История экипажа Эдварда Йорка: участники рейда Дулиттла в СССР

С.Е. Паулсон (США)

В последние годы историки США достигли заметных успехов в изучении Великой Отечественной войны. Это связано с тем, что исследователям стал доступен целый комплекс новых источников, включающий мемуары и интервью с бывшими советскими военными, а также работниками тыла. Американцы, ранее в значительной степени полагавшиеся при изучении СССР военной эпохи на мемуары своих соотечественников, сосредоточили внимание на источниках российского происхождения. В то время как позитивные результаты данной тенденции бесспорны, возникает вопрос: продолжают ли сохранять свою актуальность мемуары американских граждан, находившихся в годы войны на территории СССР и наблюдавших за тем, что там происходило. Способна ли информация, которую они сообщают, дополнить наши представления по такой важной тематике, как внутреннее положение СССР военной эпохи? Могут ли они помочь историку, пытающемуся свежим взглядом посмотреть на внешнеполитические действия Кремля?

Автор задался этими вопросами в связи с моментом, который американская историография признает важным в истории Второй мировой войны, — рейдом Дулиттла на Токио. Рейд был ответом на Пёрл Харбор. 18 апреля 1942 г. шестнадцать самолетов Б-25 под командованием полковника Джимми Дулиттла поднялись с авианосца «Хорнет». Сбросив бомбы на Японию, они направились на посадку в Китай. Однако, быстро теряя горючее, один из самолетов сменил курс и сел в советском Приморье. Подробности полета дулиттловцев неоднократно анализировались в американских монографиях и статьях. Исследователей прежде всего интересовало, какое влияние оказала бомбардировка японской столицы на внутриполитическую ситуацию в США. По их мнению, эта акция способствовала укреплению боевого духа Америки, что было необходимо после поражений 1941–1942 гг. Большинство участников рейда долетели, как и было запланировано, до Китая. Их китайская одиссея получила подробное освещение в исторической литературе, а также в фильме «Тридцать секунд над Токио».

Экипаж № 8 капитана Эдварда Йорка, совершивший посадку в СССР, постигла иная участь. Исследователи редко уделяли серьезное внимание его судьбе. Его нахождение в советском тылу рассматривалась как своего рода побочный эпизод. В монографиях помещался краткий обзор произошедшего с экипажем. Детального анализа источников не проводилось. Книга «Рейд Дулиттла» Кэрролла Глайнза считается обстоятельным трудом о токийской эпопее. Но и в ней предложен лишь пересказ воспоминаний об СССР, написанных вторым пилотом Б-25 Йорка Робертом Эммензом[1].

Мемуары Эмменза «Гости Кремля» повествуют, что посадка самолета в Приморье была незапланирована. На борту «Хорнета» Дулиттл объяснил летчикам, что о перелете в СССР не могло быть и речи. Сталин не желал принимать американские бомбардировщики на своей территории, поскольку это явилось бы нарушением советско-японского договора о нейтралитете. Капитан Йорк взял курс на Владивосток только из-за критической ситуации с горючим[2]. Он считал своим долгом спасти жизнь экипажа. Соблюдая нейтралитет в конфликте между Японией и США, СССР интернировал американцев. За пятнадцать месяцев пребывания в стране, последним довелось пересечь ее по Транссибирской магистрали, а затем побывать в глубоком тылу (в Молотовской и Пензенской областях, а также в Ашхабаде), наблюдая за жизнью населения и за функционированием советских органов власти. Воспоминания Эмменза описывают усугубленное реалиями коммунизма тяжелое военное положение регионов, а также рассказывают о побеге экипажа в Иран. Согласно рассказу Эмменза, через советского знакомого Йорк установил связь с контрабандистами, которые регулярно пересекали границу с Ираном. Контрабандисты вывели американских военных с советской территории[3].

Еще до выхода «Рейда Дулиттла» в 1988 г. появилась информация, что свидетельства Эмменза не всегда верны. В 1969 г. журнал «Аэроспейс хисториэн» сообщил о рассекреченном докладе начальника Американской военной миссии в СССР генерала Джона Дина. Из него следовало, что побег экипажа Йорка был организован не контрабандистами, а советскими спецслужбами[4]. Глайнз не упомянул об этом, но кратко обмолвился о еще одном моменте: «…некоторые [американцы] обвинили Йорка в том, что по распоряжению неназванных органов разведки он специально полетел в Советский Союз, чтобы втянуть его в войну с Японией»[5]. Дополнительную деталь предоставила читателям монография Крэга Нелсона «Первые герои». Нелсон уточнил, что обвинение против Йорка было выдвинуто участником перелета в Приморье, штурманом экипажа Ноланом Херндоном[6]. Прямых доказательств, однако, Херндон не имел.

Пожалуй, единственным исследователем в США, который пошел далее спорадического приведения подобных фактов, был Отис Хэйс. Его монография «Домой из Сибири» посвящена интернированным в 1942–1945 гг. американским военнослужащим. На страницах, отведенных дулиттловцам, Хейз высказал важное замечание. Члены экипажа Йорка были первыми интернированными в годы Великой Отечественной войны в СССР американцами. Их посадка в СССР создала прецедент. От того, каким образом дипломатия Советского Союза и США разрешили его, зависела судьба интернированных в дальнейшем американских военных[7]. Этот факт указывает на то, что история экипажа Йорка заслуживает рассмотрения историками не как побочный эпизод рейда, а как заметный элемент в советско-американских отношениях военного периода. Хейз привел фрагменты переписки Госдепартамента с посольством США в СССР, свидетельствующей, что эти ведомства считали эпопею Йорка способной осложнить связи с Кремлем. То, что Хейз добавил цитаты из дипломатических документов к мемуарам Эмменза, позитивно. К сожалению, исследователь не имел возможности сравнить мемуары с советскими источниками.

В данной статье подойдем к анализу источников более комплексно. Рассмотрим воспоминания Эмменза вместе с мемуарами других участников событий, документами американской дипломатии и командования Тихоокеанским театром военных действий, а также с документами советских центральных и областных органов власти. Проанализируем, в каком свете советско-американские отношения предстают на основании мемуаров об одиссее Йорка. Обратим также внимание на вопрос, не изученный в историографии США. Это вопрос о том, какую пользу из наблюдений американских военных и дипломатов, связанных с историей дулиттловцев, может почерпнуть для себя историк, интересующийся внутренним положением СССР и имеющий доступ к советским источникам.

Прежде всего взглянем на информацию, которую дает сопоставление источников об обстоятельствах перелета Б-25 в Приморье. Почему эти обстоятельства вызывают споры? Каково их историческое значение? Воспоминания американцев противоречивы. Книга Эмменза подает перелет как решение Йорка, принятое на основании действий всего экипажа. К примеру, штурман Херндон спланировал курс Токио—СССР по собственному почину. Когда Йорк спросил его о таком варианте, маршрут уже был готов: «“Херндон, вы уже спланировали курс из Токио в Россию?” — спросил Йорк, выражая то, о чем мы все думали. “Да. Я просчитал все возможности. Дать вам его сейчас?”»[8]. По сообщению Эмменза, Йорк сперва отказался, ссылаясь на то, что Дулиттл «слишком ясно дал понять», что лететь в СССР «неразумно»[9]. Херндон утверждает обратное: инициатива курса на Приморье целиком принадлежала Йорку. О том, какую страну они будут бомбить и где должны садиться, дулиттловцы узнали только на «Хорнете». Посадки в СССР не планировали. По словам Херндона, у него не было карты Приморья. Рассчитывать курс туда он не мог. К его изумлению, вместе с приказом о смене курса, Йорк дал ему карту[10]. Штурман стал подозревать, что полет во Владивосток был намечен заранее. В дальнейшем, на основании косвенных фактов, он решил, что посадка в СССР была подлинной миссией Б-25 Йорка.

Штурман счел странными обстоятельства, при которых Йорк оказался во главе экипажа номер восемь. Б-25 № 2242 готовился к миссии на «Хорнете» под руководством Эмменза. В последний момент он был назначен вторым пилотом, и самолет был передан Йорку. Будучи единственным во всей токийской эпопее выпускником Вест Поинта, Йорк отличался от членов экипажа своим элитарным образованием. Оказавшись в СССР, Йорк удивительно быстро заговорил по-русски. Настораживало Херндона и то, что после войны Йорк сделал блестящую карьеру в разведке. Согласно воспоминаниям участника рейда Роберта Хайта, оставшиеся в живых дулиттловцы неоднократно обсуждали эти факты и полагали, что Йорк был специально послан с секретным заданием сесть в СССР[11]. Среди рассекреченных в США архивных документов нет таких, которые подтверждали бы эту версию, и, справедливости ради, надо заметить, что упомянутые обстоятельства могли иметь тривиальное объяснение. Подлинная фамилия Йорка была Циховски[12]. Он вырос в семье польских эмигрантов и знал польский. Естественно, что русский дался ему легко. Во время подготовки рейда Йорк был главным помощником Дулиттла. В его полномочия входила техническая и административная работа по организации рейда, подбор самолетов и персонала. При такой загрузке ему было бы нецелесообразно лично тренировать экипаж. В отличие от других дулиттловцев Йорк с самого начала был осведомлен, что цель бомбардировки — Япония. Он заранее мог позаботиться о том, чтобы иметь карту близлежащего Приморья.

Когда Б-25 № 2242 сел на аэродроме Унаши близ Владивостока, советской стороне не были известны биография Йорка и его роль в подготовке рейда. Однако, узнав о появлении американцев в Сибири, Москва отреагировала так же, как штурман Херндон, — подозрением, что это была специально спланированная акция. 23 апреля, через пять дней после посадки, Сталин ясно дал знать о своем мнении послу США Уильяму Стэндли. По меньшей мере три источника сообщают о том, что произошло. Советские источники — архивный и опубликованный варианты записи беседы между Сталиным и Стэндли[13]. (Из опубликованного убраны оскорбления, примененные Сталиным по отношению к японцам.) Согласно советским записям, разговор шел о поставках американских самолетов в СССР. В конце беседы Сталин информировал Стэндли, что в Приморье приземлился Б-25 ВВС США и что его экипаж будет интернирован[14]. Американский источник — мемуары посла — отличается от советской записи существенными деталями. По описанию Стэндли, во время встречи Сталин своим видом выказывал недовольство. Очевидно, оно было вызвано не только ходом ленд-лиза. Упомянув Б-25, советский лидер многозначительно заявил: «Летчик сказал нашим офицерам, что у него был приказ сесть в Сибири»[15]. Послу пришлось оправдываться и уверять, что такого быть не могло.

Зачем Сталину было говорить такую фразу и надавливать на нервы американской стороны? Подобное действие имело смысл, чтобы показать Вашингтону, что Москва зорко следила за его попытками достичь американского присутствия в Сибири. Взгляд на одиссею Йорка под этим углом проясняет ее значение в широком контексте советско-американских и советско-японских отношений. Стремление к использованию американскими военными Дальнего Востока СССР президент Рузвельт стал проявлять с декабря 1941 г.[16] После Пёрл Харбора Рузвельт обдумывал планы бомбардировок Японии. Советские дальневосточные базы были бы идеальным местом для взлета или посадки американских бомбардировщиков. СССР, однако, согласия не давал. Тогда Вашингтон вызвался делать поставки самолетов по ленд-лизу советским ВВС, используя сибирский маршрут. Американские летчики перегоняли бы самолеты на дальневосточные аэродромы. А специалисты из США помогли бы СССР эти аэродромы переоборудовать. Капитан Донэлд Данкан, разрабатывавший план рейда Дулиттла на ранней стадии, предлагал даже провести его под видом поставки Б-25 в СССР[17]. Сталин затягивал переговоры о сибирском маршруте. Было очевидно, что США в доставках самолетов через Сибирь виделся еще один способ, пусть более медленный, закрепиться на дальневосточных базах. В 1942 г. Москва сдержанно отвечала Рузвельту, что доставка американских самолетов на Дальний Восток должна осуществляться советскими летчиками и что советские специалисты пролетят по территории СССР, инспектируя возможные трассы и аэродромы[18]. В этом свете появление экипажа Йорка над Приморьем выглядело как навязанный СССР прецедент американского присутствия.

Для Москвы такой прецедент был неприемлем по нескольким причинам. Он нарушил оберегаемый Сталиным контроль над информацией о советских военных базах. Большого объема сведений Б-25 Йорка, конечно, собрать не мог. Но даже личные наблюдения экипажа, при отсутствии подобной информации в США, представляли интерес для американских ведомств. Об этом свидетельствует ранее не цитированная исследователями телеграмма Госдепартамента Стэндли от 22 апреля. Госдепартамент указал послу: «…было бы желательно, чтобы вы попросили у советских властей разрешения, чтобы Ворд посетил интернированных членов экипажа с целью выяснения, не нуждаются ли они в чем-нибудь… Возможно также, что его разговор с ними предоставит информацию, которая была бы полезна нашему правительству»[19]. Впоследствии экипаж действительно сообщил собранные наблюдения американской стороне. По возвращении в США летом 1943 г. он был отправлен на базу во Флориде, где прошел детальные опросы об увиденном в СССР, включавшие многодневную работу с картографами.

В 1942 г. интерес США к Приморью не был только обычным стремлением получить стратегическую информацию о соседней стране. Прежде всего он был связан с войной против Японии. В историографии отмечалось, что главной причиной, вызвавшей недовольство Сталина эпизодом с Б-25, являлось опасение, что Япония расценит прием самолета на территории СССР как нарушение советского нейтралитета в Тихоокеанском регионе и что это осложнит советско-японские отношения[20]. К сожалению, историки не приводили свидетельства о том, что Япония действительно следила за судьбой экипажа Йорка и предъявляла СССР какие-либо претензии. В делах Национального архива США содержится телеграмма, подтверждающая, что Токио выразило Москве свое беспокойство, и американская дипломатия об этом знала. 27 апреля посольство США сообщило Госдепартаменту: «Американские газетные корреспонденты здесь заявляют, что косвенно от местных японских источников им удалось узнать, что на прошлой неделе, когда Сато посетил Вышинского, он упомянул о посадке американского военного самолета на советской территории и выразил озабоченность японского правительства этим происшествием …он дал понять, что повторение подобного не сможет не привести к ухудшению советско-японских отношений»[21].

Не желая раздражать Японию, Москва отправила экипаж Йорка в долгосрочную «ссылку» в глубоком тылу — в Пензенской, а затем Молотовской (ныне Пермский край) областях. Находясь на большом отдалении от зарубежных корреспондентов и японских дипломатов, дулиттловцы должны были исчезнуть из их поля зрения. Благодаря этим дипломатическим маневрам американские авиаторы оказались в уникальной ситуации, давшей им возможность увидеть жизнь советского тыла такой, какой ее редко видели их соотечественники. Работники посольства США и газетные корреспонденты находились в Куйбышеве (Самара), также тыловом районе. С разрешения советских властей они выезжали из Куйбышева в краткосрочные поездки. Однако положение их существенно отличалось от того, в котором оказались дулиттловцы. В мемуарах Стэндли описана жизнь куйбышевских американцев. Стэндли сообщает, как советские власти изолировали иностранцев, пресекая их попытки общаться с населением и наблюдать за подлинным состоянием дел в СССР. За американцами велась постоянная слежка. За послом открыто следовали три офицера НКВД. Стоило ему заговорить с кем-то из советских граждан, как офицеры делали в их адрес угрожающие жесты[22]. Машина с работниками посольства выезжала по разрешенным маршрутам и тоже в сопровождении НКВД. Поездка посольских работников в «несанкционированный» колхоз привела чуть ли не к международному инциденту[23]. Стэндли жаловался, что в таких условиях американцы не могли ничего узнать о русских.

В начале своего пребывания в СССР в Пензенской области дулиттловцы были под домашним арестом. Однако вскоре он был отменен. После переезда в Молотовскую область члены экипажа часто выходили в поселок и за его пределы. В голодную зиму 1942 г. йорковцы выезжали в местный колхоз, в лес на заготовку дров, брали лошадей в районном распределителе, а иногда пешком по морозу ходили в многокилометровые походы за продуктами. В один из таких походов Херндон отморозил ноги, оставшись инвалидом[24]. Таким образом, несмотря на то что дулиттловцам отводилась бóльшая норма питания и снабжения, чем советскому населению, им довелось с близкого расстояния увидеть или испытать на себе реалии советской жизни. Американцы не всегда понимали смысл увиденного, но Эмменз добросовестно регистрировал события в своих мемуарах. Его рассказы, при сопоставлении их с документами Российского государственного архива социально-политической истории, дают интересную информацию об экономическом и политическом положении областей в военное время.

По признанию Эмменза, на момент посадки в Сибири он имел слабое представление об экономической или политической структуре СССР: «Поскольку считалось, что СССР — наш союзник, популярные журналы… изображали советских людей… спасенными от ужасного существования при царях тем, что власть взяли Советы. Я читал и думал, что советский народ — самый счастливый народ в мире и что он на сто процентов поддерживает своих лидеров… У меня не было оснований сомневаться, что в Советском Союзе у каждого человека есть все, что только можно иметь»[25]. Первые «живые» впечатления об СССР у интернированных сложились от условий их содержания. Решив интернировать экипаж, советские власти старались избежать претензий со стороны союзной державы. Поначалу дулиттловцы не осознавали, сколь серьезными привилегиями их обеспечили с этой целью. В мае 1942 г., когда экипаж переехал из Сибири на жительство в д. Охуна Пензенской области, он получил рацион питания, состоявший из мяса, масла, красной икры, сыра, консервов, свежих овощей и неограниченного количества хлеба[26]. Американцы жаловались, когда случались перебои с мясом. Между тем положение с продовольствием в области было катастрофическим. Свирепствовала эпидемия, вызванная употреблением в пищу непригодных продуктов. В секретном отчете обкома ВКП(б) отмечалась высокая смертность среди заболевших, а также голод в пораженных районах[27]. Американцам о происходившем не говорили. Однако на основании того, что они видели вокруг себя, у них постепенно возникал вопрос о причинах тяжелого состояния экономики СССР.

Голодающих члены экипажа заметили еще на платформах Транссибирской магистрали. В Охуне, будучи первые шесть недель под домашним арестом, дулиттловцы наблюдали за обслуживавшим их персоналом. Было очевидно, что кухарки, прикрепленные к обычному пайку, выживали за счет возможности питаться объедками с американского стола. Эмменз убедился, что увиденное ими не было исключением. Переезд американцев в Молотовскую область подтвердил, что тяжелейшее продовольственное положение существовало во многих тыловых районах. Молотовская область считалась экономически сильной. Тем не менее с наступлением осени даже питание привилегированных йорковцев стало скудным. Экипаж заболел цингой и пеллагрой[28]. Кухарки, возможно, по приказу свыше, скрывали размеры нехватки продуктов. Последние обнаружились, когда Эмменз увидел, как готовится суп. Женщины варили бульон из обглоданных американцами куриных костей. Прежде чем бросить кости в воду, они еще раз обгладывали и жевали их сами[29]. Эмменз был шокирован: «…они проделывали с едой… такие вещи, которые в Америке просто не делаются»[30]. Экипаж потребовал, чтобы кухарки отчитывались о том, что они делают с поступавшими в дом продуктами.

Несмотря на то что учет еды на кухне стал вестись на граммы, американцы не перестали помогать просившим хлеба. Огромное количество просивших подаяние стариков стало одним из наиболее угнетающих впечатлений, полученных йорковцами от СССР. Ранее Эмменз и его соратники слышали пропаганду о заботе социалистического государства о советских людях. Естественно, они начали спрашивать сопровождавшего их офицера, есть ли у государства возможность хоть как-то помочь голодающим. Офицер отвечал стандартной фразой: советские люди добровольно жертвуют всем ради государства и Красной Армии[31].

На основании собственных наблюдений американцы пришли к выводу, что жертвы граждан не всегда были добровольны и что не все проблемы объяснялись войной. Воспоминания экипажа совпадают с информацией, которую сообщают советские источники. Советские свидетельства о сопротивлении населения Пензенской и Молотовской областей органам власти содержатся в секретных отчетах обкомов ВКП(б). Государство требовало от колхозов обеих областей невыполнимых норм поставок продовольствия. Поскольку эти нормы ставили колхозников под угрозу голодной смерти, граждане, включая партийных и колхозных руководителей, срывали продзаготовки. Руководители колхозов старались оставить сельхозпродукцию в хозяйстве, чтобы выдать пайки находящимся на грани голода ния работникам. В секретных сводках Пензенского обкома сообщалось: «[колхоз] “13 лет Октября”… из 2073 литров надоя молока… не сдал государству ни одного литра; колхоз “За коммунизм”… выдал колхозникам 823 литра, а государству не сдал ни одного литра. Такое же положение в Тамалинском, Бессоновском, Терновском и ряде других районов. Уполномоченные Наркомзага, райисполкомы… не ликвидировали антигосударственную практику…»[32] Работники хозяйств Молотовской области, редко получавшие пайки, устраивали забастовки: «Колхозники занимались вымогательством хлеба у колхозов, угрожая невыходом на работу в случае неполучения [хлебного] аванса. В колхозе “Красный боец”… колхозники целыми группами не выходили на уборку урожая, требуя ежедневные хлебные пайки»[33]. В 1942 г. в Пензенскую и Молотовскую области поступил крупный рогатый скот, эвакуированный из прифронтовых районов. Приказы обкомов о строительстве новых коровников и сохранении поголовья колхозами не выполнялись: не хватало рабочих[34]. Тогда для этого были брошены заключенные. Из секретных сводок ВКП(б) также выявляется, что острая нехватка продовольствия породила черный рынок и спекуляцию. Молотовский обком жаловался, что продукты разворовывались даже из эвакогоспиталя[35]. Особо дерзким спекулянтам удавалось создать существенные запасы. Пензенский обком докладывал об индивидуальных хищениях в размерах до 31 252 яиц или трех центнеров муки[36].

Экипажу № 8 довелось столкнуться с ситуациями, описанными в советских документах. Воспоминания Эмменза — живая иллюстрация к сводкам ВКП(б). В Охуне, наример, американцам были предложены услуги черного рынка. Когда в их доме кончился табак, одна из кухарок тайком вызвалась достать его за плату. Американцы удивились. Будучи в СССР совсем недолго, о черном рынке они сразу не подумали, а стали недоумевать, откуда у деревенской женщины может быть доступ к товару, зарезервированному для армии и партработников[37]. Другие реалии СССР стали ясны членам экипажа достаточно быстро. Одной из таких реалий и вместе с тем фактором, развенчавшим миф о превосходстве социализма стало то, что они узнали об узниках ГУЛАГа и о эксплуатации их подневольного труда. В Пензенской области дулиттловцы ежедневно наблюдали, как мимо их дома под конвоем водили на работу женщин-заключенных. По словам Эмменза, это было ужасное зрелище, запомнившееся на всю жизнь: «То, что мы увидели тогда и много раз в дальнейшем, было зрелищем, которое мы никогда не забудем… Они были прикованы друг к другу цепью, и их одежда была грязной и рваной… Охрана кричала на них, но они никак не реагировали. Ноги их волочились, спины были согнуты, а головы склонены. “Политические заключенные, — сказал Ски [Йорк]. — Господи! Но за что?” Оканчивать вопрос не было смысла. Ответа на него не существовало»[38].

Подневольной рабочей силы при посещении колхоза в Молотовской области Эмменз не встретил, но сам колхоз произвел на него тягостное впечатление. Мемуары летчика любопытны тем, что заметно отличаются от воспоминаний Стэндли. Посол рассказал о визите в колхоз под Куйбышевым, организованном для него советскими властями. Американцев пригласили понаблюдать за сбором урожая клубники на поле в сорок гектаров. Собиравшие урожай колхозники вели соревнование, кто найдет самую крупную клубничину, и победитель настоял на том, чтобы его клубничину съел посол США[39]. Как истинный дипломат, Стэндли заметил в своих мемуарах, что его тронуло дружественное отношение советских граждан к Америке. Вместе с тем потемкинский характер мероприятия не ускользнул от его внимания, и он тут же добавил, что купить клубники в СССР ему ни разу не удалось[40]. Однажды Стэндли совершил незапланированную остановку еще в одном колхозе. Честно сознавшись, что на уборку урожая колхозникам не хватит рук, председатель согласился продать ему овощей. Как всегда в подобных ситуациях, посла сопровождали сотрудники НКВД[41].

Посещение Эммензом колхоза носило совсем иной характер, оно не сопровождалось ни показными мероприятиями, ни присутствием охраны. Зимой 1942 г. он вместе с прикрепленной к экипажу женщиной-провизором ездил в колхоз за молоком: ей было страшно оказаться на зимней дороге одной. По словам американца, в колхоз он собирался с «нетерпением»: «Я читал о них и о том, как была налажена их работа, а тут появилась возможность один из них увидеть»[42]. Ни организованности, ни эффективности, ни следов их присутствия в хозяйстве до войны Эмменз не обнаружил. Коровник не удивил американца ничем, кроме грязи: «В помещении была невероятная грязь. Доски у нас под ногами были размякшими, и из них сочилась жидкость, которая могла произойти только от… коровьего помета и мочи»[43]. Но больше всего Эммензу запомнилась нерадивость, с которой колхозники относились к продукту своего труда. Разливая свежее молоко, они окунали в него грязные пальцы[44]. Объяснить подобное отношение войной было сложно. Вернувшись домой, Эмменз пожаловался на увиденное Йорку. Реакция капитана свидетельствовала, что ничего иного он не ожидал: «Ски засмеялся. “На что ты надеялся, на современное молочное производство?” — “Нет, — ответил я, — но я полагал, что уж где-где, а в молочном колхозе будет минимальное соблюдение санитарных норм”. — “С какой стати?” — сказал Ски»[45].

Из мемуаров Эмменза следует, что к зиме 1942 г., понаблюдав за жизнью в СССР, Йорк и члены его экипажа пришли к выводу, что социалистическая экономика не может быть передовой, поскольку в ней отсутствует конкуренция — принцип, заставляющий производителя работать эффективно и с учетом нужд потребителя. Однажды Йорк попробовал объяснить преимущества конкуренции советским кухаркам и провизорше-домуправу. Дебатов не получилось. Советским людям было опасно проявлять серьезный интерес к его словам. Провизорша оборвала разговор тирадой о могуществе социализма[46].

В могуществе социализма американцы разуверились после контактов не только с его производственной сферой, но и со сферой социальных услуг. Во время пребывания в СССР экипажу неоднократно требовалась медицинская помощь. Советские источники сообщают, что в 1942 г. медицинского персонала в Пензенской области крайне не хватало, и проблема заключалась не только в том, что часть врачей отбыла на фронт. Согласно сводкам ВКП(б), оставшиеся специалисты в массовом порядке старались уехать из Пензы в эвакуацию. Обнаружив острую нехватку медиков, обком возложил ответственность за нее на заведующего Пензенского горздравотдела. К последнему применили санкции за то, что, проявив «трусость и паникерство», «он стал на путь массового отпуска врачей…»[47] Воспоминания Эмменза дают дополнительное свидетельство о нехватке медиков и о ее последствиях для гражданского населения. Американцы узнали, что врачебной помощи гражданам не оказывали совсем[48]. Самим дулиттловцам повезло — к ним из Пензы приезжал доктор. Но он оказался больным стариком (возможно, по этой причине не эвакуировавшимся), и Эммензу стало стыдно его беспокоить: «Он дышал с таким хрипом, что я почувствовал, что это не он мне, а я ему должен помогать»[49].

Американцы понимали, что ситуация с медперсоналом была обусловлена войной. В то же время история с медикаментами без сомнений указывала на глубинные проблемы советской медицины. Обслуживавшему экипаж персоналу, как и всем гражданским, никаких лекарств не выдавалось. Йорковцы, в независимости от характера заболевания, получали только горчичники и марганцовку[50]. В таких условиях они решили использовать аптечку первой помощи, снятую с Б-25. Содержимым они поделились с кухарками. Неизгладимое впечатление, которое произвели на советских женщин стандартные препараты из аптечки, говорило об одном: доступа к настоящим лекарствам они не имели никогда. Передовая социалистическая медицина оказалась мифом. Эмменз проявлял особый интерес к ней в связи с тем, что сам был сыном врача. Умея квалифицированно дезинфицировать раны и накладывать повязки, он несколько раз помог кухаркам. После этого к летчику потянулись жители округи, и до конца пребывания в Охуне он выполнял функции фельдшера. Предметом его гордости стало то, что, грамотно воспользовавшись аптечкой, он обеззаразил и спас от ампутации ногу соседской девочки[51].

Дулиттловцы пытались обсудить отсутствие врачей и медикаментов с приглядывавшим за ними офицером. Они снова получили ответ, что советские люди готовы жертвовать всем ради государства[52]. Разговоры с советским персоналом о жизни в СССР заставили экипаж задуматься, каково было подлинное отношение граждан к социалистическому эксперименту. В какой степени они верили, что советское государство действовало в интересах трудящихся? Как соотносились в их восприятии реальность с убогим бытом и репрессиями и пропаганда о лучшем общественном строе? Какими методами пропаганда пыталась воспитать послушание и энтузиазм у строителей нового общества? Какое представление имели жители СССР о других странах?

Сложная картина отношения граждан к внешнему миру предстала перед дулиттловцам еще во время пребывания в Сибири, и их первая беседа с русскими об Америке состоялась на месте посадки Б-25. На сибирском аэродроме им довелось пообщаться с летчиками. Демонстрируя свои знания о США, последние стали расспрашивать о Дж. П. Моргане и Генри Форде, о том, сколько рабочих находилось в найме у этих капиталистов[53]. Сначала дулиттловцы, не подвергавшиеся обработке советской пропагандой, не заметили подоплеки таких вопросов. В советских учебниках Морган, Рокфеллер и Форд приводились в качестве примера акул капитализма, эксплуатировавших трудящихся, чтобы убедить граждан в опасности капиталистического мира.

Как пропаганда внедряла в умы граждан подозрение к внешнему миру, американцы начали понимать, когда взялись за изучение русского языка. Открыв советский учебник грамматики, экипаж увидел, что все правила объяснялись там с помощью фраз, восхваляющих СССР и критикующих другие страны. Йорка и Эмменза потрясли сравнения СССР и США: «“В Америке рабочие плохо питаются, плохо одеваются, и, как правило, правящий класс обходится с ними плохо. В Советском Союзе рабочие счастливы. Они хорошо питаются и получают хорошую зарплату”»[54]. Составив личное представление об СССР военного и довоенного времени, члены экипажа были возмущены положениями учебника. Эмменз назвал подобную пропаганду «смердящей»[55]. Обсуждая ее, американцы решили, что школа в СССР была важным пропагандистским инструментом, воспитывающим в молодежи слепую веру в то, что социалистический строй — лучший в мире. Еще больше они укрепились в этом мнении, когда местная учительница пригласила их на детский праздник.

Воспоминания Эмменза об этом мероприятии снова контрастируют с мемуарами американцев из посольства. В декабре 1942 г. Стэндли вместе с послом Югославии и греческим военным атташе был приглашен в куйбышевский детский дом. В детдоме проводился новогодний праздник, и помещение, безусловно, было подготовлено к приезду иностранцев. Стэндли с удовлетворением отметил, что елка для детей была украшена, и под ней находились подарки. Существенным отличием от американской традиции, по его мнению, было лишь то, что под основание елки ставился картонный макет Кремля. «“Дедушка Сталин, — подумал я. — Дед Мороз. Все подарки, все игрушки, и все хорошее приходит из Кремля”»[56]. Дети исполнили для зарубежных гостей танцы красноармейцев и колхозниц. В заключение праздника дети и гости танцевали вальс. Американский посол покинул детдом с позитивным впечатлением, заметив, что ребятишки «выглядели несомненно румяными и здоровыми»[57].

Школьный праздник, на который дулиттловцы ходили в Оханске, также был новогодним. Однако он произвел на экипаж не позитивное, а тяжкое впечатление. Школьники совсем не походили на тех, которых описал Стэндли. Эмменз заметил, что оханские дети страдали от истощения: «Они все выглядели осунувшимися. Так выглядят при недостаточном и неправильном питании»[58]. Зная о напряженной продовольственной ситуации в советском тылу, американцы не удивились ни внешнему виду учеников, ни отсутствию под елкой подарков и гостинцев. Но если последние обстоятельства вызвали жалость, то программа праздника их возмутила. Главным ее пунктом был спектакль в исполнении первоклассников и дошкольников. Сюжет рассказывал о том, как солдат части, стоявшей в освобожденном от немцев районе, самовольно отлучился повидать переживших оккупацию мать и жену. Солдата расстреляли за предательство. Американцев ужаснуло, что преданность социалистическому государству воспитывалась в малышах подобными методами: «“Урок [спектакля] заключался в том, что долг перед советским государством важнее связей между мужем и женой или сыном и матерью. Было тошнотворно видеть, что такой сюжет разыгрывали дети четырех-пятилетнего возраста”»[59]. В конце вечера, окружив йорковцев, дети стали расспрашивать их о жизни при капитализме. При этом малыши отчетливо употребляли термины социализм и капитализм[60]. Американцы снова ужаснулись — на сей раз наглядному подтверждению, что школа, служа инструментом пропаганды, сеяла в учениках подозрение к внешнему миру с самых юных лет. Увиденное повергло американцев в такое мрачное настроение, что следующие приглашения на детские праздники они игнорировали[61].

Судя по советским источникам, воспоминания Эмменза точнее отразили происходившее в школах, чем описание Стэндли. В конце 1942 — начале 1943 г. в Молотовской области прошла серия конференций учителей, на которых рассматривалось соотношение учебной и воспитательно-патриотической работы. Педагоги обсудили пропагандистские мероприятия, подобные увиденному дулиттловцами спектаклю. Сводки ВКП(б) указывают, что, с большой по тем временам смелостью, участники конференций высказали обеспокоенность размерами патриотической пропаганды. Любопытно, что обком согласился с этим мнением. Принятая им резолюция осудила чрезмерные воспитательные мероприятия, поскольку они «нарушают нормальный режим школы, принижают ведущую роль педагога, противоречат повышению успеваемости и укреплению дисциплины»[62].

Дулиттловцы не знали, в какой степени размах идеологической работы с детьми беспокоил взрослых граждан, в том числе учителей и партработников. Посетив праздник, экипаж заинтересовался не тем, что педагоги говорили молодежи, а тем, о чем они молчали. Эмменз обратил внимание, что школьная елка называлась новогодней и что на празднике никто не упомянул о Рождестве. Государство не хотело, чтобы юное поколение привлекала религия — система ценностей, не связанная с коммунизмом. Подтверждение этому йорковцы нашли, когда увидели в Оханске взорванную церковь. Советский офицер объяснил им, что в СССР «народ наконец-то освободили от религии», и по приказу властей церкви закрыли[63]. Прихожане, тем не менее, продолжали собираться в данном церковном помещении. Его пришлось взорвать. Офицер привел эту историю как пример заботы властей о населении. Дулиттловцы же увидели в ней насилие над сознанием и традициями народа.

Насколько болезненный эффект имело такое насилие, экипаж понял после инцидента с жившей по соседству старой женщиной. Однажды сержант Теодор Лабан поделился с ней хлебом. Желая отблагодарить американца, старуха пригласила его к себе в дом. Там она стала о чем-то пылко говорить. Лабан не разобрал слов, но, скорее всего, соседка обещала за него молиться. В завершение своей речи женщина достала из-под матраса икону. Держа ее в руках, она пугливо озиралась, словно боясь, что икону сейчас отнимут. Вечером, обсуждая инцидент, дулиттловцы решили, что соседка действительно боялась[64]. Икона была для нее важной духовной ценностью, но власти могли в любой момент лишить ее этой ценности.

Йорковцы сочувствовали старшему поколению, выросшему до революции и потерявшему при социализме многое из того, что ему было дорого. В первое время, только оказавшись в СССР, они интересовались, почему государство не оказывало старикам помощи и фактически обрекало последних на голодную смерть. Разобравшись, какими методами социалистическая пропаганда воспитывала граждан, экипаж сделал страшный вывод. Власти убеждали молодежь в превосходстве социализма, не просто изолировав ее от внешнего мира. Они хотели изолировать ее и от старшего поколения, которое помнило о дореволюционной жизни. Смерть стариков была выгодна новому строю. Эмменз вспоминал, как Йорк пришел к этой мысли: «“Старуха, которая зашла к нам на кухню… за коркой хлеба… возможно, помнит лучшие дни. Пока она жива, она является потенциальной угрозой нынешнему режиму. Поэтому, если они избавятся от нее, они избавятся и от этой угрозы… В результате она не получает хлебного пайка и умрет голодной смертью”»[65]. Эмменз согласился с Йорком и довел его рассуждение до логического конца: «“Тем временем подрастает новое поколение, как те ребятишки, которых мы видели в Рождество. Они растут, не зная, что когда-то мог существовать иной образ жизни. Именно они — угроза нормальной жизни сегодня”»[66].

Наблюдения над методами идеологического воспитания окончательно разочаровали американцев в СССР. Эмменз сознался, что американцы решили заняться контрпропагандой, целью которой было показать гражданам хорошее в жизни других стран[67]. Дулиттловцы стали рассказывать кухаркам о США, которые слушали с недоверием, и тогда они прибегнули к наглядному пособию — журналу «Лайф», присланному из посольства. В обществе друг друга кухарки делали вид, что журнал их не интересует. Но поодиночке они разглядывали фотографии с любопытством. Одна из кухарок даже сделала себе прическу по картинке из «Лайфа»[68]. По мнению Эмменза, фотографии убедили женщин, что хотя бы частично рассказы дулиттловцев были правдой. Проявляя больше доверия, женщины стали порой признаваться, что слабо верят в светлое социалистическое будущее. Когда йорковцы уезжали из Оханска, старшая кухарка сказала Эммензу, что после войны жизнь в СССР не улучшится[69]. Подобные откровения, как и осторожный интерес обслуги к США, показали дулиттловцам, что, несмотря на все усилия, социалистическое государство не сумело превратить людей в бездумных автоматов. Граждане не утратили способности сравнивать собственные наблюдения с заявлениями пропаганды, а также хотели узнать об окружающем мире из неофициальных источников. Как вспоминал Нолан Херндон, понимая это, йорковцы сочувствовали населению СССР. Они испытывали нелюбовь не к советским людям, а к советской системе[70].

Чем дольше дулиттловцы пребывали в СССР, тем тяжелее это становилось для них морально и физически. В мае 1943 г. они бежали в Иран. Хотя это событие неоднократно упоминалось в исторических трудах, до недавнего времени большинство авторов не проводили подробного анализа обстоятельств, которые обусловили переход американцами границы, и не сравнивали сведений о побеге, содержавшихся в разных источниках. К сожалению, даже в обстоятельной работе Кэрролла Глайнза «Рейд Дулиттла» всего лишь повторяется версия побега, рассказанная Эммензом.

Летчик сообщал, что план действий был осуществлен йорковцами при помощи туркменских контрабандистов, регулярно переходивших иранскую границу. Мысль о побеге возникла у Йорка в августе 1942 г., когда экипаж находился в Оханске. Капитан предложил двинуться на юг и по дороге воровать пищу в населенных пунктах[71]. В итоге американцы должны были оказаться в Иране. Херндон, Лабан и Пол, практически не говорившие по-русски, отнеслись к этой идее без энтузиазма. В сентябре дулиттловцев навестила делегация посольства США, в состав которой входили Стэндли и военный атташе генерал Джозеф Микела. Йорк рассказал последним о плане побега, попросив их прислать ему карты и компас. Микела ответил отказом, объяснив, что посольство не может быть замешано в столь рискованном деле[72]. Зимой, когда дулиттловцы буквально боролись за выживание, Йорк вернулся к мысли о переходе границы. На этот раз он решил написать Сталину просьбу о переводе экипажа в район с теплым климатом: бежать с юга было легче[73]. К удивлению американцев, Москва разрешила им переехать в Ашхабад. Согласно мемуарам Эмменза, в вагоне поезда экипаж познакомился с русским работником торговли, имевшим в Ашхабаде обширные связи. Новый друг помог йорковцам связаться с туркменом-контрабандистом, который устроил для них горную переправу в Иран[74].

После войны йорковцы неоднократно говорили о своем подозрении, что попутчик был подослан к ним НКВД с целью организации их побега. В своей монографии Глайнз об этом не упоминает. В известной работе Крэга Нелсона «Первые герои» процитировано письмо Йорка, сообщающее о сомнениях экипажа по поводу русского торговца[75]. Нелсон, однако, не расследовал обоснованности этих сомнений. То, что ведущие американские специалисты до недавнего времени поверхностно относились к обстоятельствам побега дулиттловцев, досадно: информация об ашхабадских событиях была доступна в США еще в 1960-е годы. Важным рассекреченным документом, например, был отчет начальника Американской военной миссии в СССР генерал-майора Джона Дина. Миссия действовала в СССР с 1943 по 1945 г., участвуя в координации военных усилий США и Советского Союза[76]. Одной из ее главных функций было сотрудничество с советскими спецслужбами в деле переправки интернированных американцев в Иран. В отчете Дина побег йорковцев описан как прелюдия к такому сотрудничеству. Подробный пересказ содержания документа был напечатан в 1969 г. Ричардом Лукасом в журнале «Аэроспэйс хисториан», однако должное внимание первоисточнику и сделанной Лукасом выжимке было уделено американской историографией только в 1990-е годы. Автор работы «Домой из Сибири» Отис Хейз обратился к отчету Дина как свидетельству, что сценарии побега дулиттловцев, а также последующих побегов американцев через советско-иранскую границу во многом совпадали. Помимо документа Дина информацию об обстоятельствах ашхабадской одиссеи экипажа № 8 содержат мемуары Стэндли и рассекреченная переписка посольства США в СССР с Госдепартаментом. В последнее десятилетие новые сведения об участии советской стороны в устройстве побега появились в России. В статье А.Н. Почтарева «Одиссея американских летчиков» приводятся воспоминания одного из советских офицеров, курировавших йорковцев в Ашхабаде[77].

Из комплекса указанных источников следует, что побег экипажа был элементом сложной игры дипломатии и спецслужб. Стэндли и военный атташе Микела приложили серьезные усилия для возвращения йорковцев домой, настойчиво повторяя при встречах с советскими дипломатами, что такие опытные авиаторы, как интернированные, нужны США на фронте. В конце марта 1943 г. Служба военной разведки США признала заслуги Стэндли и Микелы, выразив мнение, что перевод экипажа в Ашхабад «был результатом неоднократных просьб нашего военного атташе и посла»[78]. В апреле исполнился год с момента посадки Б-25 в Сибири, и на аудиенции у Молотова Стэндли выдвинул аргумент, что дулиттловцы уже достаточно долго пробыли в СССР и что Япония вряд ли продолжает следить за их судьбой. Далее посол намекнул, что СССР мог бы позволить экипажу бежать в Иран: «“Я убежденно сказал… следующее: “Господин Молотов! Эти авиаторы пробыли интернированными или узниками советского правительства почти год. Этого времени должно быть достаточно, чтобы японское правительство забыло о них. Кроме того, что могут поделать японцы, если парни убегут в Иран? Право же, достойно сожаления, что, в то время как наши страны борются с общим врагом, один из наших лучших экипажей находится в плену у союзника, и ему не дают сражаться с этим врагом”. Господин Молотов с кислым видом ответил: “Бежать из Советского Союза невозможно”»[79].

Изображая кислый вид, Молотов, очевидно, играл с послом в дипломатические игры. Упомянутый разговор произошел в апреле. Судя по советским источникам, советская сторона еще до этого считала, что экипаж № 8 пробыл в СССР достаточно времени и что ему можно позволить бежать. Когда в марте дулиттловцам разрешили переехать в Ашхабад, организация переезда была частью уже разработанного плана помочь им перейти границу. В качестве предлога для вывоза американцев из Оханска советские спецслужбы использовали письмо Йорка. Просьба летчика о переводе экипажа в район с теплым климатом не затерялась, а была получена и зарегистрирована секретариатом начальника Генерального штаба Красной Армии генерал-полковника А.М. Василевского. Заместитель начальника Генштаба генерал-майор Боков расписался в том, что документ принят к сведению[80]. В марте 2-е управление НКВД начало операцию. Бывший контрразведчик, генерал-майор в отставке В. Боярский вспоминает, что, будучи начальником отделения центрального аппарата НКВД, прикомандированным к Управлению контрразведки Северо-Кавказского фронта, он получил приказ отправиться в Ашхабад. Его задачей была совместная работа с пограничниками по подготовке границы к побегу йорковцев: «Главным при этом было то, чтобы они [йорковцы] поверили, что сами подготовили свой побег из СССР… На местности нами искусно была создана реальная обстановка нелегального перехода границы нарушителями…»[81] По мнению контрразведчика, все прошло по плану: «Надо было видеть, как… припадая на колени, чтобы пролезть под проволочными заграждениями русских, американцы удирали на свободу»[82].

Сложно оценить, насколько верны детали рассказа Боярского, однако необходимо признать, что по сути они близки к воспоминаниям Дэйвида Пола. Стрелок Б-25 разделял подозрения Йорка, что побег экипажа устроили «Генштаб [Красной Армии] и НКВД»[83]. Вместе с тем он полагал, что не все задействованные в операции контрабандисты знали об участии в ней спецслужб. Некоторые «либо же не были осведомлены о направляющей руке НКВД, либо были самыми искусными актерами, которых я когда-либо видел. Когда мы ползли на животе по минированной границе, охранники на вышках, может быть, и знали правду, но наш проводник не знал… Он был напуган не меньше, если не больше нас»[84]. Высказывания Пола указывают, что, каковы бы ни были подозрения отдельных членов экипажа относительно их советских «друзей», дулиттловцы считали побег по-настоящему опасным. Их страх, как и свидетельствовал Боярский, был вполне реальным.

Оказавшись на территории Ирана 11 мая 1943 г., йорковцы на грузовиках контрабандистов добрались до Мешхеда. Поскольку там не было американского представительства, они разыскали консульство Великобритании. Последнее помогло им связаться с соотечественниками, и, таким образом, длившаяся более года одиссея экипажа Б-25 № 2242 завершилась.

Семь месяцев спустя Молотов прозрачно дал знать новому послу США в СССР Авереллу Гарриману, что побег йорковцев устроила советская сторона. Информация о разговоре между Молотовым и послом содержится в отчете Американской военной миссии. В отчете генерала Дина сообщается, что в связи с развертыванием в 1943 г. военно-воздушного наступления США на Японию, несколько американских самолетов совершили аварийные посадки в Сибири, и к концу года в СССР оказалось более шестидесяти интернированных американцев[85]. На встрече с Молотовым в начале 1944 г. Гарриман рискнул выразить надежду, что советская сторона долго у себя интернированных не продержит. «“Эти люди считают СССР своим союзником, — сказал [посол]. — Им будет сложно понять их долгое задержание [на его территории]”. Господин Молотов ответил: “Я понимаю вашу точку зрения, и, как мне кажется, ожидаю, что их пребывание не будет продолжительным”. С озорным блеском в глазах он добавил: “Вы знаете, как ни старайся советское правительство, оно никак не может найти в СССР первую группу пяти интернированных американских авиаторов, участвовавших в токийском рейде”»[86].

В типично дипломатическом духе, таким образом, Молотов признался, что советские власти помогли экипажу Йорка бежать, и что они не возражают против исчезновения интернированных американцев с советской территории в будущем. Это признание положило начало совместным советско-американским действиям по переправке авиаторов в Иран. Военная миссия США назначила посредником для взаимодействия с русскими полковника Роберта МакКейба. Последний имел опыт работы с интернированными, так как ранее, в 1944–1945 гг. МакКейб вместе с представителями советской стороны полковником Мякотнюком и капитаном Козловским организовал три побега авиаторов в Иран. Эти акции разыгрывались по сценарию, весьма сходному с побегом йорковцев и лишь немного усовершенствованному. МакКейб приезжал к интернированным и зачитывал им приказ об их переводе в другой район СССР. По дороге якобы из-за технических неполадок поезд останавливался возле Ашхабада. Вагон с американцами отцепляли. Сопровождавший интернированных МакКейб через некоторое время появлялся с пустыми грузовиками, и вместо того, чтобы двигаться в Ашхабад, американцы бежали в Иран[87]. После войны, узнав об этих трех побегах, дулиттловец Пол с гордостью заявил: «Приятно знать, что мы сыграли важную роль в разработке метода и маршрута побега, которыми позднее воспользовались другие авиаторы»[88].

Пол был, безусловно, прав. В результате усилий, направленных на разрешение проблем, которые создала посадка йорковцев в Сибири, советская и американская стороны приобрели важный опыт. Этот опыт позволил СССР и США начать сотрудничать в деле вывоза интернированных в 1943–1945 гг. американцев в Иран. В итоге было «освобождено» более двухсот человек. Рассматривая историю экипажа Йорка в этом контексте, необходимо признать, что она явилась заметным элементом в дипломатических отношениях СССР и США военного времени.

Споры о том, была ли посадка Б-25 № 2242 в Сибири провокацией, предпринятой США с целью осложнить советско-японские отношения, возможно, будут продолжаться. Упомянутые в данной статье источники показывают, что Япония была недовольна присутствием дулиттловцев на советской территории, и что советское правительство хотя бы чисто внешне старалось обликать свои действия по отошению к экипажу в такую форму, которая не раздражала бы японцев. Каковы бы ни были причины перелета дулиттловцев в Сибирь, нужно отметить, что он стал щекотливым вопросом в треугольнике японо-советско-американских отношений.

В то время как одиссея йорковцев в СССР интересна с точки зрения дипломатической истории, она несомненно заслуживает и внимания исследователей, изучающих жизнь советского тыла в военный период. Сопоставление сообщений дулиттловцев об СССР с советскими источниками показывает, что наблюдения экипажа были достаточно верны и объективны. Сведения, собранные дулиттловцами, гармонично дополняют рассекреченные информационные сводки ВКП(б). Из мемуаров Эмменза специалист, занимающийся историей советского тыла, может почерпнуть интересные детали о состоянии экономики, системы образования, а также пропагандистской работы в тыловых районах. Дополнительную ценность мемуарам Эмменза придает и то, что они показывают, как оказавшийся во время войны в СССР иностранец учился ориентироваться в мире событий и формировать собственное мнение о социализме.

Будем надеяться, что воспоминания йорковцев, как и вся их одиссея в Советском Союзе, не будут забыты американскими и российскими историками. В настоящее время доступно достаточное количество источников для написания новых работ об истории экипажа № 8.