Истоки советско-американского соперничества в Иране и Турции. 1944–1945 гг.

Н.И. Егорова

Традиционно внимание историков, которые задавались вопросом о причинах усиления разногласий в Большой Тройке в предверии окончания второй мировой войны, было приковано к европейским проблемам: польской и германской. Однако в историографии происхождения «холодной войны», прежде всего американской, за последние 15 лет сложился и другой подход – взгляд из регионов Ближнего и Среднего Востока[1]. Как показывают современные историографические дискуссии, данный подход находит немало сторонников среди тех исследователей, которые, анализируя факторы, влиявшие на обострение взаимоотношений СССР, США и Англии в первые послевоенные годы, выделяют императив национальной безопасности. И, в частности, пытаются ответить на все еще спорный вопрос: что же превалировало во внешнеполитических расчетах И.В. Сталина – соображения национальной безопасности или планы мирового коммунистического господства?[2].

На наш взгляд, изучение противоречий союзных держав в Иране и Турции, действительно, весьма плодотворно с точки зрения оценки

степени влияния на послевоенную конфронтацию СССР и США геополитического фактора, скрытого за идеологической оболочкой европейской дипломатии.

Почему именно ближневосточный и средневосточный регионы послужили ареной столкновения национальных интересов СССР, США и Англии и вызвали к жизни первый кризис в послевоенных международных отношениях? Новые дипломатические документы, главным образом из Архива внешней политики России, дают возможность дополнить, и в чем-то скорректировать, уже имеющиеся ответы, а также проверить существующие гипотезы.

В 1944 г. в единой политике трех великих держав по отношению к Ирану и Турции обнаружилась заметная трещина, которая все больше углублялась по мере приближения окончания войны с Германией. Одновременно активизировались усилия каждого из союзников по выработке собственной концепции национальных интересов в ближневосточном и средневосточном регионе. Из секретной части меморандума, составленного в Управлении по делам стран Ближнего Востока и Африки в течение сентября — декабря 1944 г., следовало, что «сильная Турция, вероятно, будет полезным другом для нас и для Великобритании, когда проблемы Восточного Средиземноморья начнут обсуждаться в послевоенных Советах»[3]. Поэтому США должны были способствовать вступлению Турции в войну на завершающем этапе, а также оказывать ей значительную экономическую и финансовую помощь, предвидя возможность заменить в этом вопросе Англию.

В специальном меморандуме от 18 января 1944 г. Совета по внешним сношениям «Великобритания, Россия и Соединенные Штаты в Иране» Америке отводилась роль «третьей внешней силы» между традиционно соперничавшими на Среднем Востоке Россией и Англией[4].

Параллельно госдепартамент предпринимал шаги по налаживанию англо-американского сотрудничества в противовес советской политике в Иране. Этот вопрос подробно обсуждался с представителями Форин оффис во время визита в Лондон в середине апреля — начале мая 1944 г. заместителя государственного секретаря Э. Стеттиниуса. Дискуссия охватывала все страны Ближнего и Среднего Востока, за исключением Турции. Но преимущественное внимание было уделено Ирану.

Одной из главных проблем, требовавшей, по мнению участников переговоров, англо-американского сотрудничества, была экономическая помощь Ирану и укрепление его вооруженных сил в целях стабильности на Среднем Востоке. Однако, острие этих мероприятий было направлено на противодействие усилению советского влияния в регионе.

В Лондоне был поднят еще один вопрос — о нефтяных концессиях в Иране, который, спустя несколько месяцев, стал причиной кризиса в советско-иранских отношениях. Заместитель министра иностранных дел Англии М. Питерсон согласился с принятой 16 марта 1944 г. установкой госдепартамента, что американские фирмы, ведущие переговоры о нефтяных концессиях в Иране, будут иметь «равные возможности» с английскими. Стороны также согласились, что английские и американские компании вряд ли проявят интерес к получению концессий в северных районах Ирана, граничащих с СССР. Советские лидеры, напротив, не исключали и опасались такой возможности.

Через различные каналы Народный комиссариат иностранных дел СССР (НКИД) и советское руководство были хорошо информированы о планах США в отношении Ирана. В итоге, 15 мая 1944 г. заместитель народного комиссара иностранных дел С. Кватарадзе направил В.М. Молотову докладную записку о советской политической стратегии и тактике в Иране. В числе составителей этого меморандума были также советский посол в Иране М. Максимов и заведующий отделом Среднего Востока НКИД И. Садчиков. На наш взгляд, данный документ очень важен для понимания всей последующей политики СССР в Иране и послевоенного «иранского кризиса».

Авторы меморандума подчеркивали, что в истории советско-иранских отношений существовала постоянная дилемма. СССР стремился исключить возможность использования территории Ирана в качестве стратегического плацдарма против советского Закавказья и Средней Азии. Иранские власти, напротив, опасаясь «советизации» своих северных районов, приветствовали укрепление в стране позиций других иностранных государств. Поэтому ведущие специалисты НКИД по Среднему Востоку полагали, что «задача состоит в том, чтобы защитить наши экономические и политические интересы в Иране своими силами и возможностями и не допустить англичан и американцев в северные провинции Ирана». Советское посольство в Тегеране, по мнению экспертов, должно было заставить иранское правительство «считаться с указанной выше зоной как зоной наших интересов»[5].

В качестве первоочередного мероприятия для укрепления советских позиций в Иране в меморандуме Кавтарадзе называлось получение нефтяной концессии на севере Ирана. Эта установка во многом проясняет истинную подоплеку «нефтяного кризиса», связанного с визитом в Иран в сентябре-октябре 1944 г. правительственной комиссии во главе с Кавтарадзе, и то упорство, с которым советская дипломатия добивалась получения нефтяной концессии после окончания войны. Для достижения поставленных целей рекомендовалось «прибегнуть к некоторым мерам нажима» на иранское правительство.

Сравнивая меморандум Кавтарадзе 1944 г. и последующую политику СССР в Иране, строго следовавшую выдвинутым в нем и одобренным высшим партийно-правительственным руководством принципам, можно сделать следующие выводы. Во-первых, советская концепция национальной безопасности на Среднем Востоке имела весьма широкое толкование и помимо соображений самообороны включала в себя защиту экономических и политических интересов СССР. Во-вторых, ставка делалась на традиционную геополитику и разграничение Ирана на «сферы влияния». В-третьих, наметился поворот от сотрудничества с западными союзниками к тактике опоры на собственные силы и средства.

Кризис в советско-иранских отношениях 1944 г., сопровождавшийся во время переговоров о нефтяной концессии давлением на кабинет Саеда и его отставкой, по-разному оценивался в правящих кругах США. В донесении американской разведки от 25 ноября 1944 г. советские действия в Иране впервые квалифицировались как меры, «напоминавшие стиль Гитлера», и как «русская агрессия». Военный атташе в Иране полковник Дж. Бейкер полагал, что в создавшейся ситуации иранское правительство должно будет искать защиты у США, а не у Англии, поскольку оно считает американцев более мощными и менее обремененными «предыдущими политическими и экономическими обязательствами в этом районе»[6].

Подход экспертов госдепартамента к американским целям и взаимоотношениям с СССР на Среднем Востоке был более взвешенным. В одной из аналитических разработок Управления по делам стран Ближнего Востока и Африки, выполненной в конце декабря 1944 г., в центре внимания были не американо-советские, а англо-советские противоречия в регионе. Причем, среди главных стратегических интересов СССР называлось обеспечение безопасности его южных границ, стремление помешать созданию враждебной коалиции капиталистических государств и лишь как косвенная цель – надежда на распространение советской социально-экономической системы на страны Среднего Востока[7].

Обсуждение совместной политики трех великих держав в отношении Турции и Ирана на Крымской конференции (4—11 февраля 1945 г.) выявило глубокую заинтересованность СССР в пересмотре режима Проливов и существенные различия в подходе союзников к послевоенному урегулированию в Иране. Нам не удалось обнаружить в Архиве внешней политики России какие-либо подготовительные материалы к конференции в Ялте, касающиеся Ирана. Но занятая Молотовым позиция при обсуждении иранского вопроса дает все основания полагать, что советская делегация строго следовала тому курсу, который был намечен в меморандуме Кавтарадзе. Особенно не устраивало Молотова предложение А. Идена о сокращении сроков вывода союзных войск из Ирана, предусмотренное англо-советско-иранским договором 1942 г., поскольку они являлись, главной опорой советской политики в Иране.

Что касается Турции, то благодаря рассекреченным российским архивам выясняется, что комиссия М. Литвинова (по подготовке мирных договоров и послевоенного устройства) и соответствующие отделы НКИД провели большую подготовительную работу в преддверии Крымской конференции по вопросу о пересмотре конвенции, подписанной в 1936 г. в Монтре, о режиме проливов Босфор и Дарданеллы. Интересно отметить, что эксперты, готовившие предложения руководству, пользовались многими справочными материалами о проливах Босфор и Дарданеллы, помеченные ноябрем — декабрем 1940 г., т.е. подготовленными в связи с советско-германскими переговорами 1940 г. о пакте 4-х. Как известно, одним из главных условий присоединения СССР к «оси» Берлин-Рим-Токио было признание его интересов безопасности в Черном море и создание советских военных баз в районе Проливов.

Реконструируя процесс выработки и принятия дипломатических решений о Черноморских проливах, необходимо, в первую очередь, рассмотреть рекомендации комиссии Литвинова о пересмотре конвенции в Монтре. 15 ноября 1944 г. Литвинов направил Сталину, Молотову, Деканозову, Лозовскому и членам своей комиссии две докладные записки, касавшиеся Черноморских проливов.

Первый документ «О перспективах и возможной базе советско-британского сотрудничества» примечателен тем, что в нем исторически обосновывалась необходимость пересмотра (в интересах СССР) конвенции в Монтре, а также предлагалось заключить с Англией «джентльменское соглашение» о разделе «сфер безопасности» в Европе и на Балканах и включить Турцию в советскую «сферу влияния»[8]. Судя по пометкам на экземпляре Молотова, нарком проявил наибольший интерес к тем разделам документа, где говорилось о «сферах влияния»[9].

Вторая докладная записка «К вопросу о Проливах», являвшаяся дополнением к первой, содержала конкретные предложения, направленные на лишение Турции исключительных прав контроля за режимом пропуска судов через Проливы. Рассмотрев различные варианты, в том числе использование силы, Литвинов высказался в пользу «совместного контроля СССР и Турции» или же контроля черноморских держав при условии укрепления советского влияния в Румынии и Болгарии[10].

Вышеперечисленные рекомендации комиссии Литвинова легли в основу разработки советских предложений о Проливах, которые готовились в НКИД накануне встречи Большой Тройки в Ялте. Это подтверждается как косвенными свидетельствами, так и содержанием специальной записки НКИД о Босфоре и Дарданеллах. Что касается первого, то речь идет об очень интересном документе, поступившем в секретариат С. Кавтарадзе, примерно, в начале 1945 г. Его анонимный автор, предлагая различные пути решения вопроса об участии СССР в контроле за безопасностью режима работы Босфора и Дарданелл, почти дословно повторял основные положения меморандума «К вопросу о Проливах». Он считал нецелесообразным применение военной силы, а также «интернационализацию Проливов» (что впоследствии предлагалось в американском проекте пересмотра конвенции в Монтре). «Это означало бы, – откровенно говорилось в документе, – что вместо одной Турции над Проливами будет много хозяев. Данное разрешение вопроса нас не устраивает». Автор рекомендовал заключить двустороннее соглашение с Турцией о совместном контроле над Проливами, аналогичное соглашению, предложенному СССР Турции еще в 1939 г. и отвергнутое премьер-министром Сараджоглу[11].

Развернутая записка НКИД о Босфоре и Дарданеллах была представлена Молотову 6 февраля 1945 г., т.е. когда Крымская конференция уже начала свою работу. В документе, со ссылками на историю русско-турецких отношений и опыт второй мировой войны, обосновывалась необходимость аннулирования конвенции в Монтре. Но вместо устаревшей конвенции, которая не гарантировала ее лояльного применения Турцией в отношении СССР и ставила под угрозу его интересы безопасности, предлагалось вообще отказаться от международного контроля над режимом Проливов с участием западных держав.

Наиболее выгодным для СССР решением вопроса признавалось «сочетание двустороннего советско-турецкого соглашения о Проливах с соглашением между тремя великими союзными державами, предусматривающим не противодействие Англии и США указанному двустороннему советско-турецкому соглашению». Более того, подразумевалось, что правительства Англии и США должны были «рекомендовать» турецкому правительству «согласиться на предоставление Советскому Союзу воздушных и военных баз в Проливах». Получение СССР, как наиболее заинтересованной державой, авиационных и военно-морских баз в зоне Босфора и Дарданелл аргументировалось необходимостью эффективного контроля за претворением в жизнь нового соглашения[12].

Однако, на заседании глав правительств трех держав 10 февраля Сталин ограничился лишь заявлением о необходимости пересмотра конвенции в Монтре ввиду того, что она была связана с несуществующей уже Лигой наций и что ее подписывала Япония. Черчилль поддержал Сталина, напомнив, что еще во время своего визита в Москву 9–18 октября 1944 г., он сообщил о благосклонном отношении англичан к пересмотру конвенции. Рузвельт согласился с союзниками. Было решено обсудить вопрос о пересмотре конвенции на ближайшем совещании министров иностранных дел в Лондоне и информировать об этом турецкое правительство[13].

Скорее всего, на решение советских лидеров не форсировать события повлияла сложность вопроса о Проливах, его недостаточная подготовленность и необходимость решать более неотложные проблемы, связанные с приближением окончания войны в Европе. Лишь на Берлинской конференции отредактированный краткий текст подготовленных к Ялте советских предложений о Черноморских проливах, с требованием предоставления военных баз, был передан Г. Трумэну и У. Черчиллю 22 июля 1945 г.

Как свидетельствуют документы, стремление советского руководства решить в свою пользу вопрос о Проливах спровоцировало другую конфликтную ситуацию с территориальными претензиями СССР к Турции. Они были высказаны Молотовым в беседах с турецким послом С. Сарпером 7 и 18 июня 1945 г. Почему вдруг возник этот вопрос и так ли уж необходимы были Армении и Грузии территории Карса и Ардагана?

Частично ответ на этот вопрос содержат дипломатические документы, связанные с денонсацией советско-турецкого договора 1925 г. о дружбе и нейтралитете. В одной из экспертных записок НКИД говорилось, что денонсация договора, срок действия которого истекал 7 мая 1945 г., затруднит решение «значительно более важного для нас вопроса о Проливах», поскольку создаст неблагоприятные условия для советско-турецких переговоров о новой конвенции[14]. Но верх одержала противоположная точка зрения, согласно которой денонсация и заключение нового договора становились важным орудием давления на Турцию в вопросе о Проливах. В неофициальной беседе министр иностранных дел Турции Х. Сака дал понять американскому послу Л. Штейнгарду, что «весь вопрос заключается в Проливах, а денонсация договора 1925 г. – это только своеобразная форма его постановки»[15].

И он был недалек от истины. С. Кавтарадзе в письме А. Вышинскому от 27 апреля советовал дать понять турецкому правительству, что, если оно пойдет навстречу СССР при решении вопроса о Проливах, то «оно может рассчитывать на более выгодный для Турции советско-турецкий договор»[16].

Весь ход июньских переговоров Молотова с турецким послом свидетельствует, что неприемлемые для Анкары территориальные претензии выдвигались советской стороной главным образом с целью сорвать переговоры о союзном договоре с Турцией (в рамках которого она намеревалась решить и вопрос о режиме Проливов) и повернуть их в русло пересмотра конвенции в Монтре на основе отдельного двустороннего советско-турецкого соглашения о Проливах[17].

Таким образом, если судить по имевшимся в нашем распоряжении дипломатическим документам, то территориальные претензии СССР к Турции носили скорее характер шантажа и политического давления, чем реальных требований. Но поставленный во время переговоров Молотова с Сарпером вопрос о предоставлении СССР военных баз, советские лидеры действительно расценивали как неотъемлемую часть нового режима Проливов. Мотивировка данного требования интересами безопасности Советского Союза, в то время когда значение Проливов уменьшалось из-за развития авиации (что признавал и Молотов), не могла скрыть главного – заинтересованности самой крупной из черноморских держав в укреплении таким путем своих стратегических позиций на Ближнем Востоке, в Средиземноморье и на Балканах.

В ходе обсуждения на Потсдамской конференции итогов переговоров между советскими и турецкими правительствами лидеры Большой Тройки признали необходимость пересмотра конвенции о Проливах и согласились, что данный вопрос будет темой непосредственных переговоров между каждым из союзников с правительством Турции[18].

Позиция США в отношении пересмотра конвенции была изложена в американском сообщении турецкому правительству от 2 ноября 1945 г. в ответ на его ноту от 20 августа и меморандум по вопросу о Черноморских проливах. 3 ноября этот документ был доведен до сведения Молотова. Администрация Г. Трумэна предлагала созвать в 1946 г. международную конференцию с участием всех заинтересованных держав, включая США, для пересмотра устаревшей конвенции на следующих принципах: открытие Проливов для торговых судов всех государств и для военных судов только черноморских стран; замена системы Лиги наций системой ООН; исключение Японии из состава участников[19]. С этим документом был ознакомлен Сталин, а в НКИД подготовлен проект ответа американскому правительству, подтверждавший неизменность советской позиции, однако он так и не был отправлен.

В это же время из американского посольства в Анкаре в госдепартамент был направлен меморандум о советской политике в отношении Турции. В центре внимания этого документа находилась послевоенная концепция безопасности СССР. Вопрос ставился таким образом, если Советский Союз больше не намерен полагаться на международное сотрудничество и предпочитает создание на своих границах оборонительного пояса государств-сателлитов, то он мог начать военные действия против независимой Турции. Однако в случае военного конфликта на Ближнем Востоке Турция могла рассчитывать на помощь Англии в союзе с США, а СССР располагал бы только собственной армией, которая в техническом отношении была слабее американской. Кроме того, предприняв вооруженную агрессию против Турции, Советский Союз отказался бы от подписанных им принципов Устава ООН и тем самым обрек бы себя на политическую изоляцию.

Взвесив все «за» и «против», автор послания в госдепартамент приходил к выводу, что военные и политические последствия агрессии против Турции таковы, что СССР на это не пойдет. Не исключая возможности советских военных действий против Турции, в американском посольстве полагали, что «до тех пор, пока будет продолжаться всестороннее сотрудничество с СССР, такая акция маловероятна»[20].

Аналитические документы госдепартамента, относящиеся к августу-ноябру 1945 г., также подтверждают, что общая направленность взаимоотношений с СССР на Ближнем и Среднем Востоке первоначально была нацелена на сохранение сотрудничества и сглаживание возникавших американо-советских противоречий. Речь шла о своеобразном «сдерживании» посредством сотрудничества. Что касается общей концепции политики США на Ближнем и Среднем Востоке, то за несколько послевоенных месяцев она обрела более четкие формы – разрыв с принципами изоляционизма и требование выполнения обязанностей мирового лидера.

Вместе с тем претензии СССР к Турции и особенно обострение ситуации в Иране не могли не омрачить перспективы советско-американских отношений, и не только на Ближнем и Среднем Востоке. Московское совещание трех министров иностранных дел (16–26 декабря 1945 г.), созванное по инициативе государственного секретаря Дж. Бирнса, было последней попыткой госдепартамента действовать в рамках союзнической дипломатии. Послание Г. Трумэна И. Сталину в связи с созывом Московского совещания содержит намек на приближение американо-советских отношений к критической черте. В нем говорилось, что президент одобрил предложение Бирнса, хотя и полагал, что любая подобная встреча должна была проводиться только при наличии прогресса в достижении соглашения по нерешенным вопросам. «Ho, – отмечалось в послании, – я счел, что в этот критический период продолжение пассивности и задержка были бы в высшей степени неблагоразумными»[21]. В экземпляре перевода послания, который читал Молотов, были подчеркнуты слова об уверенности американского президента «в способности великих держав работать вместе».

После окончания войны с Германией вопрос о выводе советских войск из Ирана крайне осложнил отношения между союзниками. 19 мая 1945 г. иранское правительство обратилось к правительствам Великобритании, СССР и США с предложением о досрочном выводе войск из страны в связи с прекращением войны в Европе. Точка зрения западных союзников была доведена до сведения Молотова в письмах А. Керра и А. Гарримана (соответственно от 31 мая и 14 июня). Но НКИД хранил упорное молчание.

Содержание докладных записок Кавтарадзе от 25 мая и 9 июня 1945 г. показывает, что советской дипломатией была избрана тактика затягивания пребывания советских войск в Иране, чтобы использовать их в качестве орудия «нажима» на иранские власти в вопросе о получении нефтяных концессий и с целью укрепления позиций СССР на севере Ирана. «Вывод советских войск повел бы к усилению реакции, к разгрому демократических организаций и к ослаблению наших позиций в Иране. Поэтому мы заинтересованы в том, чтобы оттянуть вывод наших войск, пока не добьемся обеспечения наших интересов в Иране путем получения нефтяных концессий и прочего», – докладывал наркому С. Кавтарадзе[22].

Присутствие советских войск в северных провинциях Ирана позволило советскому руководству пустить в ход еще одно мощное средство давления на иранское правительство. К сожалению, автор статьи не имела возможности ознакомиться с хранящимся в Архиве Президента РФ постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) о развертывании в Иранском Азербайджане движения за национальную автономию, поскольку доступ историков в Архив ограничен. Но среди дипломатических документов было обнаружено косвенное свидетельство о принятом решении и о его взаимосвязи с вопросом о выводе войск.

Так, во время подготовки к Лондонской сессии Совета министров иностранных дел (СМИД) Кавтарадзе направил Вышинскому (8 августа) и Молотову (17 августа) почти идентичные докладные записки. В них обращалось внимание на негативные последствия вывода советских войск из Ирана. «В частности, это лишило бы нас возможности реализовать принятые решения (курсив мой. – Н.Е.) о начале буровых работ и о развертывании сепаратистского движения на севере Ирана». Кавтарадзе далее подчеркивал: «Мы заинтересованы в том, чтобы как можно дольше затягивать вывод наших войск из Ирана»[23].

Хотя в НКИД были подготовлены и проект решений сессии СМИД о выводе союзных войск, и план постепенного вывода войск, который надлежало вручить Бирнсу и Бевину[24], Молотову удалось настоять на снятии иранского вопроса с повестки дня. Он также отказался зафиксировать в решениях Совета министров 2 сентября 1945 г. (подписание Японией акта о капитуляции) как дату исчисления шестимесячного срока, во время которого должны были быть выведены войска из Ирана[25]. Впоследствии, уже на Московском совещании, это дало возможность Молотову оспаривать 2 марта 1946 г. как дату окончательного вывода войск.

Принятая высшим советским руководством установка на затягивание вывода советских войск из Ирана делала тщетными все попытки иранского правительства, поддержанные США и Англией, добиться разрешения на пропуск дополнительных правительственных войск в Иранский Азербайджан. Поэтому в соответствующих подразделениях НКИД при подготовке Московского совещания вполне резонно полагали, что вопрос о выводе войск будет связываться с событиями в Иранском Азербайджане. Беспокойство дипломатов вызывало и возможное предложение Англии и США о посылке в Иранский Азербайджан специальной комиссии союзников для изучения положения дел на месте.

Чтобы снять иранский вопрос с официальной повестки дня, Молотов предложил дополнить пункт о выводе войск из Ирана вопросом о выводе американских и английских войск из Китая и Греции, рассчитывая на отказ Бирнса и Бевина[26]. Накануне Московского совещания это предложение тщательно разрабатывалось советниками наркома. В тех же рекомендациях была предрешена судьба Трехсторонней комиссии союзников по Ирану. Подобное предложение «следовало отвести как вмешательство во внутренние дела Ирана»[27]. Но поскольку Бевин представил проект Трехсторонней комиссии как бы в ответ на свое обещание Сталину (20 декабря) дать предложения о совместных действиях трех держав в Иране, то советской делегации все же пришлось участвовать в его рассмотрении.

Жесткие дипломатические установки, одобренные политбюро, как предусматривалось установившейся процедурой процесса принятия внешнеполитических решений, исключали возможность договоренности по «иранскому вопросу» на Московском совещании. Это дало США и Англии возможность вынести его на обсуждение Совета Безопасности ООН в январе 1946 г.

Настроения американских дипломатов в преддверии открытия Московского совещания отличались двойственностью, с которой госдепартамент покончил сразу же по возвращении Бирнса в Вашингтон. Накануне совещания министров иностранных дел Л. Гендерсон, возглавлявший в это время Управление по делам стран Ближнего Востока, рекомендовал Бирнсу взять на себя роль лидера-«миротворца» в дискуссии по Ирану.

Однако, среди высокопоставленных американских дипломатов высказывался и другой, более жесткий взгляд на политику СССР в Иране. Посол США в Иране У. Мюррей полагал, что «иранский кризис» затрагивал не только моральные нормы в международных отношениях, «но также жизненные американские интересы». Первое означало, что неспособность противодействовать советской агрессии наносит удар по престижу ООН «как инструменту для сохранения мира и защиты прав малых государств». Под «угрозой» американским национальным интересам понималось распространение советского влияния на юг Ирана, укрепление позиций СССР на севере Персидского залива, что давало ему возможность преграждать доступ США к нефтяным месторождениям этого региона и Саудовской Аравии. Не исключалась и перспектива советской гегемонии в арабском мире от Ирака до Египта. Исходя из подобных прогнозов, Мюррей требовал «жестких действий», чтобы изменить советскую политику в Иране. Прежде всего — немедленного вывода советских войск[28].

Документы Архива внешней политики РФ показывают, что советские действия в отношении Ирана в 1945 г. преследовали вполне конкретную цель: создать на севере этой страны собственную «сферу влияния» (в противовес английской на юге), с которой должны были считаться иранское правительство и западные союзники. Но в западном восприятии планы советских лидеров приобретали глобалистские параметры. Не последнюю роль в этом сыграли требования, предъявленные СССР Турции. Характерно, что именно в момент работы Московского совещания во многих советских газетах было перепечатано письмо двух грузинских академиков к редактору тбилисской газеты «Коммунист», опубликованное в этой газете 14 декабря 1945 г., в котором обосновывались территориальные претензии к Турции.

Избранная СССР в отношении Ирана и Турции тактика шантажа и давления была недальновидной и ошибочной. Она вызвала обратную реакцию в этих странах и обострение отношений с западными союзниками. В ретроспективе очевидно, что советская политика в Иране и Турции значительно ускорила формирование возникших еще в годы войны планов США занять на Ближнем и Среднем Востоке место не только равной (среди традиционных соперников), но и лидирующей державы. Ослабление Англии перед лицом «советской экспансии», по мнению экспертов госдепартамента, требовало решительных действий, «пока Советский Союз не пошел еще дальше в Иране и Турции»[29].

* * *

Обобщая ответы на поставленный в начале статьи вопрос о том, почему все же первый послевоенный кризис в международных отношениях был связан с регионами Ближнего и Среднего Востока (куда по классификации НКИД тех лет включались Турция и Иран), необходимо выделить несколько факторов.

Процесс послевоенного мирного урегулирования в Европе базировался на согласованных решениях союзников, принятых на Ялтинской и Потсдамской конференциях, в соответствии с которыми они признали советскую «сферу влияния» в Восточной Европе. Попытки СССР устранить ту «несправедливость, которая была допущена союзниками в отношении русских интересов на Среднем Востоке» после первой мировой войны[30], и воспользоваться своим огромным вкладом в Победу, чтобы закрепить за собой «сферу влияния» в Северном Иране, а также занять выгодные стратегические позиции в Проливах были основаны на односторонних действиях и натолкнулись на решительное сопротивление Англии и США.

В 1945 г. для американской дипломатии приоритетность ближневосточного и средневосточного направлений в политике (по сравнению с европейским) была связана с укреплением там экономических позиций США накануне и в годы войны, а также с усилением внимания администраций Ф. Рузвельта и Г. Трумэна, а также военно-морских кругов США к нефтяным месторождениям и выгодному стратегическому положению региона. В этом смысле СССР представлял для США более опасного конкурента, чем ослабленная Великобритания.

В отличие от ситуации в Европе, где политика сдерживания коммунизма мотивировались прежде всего идеологическими соображениями (нежеланием западных союзников допустить к власти коммунистические режимы в странах Восточной и Западной Европы), призывы к сдерживанию советской экспансии на Ближнем и Среднем Востоке основывались на непрекрытых геополитических и стратегических интересах США и Англии.

Вопреки расчетам советских лидеров на углубление англо-американских противоречий и ставку на более благожелательную или нейтральную позицию США в отношении политики СССР в Турции и Иране, события 1945 г. способствовали реализации идей Черчилля об атлантическом партнерстве. Союзническая дипломатия военных лет уступила место политике «жесткого курса» – предвестника начала «холодной войны».