Американская тема в русской поэзии
1850-х — 1860-х годов*

О.Ю. Казакова

Представления о внешнем мире формируются и видоизменяются в общественном сознании, проходя ряд этапов – от знакомства с другими народами через избирательное усвоение полученной инокультурной информации к использованию этнических стереотипов в социокультурном пространстве воспринимающего сообщества. Художественная литература и искусство в наибольшей степени преобразуют эти представления, создавая образы «Другого» в соответствии с жанровыми канонами.

Среди историков художественная литература не считается приоритетным источником в силу ее стилистических особенностей, языка, глубоко субъективного содержания. Однако появление междисциплинарных научных направлений, к которым относится имагология (наука об образах внешнего мира), необходимо требует расширения круга источников.

Поэзия подразумевает не просто особую организацию текста (стихотворный размер, рифму, ритм), но и максимальную для текстовых источников концентрацию образов. Стихотворение не информирует о факте, а создает художественный, поэтический факт, или шире – поэтический мир. Отличие поэзии от прозы не является моментом только внешним, узкоформальным, вносит своеобразие и в содержание произведений.

1850–1860-е годы можно считать периодом кризиса отечественного стихосложения, определенного застоя по сравнению с предыдущим «золотым веком» русской поэзии и последующим «серебряным». В российской словесности царила проза, представленная именами Гончарова, Тургенева, Писемского, Островского, Достоевского, Салтыкова-Щедрина.

На этапе общественно-политического подъема пореформенной эпохи так называемые толстые журналы начали отказываться от литературной специализации в пользу публицистики. Редакция «Библиотеки для чтения» одной из первых объявила о смене концепции издания: «Как американские скваттеры или пионеры поспешим же занять хорошую, теплую территорию, навсегда простившись с печальным болотом, на котором так долго и так бесплодно тратила свои силы наша журналистика старого времени!»[1] При трансформации периодики страдали прежде всего ее поэтические разделы, сократившиеся до нескольких страниц между критическими статьями и романами. Соответственно уменьшился спрос издателей на стихотворные произведения. К тому же львиная доля публиковавшейся поэзии являлась переводами из Гейне, Беранже, Байрона, Мицкевича, легче проходившими сквозь цензурные препоны.

Тем не менее отечественная поэзия продолжала развиваться, в ней происходила внутренняя эволюция, не прекращалась борьба по проблемам содержания и предназначения поэтического творчества. Еще не сошло со сцены поколение поэтов 1840-х годов, а пишущая молодежь с энтузиазмом ниспровергала такие авторитеты, как Тютчев, Фет, Полонский, Майков. Противостояние способствовало консолидации единомышленников, кристаллизации их творческих принципов. Литературоведы условно делят русских поэтов 1850–1860-х годов на приверженцев «чистого искусства»[2] и «гражданской поэзии», в последней различают либерально-обличительное течение[3], славянофильство и «некрасовскую» (демократическую) школу[4]. Американская тема[5] по-разному звучала в произведениях представителей этих поэтических направлений, что дает возможность определить и сравнить идейно-тематическое и формально-эстетическое своеобразие видения США поэтами пореформенной России.

Поэзия, провозглашая эмансипацию от прозы, должна обосновать ее собственным проблемно-тематическим полем. Для адептов «чистого искусства» предметом творчества являлась красота (идеальное, гармоничное, вечное), для последователей «критического реализма» – все то, что интересует и окружает человека, влияет на его жизнь. «Чистые поэты» придерживались классической трактовки В. Даля: «Поэзией зовут изящество, красоту, как свойство, качество, не выраженное на словах, и само творчество, способность, дар отрешаться от насущного, возноситься мечтою, воображением в высшие пределы, создавая первообразы красоты»[6]. «Гражданские» поэты отстаивали противоположные принципы. «В такие ль дни на лире нежной / Петь о любви, / Когда злой желчи яд мятежно / Кипит в крови?!» – провозглашал один из них в стихотворении под говорящим названием «Мечты и действительность» (1863)[7].

Разницу трактовки содержания поэзии двумя направлениями можно проиллюстрировать на примере интерпретации ими известного американского выражения «время – деньги». Усилиями путешественников, журналистов, литераторов словосочетание “Time is money” воспринималось русской читающей публикой как символ американского образа жизни, как характеристика гражданина США, наряду с девизами «Вперед!» (Go ahead) и «Помоги себе сам» (Help yourself).

Л.А. Мей (1822–1862), автор либретто опер «Псковитянка» и «Царская невеста», начинал как романтик, но в 1850-е годы окончательно перешел в лагерь поклонников «чистого искусства». Декларируя служение красоте, он считал поэта посланником Бога. Сосредоточившись на русском фольклоре и романсе, Мей иногда обращался к инокультурным сюжетам. В частности, для размышлений о времени он использовал образ американского поэта.

Поэтов «чистого искусства» интересовали не предметы (явления, люди), а их идеальное воплощение, «первообразы красоты». По сложившейся традиции Л.А. Мей размышлял над проблемой времени в абстрактно-философском ключе. Образ американского поэта должен был напомнить читателю заокеанскую, противоположную поэтической, прагматическую трактовку времени. Поэт у Мея скитается среди американцев, ища ответ на вопрос о смысле жизни, созвучный своим духовным потребностям, тоске по абсолютной истине, и только в самом себе, в сердце находит его.

Фразу «время – деньги» по-иному обыграл В.И. Богданов (1837–1886), поэт «некрасовской» школы, автор популярной песни «Дубинушка». Демократам импонировал образ американца, «последовательного олицетворения труда и дела». «Весь Северо-Американский союз состоит из таких деловых и дельных людей, – утверждал Н.В. Шелгунов, – старающихся доказать всей своей практикой, что время – деньги»[9]. В середине 1860-х годов Богданов совершил кругосветное плавание в качестве судового врача, получив возможность познакомиться с бытованием интересующей нас фразы в англоязычной среде. По возвращении он опубликовал в сатирическом журнале «Искра» (1867. № 46) стихотворение «Время – деньги! Time is money», в котором сопоставил первоначальное значение выражения с его русской интерпретацией.

Сатира в произведении Богданова заключалась в противопоставлении англичан и американцев, использующих время для зарабатывания денег, и русских, тратящих его за карточной игрой. Рефреном стихотворения «Время – деньги! Time is money» служило четверостишие:

Таким образом, Мей в стихотворении «Что такое время?» размышлял над вечным вопросом о месте поэта в обществе, тогда как Богданов сделал мимолетную зарисовку с натуры. Если произведение Л.А. Мея направлено против ценностей современной американской цивилизации, в которой поэт одинок и несчастен, то для В.И. Богданова образ янки с его девизом «время – деньги» – положительный пример, укор отечественным бездельникам.

Обращение к американской теме помогало радикально настроенным авторам избегать ножниц цензора. Публикация переводов иностранных произведений была высочайше дозволена, американские материалы имели хорошие шансы пройти сквозь цензурные препоны. Русские поэты искали у иностранных коллег произведения, отвечающие общественным потребностям пореформенной России. Небольшими намеренными «неточностями» перевода, тематикой выбранных стихотворений они давали понять читателю, что имеют в виду российскую действительность. Например, сразу после освобождения крестьян журнал «Современник» выразил свое отношение к реформе публикацией «Песен о невольничестве» Г. Лонгфелло в переводе М.Л. Михайлова.

Творчество американского поэта Генри Лонгфелло (1807–1882) было разнообразным. Особое признание современников заслужила его «Песня о Гайавате». Философские стихи Лонгфелло также находили ценителей в Европе и России. К примеру, Н.С. Лесков был в восторге от них: «Вот истинный поэт, без “стальной щетины”», – он «возносит дух» над низменностями обычных барахтаний. И я теперь знаю, что есть настоящая поэзия»[11]. М.Л. Михайлов также признавал, что «главная сила таланта Лонгфелло проявляется в его лирических произведениях», отмечал глубину философских стихотворений[12], однако для публикации выбрал цикл «Песен о невольничестве», написанный еще в начале 1840-х годов. Идеологический подтекст перевода Михайлова очевиден – читатель сквозь призму рабства должен был увидеть страдания русских крепостных. Рефреном звучали строки:

Антиправительственный пафос переводов Михайлова был настолько очевиден, что один из них («Предостережение») полвека находился под цензурным запретом.

Социальное звучание «Песен о невольничестве» играло для Михайлова, как представителя демократической поэзии, решающую роль. Годом раньше одну из «песен» – «Сон невольника» перевел сторонник «чистой поэзии» Аполлон Майков (1821–1897)[14]. С художественной точки зрения перевод Майкова сделан профессионально: выразительные образы, гладкая рифма, легкий, прозрачный стих. По содержанию два перевода идентичны за исключением финальных строф.

А.Н. Майков

М.Л. Михайлов

При сравнении с “The slave’s dream”[17] Лонгфелло следует признать, что вариант Михайлова был ближе к оригиналу. А. Майкова интересовали прежде всего сильные человеческие чувства (радость, горе, страдание), личные переживания. «Сон невольника» он интерпретировал в сентиментально-романтическом духе, характерном для авторов пьес и повестей, подражавших в 1850-е годы «Хижине дяди Тома» Г. Бичер-Стоу. В варианте Михайлова не звучат фаталистические мотивы, напротив, в нем чувствуется революционный, тираноборческий пафос. Тем не менее перевод благополучно прошел коридоры цензурных комитетов и был опубликован.

Следующий шаг в борьбе с цензурой сделал Л.Н. Трефолев, молодой поэт «некрасовской» школы, живший и работавший в Ярославле. Он предложил на цензурную экспертизу перевод стихотворения Вильяма Купера «Белые и черные братья», отметив в примечании: «Американский поэт Вильям Купер задолго до освобождения негров был одним из самых красноречивых защитников эмансипации в Северных Американских Штатах». Поэта с таким именем не существовало, Трефолев, как представляется, соединил имена наиболее известных в России американских авторов – Уильяма Чаннинга[18] и Фенимора Купера. Таким образом, перед нами оригинальное русское стихотворение, написанное как бы от имени заокеанского поэта.

Стилистика и тематика стихотворения полностью соответствовали канонам «некрасовской» школы. Критики называли Трефолева учеником Николая Алексеевича, сам Некрасов считал его своим последователем. Как многие провинциальные земские деятели, Трефолев разделял стремление «некрасовцев» быть ближе к народу, писать о нем и, желательно, для него. Это отразилось и в стихосложении (упрощенном, песенном), и в образном ряде (простых антитезах (зло–добро, белый–черный)), и в использовании общеупотребительных фразеологических оборотов. Н.А. Некрасов в программном произведении «Поэт и гражданин» (1855) назвал помещиков плантаторами, его единомышленники часто вводили этот эпитет в описание российской деревни. Столь же широко они применяли понятие «раб» к русским крестьянам, в речевом обиходе использовали противопоставление «черных» (черносошных) крестьян, «черного люда» и дворянской «белой кости». Трефолев эпитеты «черный», «белый» взял в кавычки, чтобы подчеркнуть их условность и двойной смысл. Стихотворение «Черные и белые братья», несомненно, о России и написано на злобу дня. «Мы разве не равны?», – спрашивал автор, намекая, как представляется, на окончание двухлетнего переходного периода, установленного реформой 19 февраля 1861 г. до получения крестьянами ряда гражданских и имущественных прав. Однако сегрегация продолжала существовать, что побудило русского поэта обратиться к соотечественникам, имитируя (из цензурных соображений) речь американского коллеги о судьбе рабов. Тем не менее смысл и пафос стихотворения были ясны даже провинциальным цензорам, запретившим его.

Идеологи «чистого искусства» безусловно осуждали подобные приемы поэтического творчества. По мнению А.В. Дружинина, дидактическая литература плодит «унылых стихотворцев, мрачных умников, враждебных и веселому смеху, и светло-поэтическим сторонам современности, и всестороннему изучению мира, подлежащего поэтическому изучению»[20].

Для «чистых» поэтов – врагов рутины обыденной жизни – характерно использование особого, возвышенного языка, вдохновение экзотическими образами. Экзотизм в литературе выражается двояко – как пространственный (в описании далеких стран) и временной (в обращении к истории)[21]. В отношении пространственной экзотики безусловным приоритетом пользовалась так называемая классическая почва Италии, поэты пореформенной эпохи посвящали ей целые стихотворные циклы. В 1860-е годы в связи с ростом панславистских настроений мастеров стиха вдохновляли Балканы. Американская этноприродная экзотика значительно реже привлекала внимание поэтов.

Каролина Павлова (1807–1893) была сторонницей «чистого искусства», «мотыльковой поэзии», по выражению М.Е. Салтыкова-Щедрина. Она ценила стихотворную форму, питала пристрастие к необычным, острым рифмам и образам. В произведении «Душа» герой переносится мыслью в самые экзотические уголки мира:

В середине XIX в. представления о природе Нового Света читающая публика продолжала черпать из произведений Ф. Купера и его подражателей, воспринимая природную экзотику Америки в неразрывном единстве с ее краснокожими обитателями. В русской поэзии XIX в. индейская тема не была привязана к США, поэты окидывали взором весь континент и всюду находили смертельное столкновение двух цивилизаций. Л.А. Мей в «Арашке» вздыхал об истребленных индейцах Ориноко, Н.П. Огарев (1813–1877) в «Америке» размышлял о канувшем в безвестность племени:

В русской литературе 1850–1860-х годов произошло резкое изменение отношения к куперовской поэтике Америки. Тематика и стилистика его произведений утратили достоинства и в глазах поэтов «чистого искусства» и их оппонентов. Для А.В. Дружинина – идеолога «чистой поэзии», Купер – «неровный талант», его произведения «способны усыпить человека, каждую ночь страдающего бессонницей»[24]. Для теоретика новой эстетики Н.Г. Чернышевского произведения Купера «хороши и пусты», «этнографические романы», «не то, что Гоголь, и читать их можно только раз»[25]. Важно добавить, что в изучаемый период резко изменились философско-мировоззренческие установки части русской публики. «Эпоха эта была знаменательная, – вспоминал очевидец, – произошло смятение неописанное. Идеализм был заброшен… Без всякой естественной постепенности вчерашний философ превратился в политика, в эконома»[26]. Увлечение немецкой классической философией уступило место теориям Дж. Милля, О. Конта, Ж. Прудона. Индейцы Северной Америки, экзотика девственных лесов и прерий были на время забыты русскими поэтами во имя сюжетов, казавшихся более актуальными, общественно значимыми.

В пореформенную эпоху происходила переоценка Америки как объекта поэтического творчества в соответствии с издательской политикой, вкусами читателей, эстетическими принципами основных течений отечественной поэзии. Ретроспективный взгляд русских поэтов на пространственно-временной экзотизм Нового Света был вытеснен новыми образами заокеанской цивилизации, вызванными к жизни насущными потребностями и интересами интеллигенции реформирующейся России.

Современная американская цивилизация в восприятии русских поэтов

США построили оригинальную цивилизацию, ведущую не только территориальную, но и идейную, и ценностную экспансию. Для России эпохи Великих реформ, взявшей курс на капиталистическое будущее, идеология, стратегия и результаты развития США представлялись интересным примером. Среди «константиновцев»[27] и близких им либеральных чиновников, публицистов, экономистов было немало поклонников и популяризаторов американского опыта.

Поэты «чистого искусства» отрицали любой вариант капитализма, не совместимого, по их убеждению, с подлинной духовностью. Их литературные оппоненты, восхищаясь отдельными сторонами заокеанской жизни, в принципе не опровергали данный тезис. Н.А. Добролюбов подметил общую тенденцию восприятия: «Большей частью полагают, что это (США. – О.К.) тоже Англия, только уже до крайности практическая и материальная. Вот и все…»[28]

Демократически настроенные поэты неоднозначно воспринимали современные США. Как известно, для политических иммигрантов европейских стран Америка стала убежищем от репрессий реакционных режимов. Часть французских республиканцев обосновалась в Штатах после установления Второй империи (1852–1870), польские повстанцы регулярно пополняли ряды заокеанской эмиграции. Видные русские демократы рассматривали поездку за океан как физическое спасение, но политическую смерть. На поражение революции 1848 года Н.П. Огарев откликнулся стихотворением в «Полярной звезде», отразившим его представление об Америке:

Друг и соратник Огарева А.И. Герцен в минуты отчаяния хотел переехать в США[30], но передумал. «Куда бежать? – Жаловался он. – Уильям Пенн вез с собой старый мир на новую почву; Северная Америка – исправленное издание прежнего текста, не более»[31]. Близкий кругу Герцена эмигрант Иван Головин все же уплыл за океан, но вернулся крайне обескураженный современными США. «Союз был велик в колыбели, взрос в болезни и недуге», – заявил он. Написанные Головиным «Американские впечатления» нью-йоркские книготорговцы отказались продавать как «слишком обидные для отечества»[32].

В течение нескольких десятилетий развития либерально-демократического литературного движения России в нем произошли существенные изменения восприятия американской цивилизации. Поколение просветителей, превозносивших гражданские и политические свободы и на этой основе идеализировавших США[33], сменилось, с одной стороны, революционерами, увязывавшими свободу с общинным социализмом, с другой – либералами-реформистами, возлагавшими надежды на новое царствование. В результате для тех и других американский идеал свободы на время утратил притягательность. Кроме того, значительная часть русских литераторов середины века искала свободу не в рациональных социально-политических институтах, а в духовно-нравственном раскрепощении человека. Известный славянофил, писатель и поэт К.С. Аксаков утверждал: «Как ни кажется он (американский народ. – О.К.) свободен, но эта свобода – личный, взаимно ограниченный произвол. Нет, свобода не там: иди же дух Господен: тут свобода»[34].

Следует заметить, что «свобода», наряду с «прогрессом», оказалась самым востребованным понятием в общественно-политическом дискурсе пореформенной России. От частого и неуместного употребления термин превратился в риторическую фигуру, в обязательный, но уже бессмысленный фразеологический оборот либеральных речей. Поэт Б.Н. Алмазов (1827–1876), специализировавшийся на литературных пародиях, обыграл указанное явление в стихотворении «Послание к чиновнику-либералу». Автор писал о сокурснике, сделавшем карьеру от канцеляриста до губернатора отдаленной губернии:

В произведении Алмазов разоблачил провинциальную лень, бюрократию, волокиту. Упоминание Нью-Йорка свидетельствует об использовании американских аналогий российским модернизационным процессам в лексике либерального чиновничества, контекст его употребления в стихотворении раскрывает лицемерие власть предержащих.

Разоблачение либеральной риторики являлось одной из приоритетных задач «гражданских» поэтов. Наглядным примером может служить вопрос о реформе образования. Население страны было катастрофически неграмотным, власти искали пути организации массовой начальной школы. При изучении вариантов решения проблемы имя США произносилось неоднократно. Именно там реализовался желанный для государства (с точки зрения расходов) и для общества (с точки зрения его участия в народном просвещении) проект начального обучения детей за счет местного самоуправления. Однако официальные круги хотели, избавившись от финансового бремени, сохранить полный контроль над содержанием образования, а церковь настаивала на усилении религиозного воспитания в школе. В итоге, спровоцировав активное общественное обсуждение и избыточные ожидания интеллигенции, власти пошли по консервативному пути в сфере народного просвещения, в частности закрыли воскресные школы для детей бедноты. В.Р. Щиглев (1840–1903), убежденный сторонник «некрасовской» школы, разоблачил официальную политику в произведении «Современный чародей» (1868), в котором указал на американский положительный пример:

Разумеется, власти поняли провокационную направленность стихотворения и запретили его.

Примечательным явлением общественной жизни пореформенной России стал «женский вопрос», т.е. обсуждение путей эмансипации женщины. Усилиями леворадикальных авторов (Н.Г. Чернышевского, М.Л. Михайлова, Н.В. Шелгунова) дискуссии была придана узкая и экстравагантная направленность – о праве женщины из дворянско-разночинной среды на высшее образование и квалифицированный труд. Опыт борьбы американских женщин за свои права заинтересовал отечественных эмансипаторов. Например, М.К. Цебрикова в предисловии к книге «Американки XVIII в.» пропагандировала на их примере свободу и независимость женщин, равенство полов, социальную справедливость[38]. Одним из достойных занятий современной женщины демократы считали медицину, прежде всего акушерство и педиатрию. Это вызывало дружный отпор врачебной корпорации, так как возможный приход женщин на рынок труда ущемлял статусные и имущественные интересы практикующих медиков. Знаменем борьбы демократов за право женщин заниматься медициной стал образ американки Элизабет Блекуэлл, первой получившей диплом доктора. В начале 1862 г. в столичной и частной провинциальной периодике России появились перепечатки ее биографии из “Harper’s Weekly” и “Englishwoman’s Magazine”. В комментариях русские журналисты ставили в пример решение «женского вопроса» за океаном: «Только в Соединенных Штатах не существует действительных препятствий к полному проявлению деятельности женщин… только в Америке приходит к осуществлению великая идея о человеческих и гражданских правах женщины»[39]. Поэт П.И. Вейнберг (1831–1908), сотрудник множества столичных журналов, опубликовал по теме стихотворение «Элегия (один из современных вопросов с поэтической точки зрения)» о любви лирического героя к «деве милой», склонившейся «с инструментом возле трупа».

В момент написания произведения его автор принадлежал к демократическому лагерю, но вскоре эволюционировал к либерализму. Либералы решали «женский вопрос» в просветительском духе, считая главной задачей воспитание образованной и социально ориентированной женщины – матери будущих граждан, «Корнелии, создающей сыновей Гракхов». Они издавали журналы и альманахи для женщин и девиц с целью приобщения их к истории и современности, педагогике и точным наукам, развития вкуса к «серьезному» чтению. Демократически настроенный поэт В.С. Курочкин (1831–1875) высмеял стремление новых журналов наполнить головы читательниц бессистемным собранием всякой всячины. В данном случае автор имел в виду фельетон “Causerie” (светская, легкая болтовня) журнала «Женский вестник» (1866):

В произведении упоминаются два события, связанные с Америкой, – прокладка трансатлантического кабеля, произведенная с борта «Грейт Истерна», завершившаяся летом 1866 г. установлением телеграфного сообщения с США, и прибытие в Россию на военном корабле «Миантономо» делегации Конгресса с поздравлениями Александру II, спасшемуся от выстрела Д.В. Каракозова. Публикация статистических данных о глубине укладки кабеля, его весе и толщине, размерах и скорости корабля, длительности и стоимости работ, быстроте и цене передаваемых телеграмм соседствовала в «Женском вестнике» с рецензией на популярные «Петербургские трущобы» Вс. Крестовского, что позабавило Курочкина и побудило поднять вопрос о пользе для женщин подобного чтения.

Поклонники «чистого искусства» редко высказывались о современных США. К этому их могли подтолкнуть непосредственные контакты с их гражданами или иностранцами, чьи имена прочно связывались с Америкой. Интересным примером является реакция Аполлона Григорьева (1822–1864) на гастроли в России Элизы Рашель (1821–1858), известной актрисы французского театра. После европейского турне она заключила контракт на серию спектаклей в США. Ее решение было болезненно воспринято современниками[42]. Григорьев в стихотворении «Искусство и правда» (1854) критически отреагировал на выступления Рашель в Петербурге и последующий отъезд в Америку.

Российские гастроли француженки совпали с недавней кончиной великого актера В.А. Каратыгина, оплаканного всей русской интеллигенцией, поэтому искусство Рашель сопоставлялось с его мастерством. На восприятие поэта повлияла официальная националистическая идеология николаевского царствования, а также собственное творческое кредо[43]. Для нас более интересен тот факт, что имя Рашель Григорьев, как и его современники, прочно связал с Америкой и в этой связи воспринимал в негативном ключе. В финале стихотворения размышления поэта-зрителя поднялись до широких обобщений и пафоса:

Начавшая Крымская война захватила поэта, как и все русское общество, волной патриотизма, вызвала неприятие Запада. Рашель, уезжавшая в США ради денег, связывала собой в воображении поэта Европу и Америку одной системой ценностей. Новый Свет в данном контексте воспринимался как отпрыск европейской цивилизации, по-собачьи преданный и стареющий рядом с ней.

В августе 1866 г. в Россию прибыла упоминавшаяся выше делегация Конгресса с поздравлениями Александру II. По отчетам с приемов известно, что на них присутствовали и читали стихи поэты А. Майков, М. Розенгейм и Ф. Глинка. На обеде в Английском клубе конный артиллерист, в будущем генерал-майор, М.П. Розенгейм (1820–1887) преподнес главе делегации Г. Фоксу стихотворение о дружбе двух народов – «властителей Запада и Востока»:

Автор посылал американским женам привет русских дам, сердечное объятье русских детей заокеанским сверстникам и т.п.[45] Изучение творчества Розенгейма показывает, что текст стихотворения не отражал собственных воззрений поэта.

В середине 1860-х годов М. Розенгейм издавал юмористический журнал «Заноза», обличавший взятки, самодурство, произвол городовых и т.д. Он выделялся квасным патриотизмом и враждой ко всему западному. «Заноза» критически и иронически воспринимала европейские режимы, досталось от нее и США[46]. Творчество Розенгейма осуждалось и демократами (Н.А. Добролюбовым) и представителями «чистого искусства» (А.В. Дружининым) за безыдейность, неряшливость, трескучее пустословие. Выступление Розенгейма в Английском клубе носило дежурный характер, наполнено красивыми, но ничего не значащими для автора словами[47].

Еще больший контраст представляют взгляды Ф.И. Глинки (1786–1880). Он приветствовал делегацию Конгресса в Твери, где жил последние годы:

К моменту написания стихотворения Ф.Н. Глинка, тяжело пережив смерть жены, нашел себя в общественной жизни, участвовал в проведении крестьянской реформы и деятельности местного самоуправления. Исходя из его собственных представлений об Америке, можно сказать, что величальная песня делегации Г. Фокса написана шаблонно, к случаю, далека от личных взглядов поэта.

Мировосприятию Глинки свойствен дуализм духовного и материального с явным предпочтением первому. В Интернете цитируется его поэтическая характеристика якобы Америки: «Ей быт земной – дороже неба! / Торговля – вот ее потреба; / Ей биржа – храм! – Сама ж без хлеба / И при уме – кругом в долгу!…»[49] Однако эти слова Глинка адресовал Европе в стихотворении «Умней Европа – я не спорю!»[50] Америка появляется в другом стихотворении 1860-х годов:

Ф.Н. Глинка постоянно следил за мировой политикой, испещряя своими заметками получаемые газеты. На наш взгляд, в цитируемом произведении поэт имел в виду банковский кризис в США (1857)[52], описывая, вероятно, заседание тверской Думы, гласным которой он был избран. Всего через несколько месяцев после встречи американцев в письме к М.П. Погодину он сообщал об обнищании деревень, о пьянстве мужиков, о том, что в городах распространяется «дух Америки», от которого «все отрицается, все извращается». Глинку беспокоило развитие капитализма, всеобщая власть денег[53]. Он призывал современников опомниться: «Нет ни веры, ни морали! – / Не пора ли?! – Не пора ли?!»[54]

Образ современной Америки стал камнем преткновения для поэтов пореформенной эпохи. Ее буржуазно-прагматический характер, пропагандировавшийся идеологами российской модернизации, вступал в противоречие с поэтическим восприятием мира и творческими принципами представителей «чистого искусства». Поэты демократического лагеря использовали американские примеры для иллюстрации, популяризации собственных радикальных воззрений, однако современные США, как цивилизационный феномен, не становились объектом их внимания.

Американская тема в поэтических откликах на современные общественно-политические события и явления

Поэты и писатели, даже воспевая «первообразы красоты» и вечные сюжеты, всегда выражают время, в котором они живут. Представители «чистой поэзии» подчеркивали, что повседневность – за пределами подлинного искусства. Тем не менее они реагировали на современные события в стране и мире, стараясь облекать свои отклики в поэтически-философскую форму, лишать их конкретности. В результате политические интересы сливались в их творчестве с областью метафизики[55]. Историк литературы А.П. Пятковский выпустил в 1863 г. антологию произведений современных поэтов, «носящих на себе печать истинной любви к родине и служения ее благу». По его мнению, в ожидании реформ «гражданское обличение возвышается до поэтически-вдохновенных дифирамбов»[56]. В сборник включены произведения, посвященные Крымской войне, судьбе женщины, крестьянской доле. Поэт-демократ Д.Д. Минаев (1835–1889) написал пародию «Гражданские мотивы» на одноименный сборник Пятковского. Он высмеял демонстративность, пошлую театральность, лицемерную риторику его редактора, смотрящего в космическую даль поверх насущных проблем Отечества, горюющего об узниках «где-нибудь», оплакивающего лошадь, стегаемую «грубым фургонщиком-деспотом», переживающего за судьбу невольников за океаном:

В сборнике Пятковского почти нет произведений на внешнеполитические сюжеты, американская тема в пародии призвана усилить ее сатирический эффект, показывая, как далек псевдогражданский поэт от интересов родины. Стихотворение написано Минаевым в 1863–1864 гг., т.е. после освобождения негров. Тем резче обозначается комизм ситуации: герой произведения исполняет устаревший, но истинно «гражданский мотив».

Гражданская война (1861–1865), ставшая для европейцев самым ярким явлением в летописи современной Америки, нашла отражение и в поэзии. В сатирическом «Диалоге между франтом и фельетонистом» Б.Н. Алмазов от имени столичного франта расспрашивал журналиста о текущих событиях:

Комический эффект достигался автором за счет сближения двух тем – мировой политики и местного управления. Очевидно, Алмазов отталкивался от сложившейся журналистской практики. В Москве 1860-х годов был непоколебим авторитет либерально-консервативной газеты «Московские ведомости». Ее редактор М.Н. Катков сам писал зажигательные передовицы по любым вопросам. Как правило, на первой странице на равных правах соседствовали его статьи о международных отношениях, событиях российской жизни и городских проблемах. В стихотворении Алмазова также отражается время, когда упомянутые вопросы могли звучать, и слой публики, где происходили подобные разговоры. Журналиста расспрашивал франт, т.е. человек, следующий европейской моде, комильфо. Если мы обратимся к «Словарю общепринятых идей» Г. Флобера, то увидим, что разговор об Америке признавался хорошим тоном в «приличном» обществе, а пропаганда рабства считалась шикарной идеей[59]. Российский франт у Алмазова, не отставая от моды, тоже интересуется войной, знаком с ее проюжной трактовкой («молвой людской»).

Поэт Лиодор Пальмин (1841–1891), описывая Гражданскую войну в США, был далек от иронии. Он не имел явных политических симпатий, сотрудничал со многими изданиями «из-за куска хлеба», для его гражданской лирики характерна абстрактность, отвлеченность. В 1865 г. Пальмин написал стихотворение «Свидание» о возвышенной любви солдата, потерявшего руку в бою, и его невесты, в патриотическо-романтическом порыве приветствующей искалеченного жениха:

Произведение Пальмина не содержит ни одного понятия, этнонима или топонима, указывающего на место и время действия. Авторский замысел угадывается в подзаголовке стихотворения «Свидание (мотив из североамериканского поэта)» и трактовке Гражданской войны как борьбы «за честь и свободу родимой страны», характерной для редакции демократического журнала «Искра», в котором Пальмин работал в то время. Однако указанные индикаторы были настолько слабыми, что не мешали широкой интерпретации произведения. И действительно, в разгар русско-турецкой войны 1877–1878 гг. автор снял подзаголовок и приурочил переизданный текст к новому злободневному событию. Таким образом, Лиодор Пальмин нашел «вечный мотив» «чистой поэзии», который мог эксплуатировать при любом удобном случае.

«Гражданские» поэты, напротив, ценили конкретность, оперативность, быстроту отклика на текущие события. Литературные враги упрекали их в мелочности интересов, в низведении искусства до уровня фельетона. Конечно, большое количество произведений отжило свой век и забыто. Но и сами поэты создавали их без претензий на вечную славу, руководствовались текущими потребностями, сиюминутными впечатлениями. Например, во второй половине 1860-х годов европейская пресса неоднократно обращала внимание на бедственное положение китайских кули, бесправных и эксплуатируемых на стройках и плантациях США[61]. В.И. Богданов в поэтической форме прокомментировал экспорт американцами дешевой рабочей силы из Юго-Восточной Азии (Будильник. 1869. № 32):

В нескольких строках Богданов выразил сущность проблемы, разоблачил новых американских рабовладельцев.

Критический настрой был характерной чертой общественной мысли пореформенной эпохи. Власти, желая сформировать широкую общественную поддержку преобразований, дозволяли их публичное обсуждение. Интеллигенция на короткое время поверила в силу слова. Либералы стремились в печати защитить реформационный курс, через критику недостатков улучшить его перспективы – так сформировалось особое литературное течение – «обличительство». Демократы, исходя из теории общинного социализма и представлений о «народном благе», хотели форсировать процесс реформ, изменить его социальную направленность, поэтому присоединяли свои голоса к хору критиков российской действительности.

Критический потенциал отечественной общественной мысли реализовался на страницах сатирических изданий. В пореформенную эпоху возникло сразу несколько либеральных и радикальных юмористических журналов («Весельчак», «Гудок», «Заноза», «Оса», «Будильник», «Якорь», «Искра»). Редакции многих из них возглавляли поэты (М.П. Розенгейм, В.С. Курочкин, Д.Д. Минаев), стихотворные произведения стали неотъемлемой частью сатирических изданий.

Острие сатиры поэтов было направлено на разоблачение бюрократии, коррупции, негативных аспектов реформ, пошлости обывательской жизни. Американская тема в лице граждан США, товаров и инноваций из-за океана использовалась ими в качестве примет современной России, помогающих раскрывать критикуемые явления. Например, поэт «Гудка» обличал страсть русских ко всему заграничному:

Речь идет о модной коляске, изобретенной в США, – легком и устойчивом четырехколесном экипаже с откидным верхом. Популярный тип коляски был воспроизведен на французских фабриках. Здесь к эксплуатационным достоинствам «американки» добавили изящество дорогой отделки. В таком виде коляска экспонировалась на промышленных выставках с начала 1850-х годов. «Нет ничего изящнее и элегантнее “американки”. – Восхищался обозреватель одной из них. – Все ее части отделаны с наивозможной тщательностью и украшены золоченым сетчатым узором»[64]. «Американки» превратились в предмет роскоши, соответственно, атрибут престижа их обладателя и объект зависти окружающих, что и отразил автор поэтической зарисовки.

Россия эпохи Великих реформ вышла из информационной изоляции предыдущего царствования. Резко возрос интерес общественности к Западу, к его техническим достижениям, экономическому и социальному опыту. Поток информации из-за океана принес русской публике известия о мормонах. Поэт-демократ А.П. Сниткин (1829–1860), сотрудничавший с «Современником» и «Искрой», обыграл восприятие в России нового американского сюжета. По словам коллег, «особенность юмора Сниткина состояла в неожиданности оборотов, в комических сближениях, в бойкости и веселости изложения»[65]. В стихотворении «Угнетенная невинность, или новая Одиссея», посвященном аресту фольклориста П.И. Якушкина («рыцаря Горькая Чаша»), рассказывается о его путешествии по провинции и аресте. Городовой пытается установить личность Якушкина:

В финале произведения Сниткин просил читателя брить бороду и хорошо одеваться, чтобы власти не приняли за мормона и не сослали[66]. В тексте речь шла о статье Н. Краснова «Секта мормонов» в «Библиотеке для чтения» (1859. Т 157. № 9.). Журнал позиционировал себя как орган русской провинции, распространялся в самых отдаленных уголках страны – так публикация Краснова дошла до читателей в российской глубинке. Русские воспринимали мормонов как одну из экзотических американских сект, в отличие, скажем, от французов, придававших теме эротический подтекст (акцентировавших внимание на полигамии). Сектанты ассоциировались в России прежде всего со староверами. Отсюда и совет поэта брить бороду, чтобы не сойти за мормона-раскольника. Староверы считались левой оппозицией, социальной опорой грядущей революции, они преследовались III Отделением Собственной Его Имп. Величества канцелярии по религиозным и политическим мотивам. «Домашняя» установка восприятия влияла даже на непосредственные впечатления русских туристов. Например, Михаил Ермолов, побывавший в США в 1854–1856 гг., подчеркивал, что мормоны – «политическое общество», «фанатики и позитивисты»[67]. Н.И. Краснов в «Библиотеке для чтения» также старался объяснить сущность и догматы мормонизма, исходя из социально-политических посылок. В частности, полигамию он выводил из «деспотизма женщин» в американском обществе, из неустойчивости за океаном института брака. Автор обстоятельной и взвешенной статьи «Секта мормонов» подчеркивал политические амбиции и основателя секты Дж. Смита и ее нынешнего главы Б. Юнга[68]. Мормонская тема использована поэтом Сниткиным как красочная примета времени, иллюстрация среды, в которой пришлось вращаться фольклористу Якушкину.

Развитие капиталистических отношений вело к внедрению в России западных форм предпринимательства, в том числе рекламной деятельности. Новому явлению столичной жизни – поэтической рекламе – посвятил свой предпасхальный фельетон «Русский инвалид» (1867). «Г. Хуттон пустил на днях целую огромную стихотворную рекламу о швейных машинах, продающихся в его магазине. – Рассказывал обозреватель газеты. – Реклама Хуттона есть не что иное, как весьма приличная по стиху пародия на известный перевод Михайлова “Песни о рубашке”» Т. Гуда. Стихотворная реклама, кажется, у нас еще первый пример, и она, конечно, обратит на себя внимание публики и вызовет подражания». Реклама Хуттона «Современная песня швеи» описывала счастье обладательницы американской швейной машины:

«Муза отечественной поэзии, – развивал тему фельетонист “Русского инвалида”, – без сомнения, должна была дойти и до реклам, и современные реалисты, предпочитающие коннозаводство изящным искусствам, должны порадоваться, что эта муза начинает явно служить кумиру пользы»[69].

Содержание рекламного стишка отражало значение швейной машины для потребителя середины XIX в. Ее распространение в буквальном смысле одело человечество, избавило от рутины ручного труда. Поэтому образ швейной машины нес символику освобождения, являлся очевидным, каждому понятным свидетельством прогресса цивилизации. Основной вклад в изобретение и усовершенствование машин внесли американцы Элиас Хоу, Исаак Зингер, Ален Уилсон. Для широкого потребителя швейная машина превратилась в «американскую мечту домохозяйки», причем эпитет «американская» закрепился за ней в качестве товарного знака.

Другим интересным объектом русского поэтического творчества стал гражданин США Л. Шандор, продавец керосина и керосиновых ламп, в том числе собственной конструкции (свечи Шандора, упоминаемые в «Драме на охоте» А.П. Чехова). Его бизнес в России имел коммерческий успех[70], однако прославился Шандор шумной рекламной кампанией. Он одним из первых в России предложил изображать в объявлениях товар и способы манипуляции с ним, увеличил размер афиш до газетной страницы. Совершенно новым словом в отечественной рекламной деятельности являлось использование Шандором слогана («американский свет! свет! свет!»), массированная публикация объявлений (одновременно во множестве изданий, на протяжении длительного периода), продажа продукта под собственным именем – «шандорина» (керосина).

Сатирический еженедельник «Заноза» объявил непримиримую войну Л. Шандору. В «Записках праздношатающегося» (1863. № 40) рассказано об опытах Шандора и Принса по освещению Фурштадтской улицы Петербурга: «Победа досталась Шандору, да иначе и быть не могло, так как освещение керосином г. Принса названо просто “освещением американской жидкостью”, а у Шандора освещение-то освещением, да сверх того еще американский свет! свет! свет! Да к тому же еще Шандор из Америки. Ну, натурально, с этаким названием керосин горит не в пример светлее, чем когда назовешь его американской жидкостью». В № 17 «Занозы» за 1864 г. помещено следующее стихотворение:

Качество продукции Шандора вызывало нарекания потребителей из-за слабого света, неприятного запаха, взрывоопасности. При всех недостатках лампы и масло стоили относительно дешево, бизнес Шандора в России процветал.

Таким образом, обращение к творчеству русских поэтов позволяет глубже изучить социокультурную среду пореформенной эпохи. Образы «Другого», встречающиеся в литературных текстах, подлежали интерпретации, раскодированию читающей публикой, которой они известны (частично или полностью) из культуры и повседневной жизни. Как всякие знаки конкретного времени, американские приметы пореформенной эпохи (интересовавшие русских события, люди, предметы, явления моды) преходящи, их образно-символическое значение можно восстановить в ходе имагологического исследования.

Изучение американской темы в русской поэзии 1850–1860-х годов позволяет сделать следующие выводы.

В отечественной поэзии пореформенной эпохи не сложилось целостного и выразительного образа США, наличие которого в сознании поэтов подтверждается их отдельными высказываниями, публицистическими выступлениями, прозаическими произведениями. Современная Америка не стала самостоятельным объектом поэтического творчества в силу изменения представлений о содержании поэзии и предназначении поэта, смены философско-мировоззренческих установок, критического отношения к наследию литературных предшественников, концентрации внимания общественности на внутрироссийских реформационных процессах.

Заметной особенностью поэтической трактовки Америки является ее восприятие как части западноевропейской цивилизации. Игра на противопоставлении Старого и Нового Света – излюбленный прием отечественной, особенно либерально-демократической публицистики пореформенной эпохи, образ Америки использовался ею для критики европейских и российских порядков[71]. Указанную особенность можно объяснить спецификой поэтического творчества: стихотворной формой, выводящей художественный мир из рамок обыденной достоверности, прозы (в исконном значении слова), определением прекрасного как базовой категории поэзии. Правильное и прекрасное – разные по смыслу понятия. США, как образец правильного (лучшего) социально-политического развития – содержательная тема для отечественной прозы, публицистики, журналистики, социально-гуманитарных наук. Прекрасная Америка – проблемный образ для художественного воплощения в изучаемую переходную эпоху. В пылу борьбы литературных течений адепты «чистой поэзии» демонстративно отмежевались от общественно-политической тематики, сосредоточились на лирике. Решительно отказавшись от наследия просветителей, молодое поколение писателей и поэтов, нацеленное на пользу и дело («обличители», «некрасовцы», нигилисты), не нашло новую прелесть США, достойную прославления стихом.

Наиболее выразительно американская тема прозвучала в произведениях, отражавших современную российскую действительность, в них она получила инструментальное значение. «Гражданские» поэты использовали образы заокеанских женщин, предпринимателей, плантаторов, рабов для того, чтобы, преодолевая цензурные барьеры, донести до читателя собственные идеи, обосновать свою правоту американскими примерами. Немало внимания они уделяли мещанству, пошлости, обывательству как оплоту общественной и правительственной реакции. Американские сюжеты в данном контексте выступали приметами времени, способами разоблачения описываемых явлений пореформенной России. Однако малохудожественность, декламационность и риторичность губительно сказывались на содержании демократической поэзии, краткость либеральной весны не позволила американской теме в ее интерпретации сложиться в литературную традицию.