Вильсона сочетание – апелляция к морали и национализм. Американские интересы он видел не столько в экономической экспансии, сколько в том, чтобы демонстрировать всему миру альтруизм США. Главной обязанностью американцев он считал сохранение «чистоты своих идеалов», демонстрацию эффективности демократии не только у себя дома, но и во всем мире. «Только сейчас, – заключал он, – мы осознали, в чем главный смысл наших отношений с остальным человечеством». Америка должна стать моральным примером для других стран и сыграть «главную роль… в трансформации Востока» по пути к демократии. Наша задача, подчеркнет Вильсон в «Истории американского народа» – «изменить лицо мира» в целях его дальнейшего прогресса. Очень важно, отметил он, выступая в 1902 г. в коммерческом клубе Чикаго, распространять на Восток (например, в Китай) вместе с западными товарами и западные идеи[74].

В конце 90-х годов XIX в. одной из самых любимых тем вильсоновских публичных выступлений стал патриотизм. Он признавался, что обращение к этой теме было обусловлено потребностью в самоидентификации. Называя патриотизм «обязанностью религиозного человека», Вильсон, естественно, опирался на свое кальвинистское мировоззрение. В частности, он говорил, что патриотизм не может быть пассивным, он должен быть напористым «высвобождением энергии, но без каких-либо эгоистичных мотивов». Противопоставляя внешнеполитические цели Америки и Европы, Вильсон подчеркивал: мы (американцы. – В.Р.), как «чистый воздух … в мировой политике», именно «англо-саксонский народ обязан изменить ситуацию в мире, будет стыдно, если он опустит руки»[75]. Как видим, размышления Вильсона о патриотизме позволили ему несколько с другой стороны подойти к определению уже знакомых нам внешнеполитических задач Соединенных Штатов.

Линк квалифицирует данную позицию Вильсона как попытку «рационализации американского империализма» и считает, что это всего лишь «извращенное и псевдорелигиозное выражение идеи “бремени белого человека”». Малдер добавляет, что «моральный империализм» Вильсона превращался в «политический империализм», как только он пытался объяснить американскую миссию некой ответственностью англосаксонской расы[76]. Видимо, с этими суждениями можно согласиться, поскольку в вильсоновском подходе перемешаны и традиции европейского (прежде всего английского) империализма, и расистские убеждения «южанина-джентльмена», и традиционное для Америки видение своей миссии, и патриотизм, и религия, и мораль, и вера в мировой прогресс демократии.

Вильсон оценивал последствия испано-американской войны в числе прочего через анализ изменений в системе функционирования государственного механизма США под влиянием этого события. Наиболее показательным можно считать предисловие Вильсона к 15-му изданию его книги «Конгрессиональное правление» (1900). Он писал, что «самое значительное и важное последствие этой войны – расширение властных полномочий президента». Это обстоятельство позволяет Вильсону сделать довольно принципиальный вывод: «Когда проблемы внешних сношений начинают играть значительную роль в политике государства, исполнительная власть должна брать на себя руководящие функции», быть «вдохновительницей международных инициатив, всецело контролировать их реализацию». В свою очередь, президент должен «руководить такой политикой»[77].

Одновременно Вильсон выступал и против позиции антиимпериалистов, которые высказывали серьезные опасения по поводу испано-американской войны, полагая, что она может подорвать основы государственности США. Например, беседуя в 1903 г., с журналистом Эдвардом Эллиотом, он попытался опровергнуть мнение германского правоведа Г. Елленика о том, что империализм обязательно ведет к усилению центральной власти и ограничению индивидуальных свобод в стране. Возражая, Вильсон привел в качестве аргумента пример Англии, в которой чрезвычайно популярны империалистические настроения, у власти сильное центральное правительство, а граждане обладают широким спектром личных свобод[78].

В дальнейшем внешнеполитические взгляды Вильсона эволюционировали уже в новых исторических условиях. Начиная с 1906 г. он самым серьезным образом стал думать о своих политических перспективах. Это обстоятельство, конечно же, отразилось на его позиции по многим вопросам. Конкретнее всего он высказывался о концепции президентской власти. Например, в курсе лекций, изданном под названием «Конституционное правительство» в 1908 г., он показывает характер изменений, которые произошли в последние годы в процессе функционирования конституционного принципа «сдержек и противовесов». Их суть он сводил к уже упомянутому выводу, согласно которому властные функции президента расширились благодаря революции во внешней политике, сделавшей США постоянным участником мировой политики[79]. Завершая эту мысль, в рукописи «Кредо», подготовленной в 1907 г. для руководства демократической партии, Вильсон делает однозначное заключение: расширение властных функций президента вполне закономерно, так как только он является единственным в правительстве «прямым представителем нации». Вполне обоснована точка зрения российского историка Аллы Поршаковой, назвавшей эти вильсоновские подходы «концепцией имперского президентства»[80].

В 1908 г. Вильсон в кратком плане к очередному выступлению указал на необходимость решения таких важнейших, по его мнению, международных проблем, как достижение взаимопонимания, создание союза англоговорящих народов, преодоление «главной опасности для Америки – изоляции и провинционализма». Призывая отказаться от изоляционизма, он не забывал о самоценности «американской миссии»: «Сейчас мы должны думать в рамках всего мира, а не только в границах Америки… Мы уже достигли уровня международной ответственности, которой не вправе пренебрегать». Америка – порождение «импульса интеллектуальной и духовной свободы», поэтому ее главная задача — расширить границы этой свободы[81].

Высказывался Вильсон и по поводу средств реализации указанных им внешнеполитических задач Америки. Например, в 1911 г. в публичном выступлении он ратовал за «войну с гуманными целями», которая принесла бы мир, войну против зла, войну, которая сделала бы нескончаемым процесс реформ. «Я не буду кричать “мир” … пока на земле есть грех и зло»[82].

Интересовали в этот период Вильсона и конкретные внешнеполитические проблемы США, в частности обострение русско-американских отношений в связи с еврейским вопросом. Вильсон писал 6 июня 1911 г. журналисту Г. Бернштейну: о своем неодобрении «дискриминационных мер российского правительства против граждан иной веры». Вильсон поддержал обсуждаемое тогда предложение о расторжении русско-американского торгового договора. Позднее, выступая на митинге протеста, он подчеркнул, что этими мерами российские власти ущемили не только интересы своих подданных, но и интересы американцев: «Они не евреи из Америки, они американские граждане»[83].

В целом же внешнеполитические проблемы оставались на периферии борьбы Вильсона за пост губернатора штата Нью-Джерси в 1910 г. и в период президентской кампании 1912 г. Однако согласимся с Линком, что уже в 1908 г. взгляды Вильсона претерпели заметную эволюцию – от консерватизма к прогрессизму[84]. Большинство его выступлений этого времени (в том числе касающихся проблем внешней политики) направлены против так называемых специальных интересов, под которыми он понимал интересы крупных корпораций.

Обойти в связи с этим вопрос о предназначении Америки (памятуя о мировоззренческих пристрастиях Вильсона) вряд ли было возможно. В одном из выступлений 1910 г. он заявил, что задача США не в том, чтобы править миром, прибегая к силе, и накапливать богатства, а в том, чтобы «думать о человечестве, сеять на земле разумное, доброе, вечное». «Америка, – заключает Вильсон, – рождена служить примером преданности идеям справедливости, основанным на откровениях Священного писания»[85].

Поначалу Вильсон хотел сделать хорошо знакомую ему проблему тарифов главной темой президентской кампании 1912 г. Но все его речи, затрагивающие вопросы внешней политики, сводились к упрекам, адресованным республиканцам, которые ради того, чтобы угодить трестам, откладывают решение более важной проблемы – проблемы экспансии на рынках сбыта: «Наши внутренние рынки не могут нас более удовлетворять. Мы нуждаемся в иностранных рынках». Этот аргумент он повторял не раз. Другими словами, внешнеэкономические аспекты своей предвыборной программы кандидат в президенты от демократической партии свел к концепции «новой свободы». Финансовые перспективы Америки, по мнению Вильсона, зависели от введения новых тарифов, сулящих неограниченные экономические возможности для всех. Но прежде Соединенным Штатам следовало увеличить число судов торгового флота. При этом экспорт американских товаров Вильсон напрямую связывал с экспортом американских идей[86].

Не преминул кандидат в президенты выступить и перед членами Всеобщего союза мира, перечислив стадии достижения мира: сначала следовало добиться «индустриального мира», затем – справедливости в двухсторонних отношениях, а уж потом обсуждать вопрос о всеобщем мире. Последнюю стадию Вильсон сравнил с «правильно работающей машиной, в которой практически исключено трение, что обусловлено безупречностью конструкции». Говорил он и о роли международных судов, призванных стоять на страже мира. Однако это выступление было практически единственным, в котором Вильсон коснулся проблемы международной безопасности. Директор фонда Всеобщего союза мира Эдвин Мид писал Вильсону, что он огорчен отсутствием в программе демократической партии предложений относительно решения «наиболее настоятельной проблемы наших дней» – проблемы поддержания мира. По мнению Мида, именно США могли бы способствовать переходу от эпохи «угрожающей гонки вооружений» к эпохе «международного сотрудничества»[87].

Такое же впечатление от встречи и беседы с Вильсоном 14 августа 1912 г. осталось у журналиста Освальда Вилларда, который записал в дневнике, что кандидат в президенты игнорирует множество актуальных политических проблем, в том числе международных. Видимо, «они никогда его не привлекали». Во время этой встречи прозвучали ставшие традиционными призывы к борьбе за внешние рынки и обосновывалась необходимость строительства новых торговых кораблей[88].

В 1912 г. общественность Америки активно обсуждала вопрос об иммиграции. В одном из писем Вильсон высказался по этому поводу, приведя в качестве примера Калифорнию, где осело много выходцев из Японии и Китая: «Я сторонник национальной политики ограничения иммиграции (из Азии), в противном случае мы не добьемся гомогенности нации, столкнувшись с проблемой смешения рас». Конечно, Вильсон тотчас оговорился относительно незыблемого равенства всех граждан. Это письмо стало поводом для газетной кампании против кандидата от демократов. Правда, пресса, подконтрольная Херсту, подняла шум, обвинив Вильсона в том, что он якобы поддерживает выходцев из Азии. В итоге праймериз в Калифорнии Вильсон проиграл[89].

Позиция Вильсона не осталась без внимания. 17 мая 1912 г. во время беседы с представителями Итало-американского союза ему пришлось заявить, что он никогда не испытывал предубеждений против иммигрантов из Южной Европы. В сентябре того же года на очередной встрече с делегацией итало-американцев Вильсон прибег к тезису, который впоследствии не раз использовал во время первой мировой войны: «Нам не следует делить нацию на итальянских или германских американцев, ибо все мы – американские граждане»[90].

Отбросив неизбежную для предвыборной кампании патетику, заметим, что политическая деятельность Вильсона в 1910–1912 гг. способствовала завершению формирования его внешнеполитических взглядов, которые пополнились, элементами «политического реализма». Вильсон попытался осмыслить экономические мотивы американской внешней политики и даже отдельные проблемы мировой геополитической ситуации. При этом «прогрессистские мотивы» вильсоновских выступлений не противоречили его религиозно-нравственным убеждениям и не мешали верить в особое предназначение Америки.

Внешнеполитическая философия Вильсона – классическое проявление социокультурных и политических особенностей американской цивилизации. Религия, мораль, вера в «предопределение судьбы», настойчивое желание всеми средствами способствовать быстрейшему распространению американских ценностей по миру навсегда остались для него главными внешнеполитическими ориентирами. При этом указанные ориентиры (в отличие от ориентиров других политиков его времени) Вильсон будет сочетать с новой для США глобальной, либерально-интернационалистической парадигмой[91]. Американский историк Е. Лэтам, определяя суть вильсоновской философии, отмечает удачное смешение в ней идей консерватизма и либерализма (консерватизм – с точки зрения приверженности традиции, религиозно-нравственным нормам, либерализм – с точки зрения главных целей)[92]. Естественно, его внешнеполитические представления допрезидентского периода, названного Линком «созерцательным»[93], были далеко не безупречны прежде всего потому, что он не понимал многие тонкости европейской дипломатической традиции. Не осознал Вильсон и того факта, что свои мессианские идеи служения всему миру он проповедует «народу самой провинциальной и полной предрассудков страны из всех великих держав»[94]. Видимо, именно в этом коренятся причины дальнейших неудач в реализации его внешнеполитической программы.