Внешняя политика

«Холодная война» закончилась. Что дальше?*

Бредфорд Перкинс
(Мичиганский ун-т, США)

Находясь в Эль-Пасо (Техас) двадцать лет назад, мы с Уолтером Лафибером ограничили нашу дискуссию анализом вопросов, связанных с происхождением «холодной войны». Ныне, возможно слишком амбициозно, мы решили расширить вплоть до наших дней хронологические рамки дебатов. Поэтому я могу обсуждать лишь отдельные аспекты этой общей проблемы.

Сначала я остановлюсь на начальном этапе «холодной войны», вызывавшем много научных споров и разногласий как сам по себе, так и в ходе дискуссии по более позднему ее периоду. Лучшие историки-ортодоксы, которые первыми вышли на сцену, соглашались лишь с немногими допущенными американцами ошибками. В целом они представляли Советский Союз почти единственным виновником конфликта.

Напротив, представители более позднего направления в историографии — «ревизионисты» считали, что «холодная война” началась по нашей инициативе, что Америкой двигала цель поиска своей «империи». Обычно они доказывали, будто Вашингтон в большей мере по экономическим причинам стремился к открытому («многостороннему») сообществу стран, понимая, что в таком мире доминировать будут Соединенные Штаты. (Историки-«ревизионисты» утверждали, что позднее Америка вмешивалась в дела других государств в различных районах земного шара с целью экономического порабощения стран «третьего мира».) Лучшие представители «ревизионистской» школы дали нам много пищи для размышлений. Новая трактовка раннего периода «холодной войны», содержащаяся в книге М. Леффлера «А Preponderance of Power» (1992), произведшей очень сильное впечатление, представляет собой нечто большее, нежели просто последствие влияния историков-«ревизионистов».

Позднее пришло время так называемых «постревизионистов». Они отмечали наличие некоторых ошибок со стороны США и объясняли (если не симпатизировали) поведение Советов. Наиболее известный из этой плеяды историк Дж. Гэддис даже хотел говорить об американской «империи» и настаивал на том, что это была «обороняющаяся империя». Но в целом продолжают преобладать подходы, выдержанные в ортодоксальных традициях, хотя в отличие от предшественников «постревизионисты» имеют возможность использовать в своих исследованиях намного больше источников. Историки-«ревизионисты» презирают постревизионизм, считая его всего лишь «ортодоксией со сносками». Десять лет назад Дж. Гэддис приветствовал «появление постревизионистского синтеза» в исследованиях истоков «холодной войны»», но в лучшем случае он поспешил, а в худшем проявил самонадеянность. Сама тема все еще является полем битвы интеллектуалов. Чтобы в этом убедиться, достаточно бросить беглый взгляд на сборник статей примерно двадцати ученых, вышедший в 1992 г. под редакцией М. Хогана, «The End of the Cold War». Теперь я перехожу к изложению своей точки зрения.

Понятно, что в 1945 г. и позднее Советский Союз был озабочен проблемой своей безопасности, и в частности, стремился создать буферные государства в Восточной Европе. (Этому достаточно объяснений, если упомянуть хотя бы о двух немецких нашествиях на страну в ХХ в.) Время от времени американцы проявляли понимание, но в целом, как пишет М. Леффлер, «чиновники из администрации Трумэна отказывались признавать, что их враг — двуличный и жестокий — имеет свои далеко идущие требования к безопасности».

В короткий промежуток времени, по меньшей мере в 1945—1946 гг., обнаруживались признаки того, что Советский Союз и его руководитель Сталин удовлетворятся в вопросах безопасности лишь «гегемонией», а не полным контролем над восточноевропейскими соседями. Однако, только Финляндия (и до 1948 г. Чехословакия) удержались в таком среднем положении. Почему? Во-первых, Советы вскоре поняли, что почти невозможно создать прочные и дружественные правительства как из-за неприятия коммунизма, так и, возможно в большей степени, в связи с существованием в этих странах застарелых страхов и ненависти в отношении России. Во-вторых, Кремль испугали назойливые жалобы американцев и их призывы провести «свободные выборы» (которые просоветские силы почти наверняка бы проиграли): что в таком случае предпримут США? (Мы имели худшие проявления с обеих сторон: громкий, но неэффективный протест и, наконец, молчаливое согласие по поводу мирных договоров СССР со своими марионетками — далее было уже поздно.)

Безусловно, советскую политику проводил Иосиф Сталин. Как нам сейчас стало известно, среди членов Политбюро существовали разногласия тактического характера, но вплоть до самой смерти в 1953 г. решения принимал Сталин. Отсюда — его точка зрения, которой во многом придерживались и его последователи, требует рассмотрения.

Во внешнеполитических делах Сталин был ярым оппортунистом. Это проявилось в 1939 г. в его ошибочном до безрассудства альянсе с Гитлером. Он (и его преемники) были готовы ловить рыбу в мутной воде. В первую очередь это относится к Европе 1945 г., где вода оказалась особенно грязной. Но Сталин был и осторожным человеком. М. Леффлер пишет: «В Восточной Европе он действовал грубо и неблагоразумно. Но вне этого региона он оставался предусмотрительным». Это отчетливо можно проследить по многим эпизодам, даже тогда, когда Сталин явно (или отчасти) предстает в своем наиболее агрессивном виде. (В таком контексте я еще буду рассматривать проблемы блокады Берлина и вопрос о Корее.)

Возьмем, к примеру, первый послевоенный конфликт в 1945—1946 гг. в Иране. Сталин отказался выводить из страны части Красной Армии, находившиеся там во время второй мировой войны для охраны маршрутов прохождения в СССР поставок по ленд-лизу, даже когда оттуда ушли британские и американские войска. Он был заинтересован в получении нефтяных концессий и, вероятно, задумал вывести из-под власти Тегерана северную часть страны. После некоторой задержки Соединенные Штаты все же оказали Ирану большую поддержку и Сталин отступил. Дело этим не ограничилось: когда меджлис отказался одобрить нефтяную концессию, являвшуюся составной частью вопроса о выводе советских войск, Сталин упустил свой шанс. (Одним из последствий этих событий можно считать то, что они придали больше стойкости американцам: казалось, если бы Запад смелее встречал действия Сталина, тот бы отступал.)

Иной пример — гражданская война в Греции — конфликт, вызвавший к жизни в 1947 г. «доктрину Трумэна» и помощь греческому правительству. Мы не знаем, как бы поступил Сталин, не выйди американцы на арену действий. Но сейчас ясно не только то, что он не отдавал приказ начать восстание против правительства, но и то, что греческая компартия была сначала лишь одной из фракций, принявших участие в конфликте. Вслед за американским вмешательством, по мере всего большего разгорания войны, коммунисты становились главной силой сопротивления и получали помощь из стран восточного блока, особенно титовской Югославии, и только в малой степени непосредственно из Советского Союза. Сталин осторожно соблюдал дистанцию и в феврале 1948 г. дал указание болгарам и югославам закончить войну как безнадежную авантюру.

Конечно, он никогда не планировал начать войну против Запада. После 1945 г. Сталин быстро провел демобилизацию в таких масштабах, что в 1956 г. в знаменитом «секретном» докладе Никита Хрущев, разоблачая своего предшественника, обвинил его в том, что тот оставил Советский Союз беззащитным. Возможно, Сталин действовал так, зная слабость страны и исходя из доктрины, гласившей, будто Запад погибнет под ударами собственных внутренних противоречий.

Советские планы на самом деле обычно предусматривали проведение наступательных операций в Европе в случае начала непредвиденной войны, но не было «генерального плана» своей вооруженной инициативы в этом регионе. Даже переоценивая мощь русских, американцы не думали, что Сталин способен умышленно развязать войну; но они верили, что, если это случится из-за какого-нибудь инцидента, Красная Армия сможет оккупировать Западную Европу.

Сегодня лишь немногие историки убеждены в том, что, готовый прозондировать степень слабости Запада, Сталин все-таки мог участвовать в крестовом походе, мечтая о победе мировой революции и советском господстве. Но на формирование его взглядов очень большое влияние оказала марксистско-ленинская теория; для Сталина и его преемников она была «призмой», сквозь которую они смотрели на события. Эта теория предусматривала продолжение борьбы социализма с капитализмом: капиталистический Запад считался непримиримым, решительным врагом, конфликт с которым будет со временем неизбежен, если до того его не уничтожат его же собственные противоречия. Сталин относился почти ко всем действиям Запада крайне негативно и, как мы теперь знаем, настаивал, чтобы разведка и дипломатические службы приспосабливали свои отчеты к таким его настроениям.

Американское видение Советского Союза во многом было зеркальным отражением сталинского восприятия Соединенных Штатов. Мы тоже смотрели на мир через «призму», влиявшую на наши суждения. Безусловно, коммунизм считался злом. Хуже того, считалось, что лидеры коммунистов были вовлечены в кампанию по быстрому уничтожению капитализма всеми доступными средствами. Наиболее важные документы того времени — директивы СНБ 20 и СНБ 68 — исходили из вышеуказанного подхода. Эта линия продолжалась долгие годы. На первой пресс-конференции в 1981 г. Р. Рейган заявил, что целью Советов является «поощрение мировой революции и построение единого, всемирного социалистического или коммунистического государства».

Обе «призмы» обладали некоторыми неудачными эффектами. Р. Стил определяет это следующим образом: «Важно, что Соединенные Штаты были вовлечены в смертельную борьбу с призрачной Россией, также как, в свою очередь, русские лидеры, околдованные подозрением, страхом и идеологией, боролись с фантомом Америки». Конфликт был неизбежен, а «призмы» делали его напряженным и, видимо, более опасным.

Следует отметить, что в начале «холодной войны» противники стали формулировать так называемые «правила игры». Стремясь заставить западные державы отложить планы по созданию ФРГ, в 1948 г. Сталин отдал приказ блокировать западные секторы Берлина. В ответ на это американцы и их союзники организовали воздушный мост вместо прямой военной акции, сторонником которой выступал верховный комиссар США в Германии генерал Л. Клей. Со своей стороны русские тщательно избегали любых серьезных попыток прервать авиационные перевозки. В конце концов они уступили. По утверждению известного специалиста по истории данной проблемы А. Шлайма, «…во время кризиса… в поведении сторон постоянно присутствовали взаимоприемлемые ограничения; имелся порог между принуждением и насилием; взаимное сдерживание стало для политиков образцом для урегулирования в дальнейшем кризисов в отношениях между сверхдержавами».

Хотя американцы (как и русские) изображали свою политику как оборонительную, действия США бывали и наступательными. Д. Йерджин был, вероятно, первым, кто нам напомнил, что само обладание мощью вызывает у страны искушение пересмотреть, расширить концепции национальных интересов. К концу второй мировой войны Соединенные Штаты стали сильнейшей державой и оказались удачливыми: те регионы мира, на которые Вашингтон до 1941 г. не обращал большого внимания, позднее рассматривались как районы жизненных интересов США.

Изучая этот процесс, историки-«ревизионисты» доказывали, что Соединенные Штаты намеревались создать «империю». Для меня предпочтительнее менее взрывоопасный термин, например, «гегемон». Но я считаю, что их концепция имеет свои большие достоинства. США действительно стремились упрочить и поддержать то, что М. Леффлер называет «превосходство мощи» (a preponderance of power). Они хотели использовать это для распространения своей политико-экономической системы на другие страны. Мы желали, чтобы весь мир был не просто открыт для его эксплуатации американцами, но и был нам близок по духу. Перефразируя министра обороны времен президентства Д. Эйзенхауэра, мы верили, будто то, что «хорошо для остальных стран — хорошо для Соединенных Штатов и наоборот.» Казалось, что американская политика после второй мировой войны оправдывала такой подход; несмотря на взлеты и падения, «американская империя» обеспечивала миру длительный период процветания, по крайней мере той его части, которую именовали развивающимися странами.

В этой связи отмечу следующее. Первоначально империя развернула свои действия в Европе и являлась, по словам Г. Лундестада, «империей по приглашению» (empire by invitation). В послевоенные годы Европе угрожали отчаяние и экономический хаос. Этим воспользовались компартии; не без преувеличения Дж. Гэддис утверждает, что «сталинская система могла распространяться по Европе без всякого усилия со стороны самого Сталина». Компартии считали, что американцы поддерживали традиционные, капиталистические и республиканские силы. Даже при наличии сильных компартий во Франции и Италии, в течение нескольких лет жизнь в Европе стабилизировалась.

Рассмотрим два крупнейших события того времени — «план Маршалла» (1947 г.) и договор по созданию НАТО (1949 г.). Многие годы никто всерьез не оспаривал, что «план Маршалла” был лишь примером американской благотворительности. Исходя из этой программы помощи Западной Европе, США стремились (по словам исследовавшего эту тему историка М. Хогана), «защитить то, что политики в Вашингтоне считали важным экономическим и стратегическим имуществом обанкротившихся должников». Американцы старались достигнуть здесь экономического преимущества (Европа поглощала около 1/3 нашего экспорта), но не таким оно виделось ученым-экономистам, кроме М. Хогана. (По мнению Э. Гроусера, американский экспорт в Европу в 1947—1952 гг. временно сократился в связи с ростом торговли европейских стран между собой). Экономический совет при президенте (Council of Economic Advisors) считал, что «ошибочно полагать, будто для сохранения нашего процветания мы зависим от нынешнего объема экспорта излишней продукции»; в любом случае американская внешняя торговля была второстепенным экономическим фактором и отток товаров с внутреннего рынка мог значительно усилить инфляцию — эту повседневную заботу политиков. Р. Поллард писал, что при этом, как и везде, «американские лидеры использовали внешнеэкономическую политику в качестве главного инструмента для достижения безопасности США».

По политическим и долгосрочным экономическим причинам мы хотели видеть Европу стабильной, процветающей и капиталистической. В идеале американцы предпочитали, чтобы она ослабила разнообразные формы контроля в области международной торговли; чтобы дело шло к созданию «открытого мира» (open world), в котором Соединенные Штаты получали бы особые выгоды. Но в конце концов США не продвинули исполнение этого проекта слишком далеко. В недавнем исследовании Векслер допускает, что программа не полностью выполнила свое предназначение, особенно в сфере экономической интеграции. Вместе с тем он признает, что «план Маршалла” «стал одной из величайших экономических удач в истории современности».

То, что американцы не были инициаторами создания Организации Североатлантического договора (НАТО), прекрасно вписывается в концепцию Лундестада об «империи по приглашению». Хотя лидеры США и преувеличивали мощь Красной Армии, они не видели необходимости в организации военного альянса. Эта идея родилась в Европе, и прежде всего у британского министра иностранных дел Э. Бевина. Он также не ожидал нападения со стороны русских и добивался не защиты, а скорее уверенности в том, что американцы предоставят обещанную военную помощь. Созданный в 1949 г. блок НАТО не сразу стал ставить вопрос о пребывании войск США в Европе. Никаким дополнительным контингентам не приказывали туда передислоцироваться до тех пор, пока война в Корее не показала, что Кремль готов участвовать в военных авантюрах. К 1951 г. Соединенные Штаты и их союзники увеличили число своих дивизий с 15 до 35, но считалось, что этого явно недостаточно для отражения советского нападения. Конечно, впоследствии уровень вооруженных сил никогда не удовлетворял тех, кто осуществлял военное планирование. Позднее это недовольство стало главной причиной включения тактического ядерного оружия в структуру сил НАТО. Но все-таки создание этой организации послужило цели, которую имел в виду Э. Бевин.

У. Коэн недавно писал, что «[европейская] политика администрации Трумэна не без упущений… основывалась на серии твердых, обдуманных и контролируемых шагов, направленных на защиту интересов Соединенных Штатов, а также тех стран, которые разделяли их экономические и политические ценности». К началу 1950 г. американцы были вполне удовлетворены достигнутым. В мае на пресс-конференции Г. Трумэн сказал: «Я думаю, что сейчас ситуация не так плоха, как в первой половине 1946 г. Я полагаю, что она улучшается».

Затем настало время Кореи. По-моему, это настоящий водораздел. С 1945 г. Корея была поделена по 38 параллели: тогда в страну вошли советские и американские войска с целью заставить капитулировать японские силы. Через несколько лет иностранные армии были выведены, но обе части государства оставались, соответственно, под эгидой своих недавних оккупантов. В начале 1950 г. просоветский лидер Северной Кореи Ким Ир Сен отправился в Москву. Он предложил Сталину план объединения с помощью собственных вооруженных сил, считая это таким легким и скорым делом, что при всем желании (в чем северокорейский лидер сомневался) американцы якобы не успеют ответить. Он сказал, что все будет кончено «просто ударом кулака”. С тех пор как северокорейцы стали зависеть от поставок из Советского Союза, отрицательный ответ Сталина заставил бы Ким Ир Сена отказаться от своего проекта. Несмотря на некоторые опасения, Сталин все же спустил последнего с цепи своим решением с далеко идущими последствиями.

В июне 1950 г. войска Северной Кореи пересекли параллель. К удивлению Сталина, президент Трумэн ответил энергичными мерами. Как писал историк Кауфман, для администрации Трумэна «предметами спора были доверие к американцам в мире и доверие к нему лично внутри своей страны». Южнокорейцы и их американские союзники упорно сражались, а затем контратаковали, перейдя 38-ю параллель. Это спровоцировало вмешательство Китайской Народной Республики. Война продолжалась до 1953 г.

Сталин вскоре дистанцировался от «войны по доверенности» (war by proxy), на которую давал согласие. Лишь в течение нескольких недель советские дипломаты вели разговоры о мире, основанном на предвоенном статус-кво. С тех пор как американские войска продвинулись на север, Советы никогда больше даже не угрожали им возможностью прийти на помощь Ким Ир Сену. Когда с одобрения Сталина в войну вступили китайцы, он отказался от данного обещания помочь им прикрытием с воздуха.

Война в Корее преподала обеим сторонам реальные и мнимые «уроки», которые способствовали формированию политики в последующие десятилетия. СССР «понял», что надо быть осторожнее и, зная об огромном росте расходов Запада на оборону в годы этой войны, пришел к выводу о необходимости иметь более мощную военно-промышленную базу. Но важнее всего оказалось «понимание” американцами или подтверждение их былой уверенности в действительно глобалистских амбициях Сталина. В корейской войне они также увидели доказательство тому, что для достижения своих целей он готов использовать все доступные средства, включая военные; что происшедшее в Корее может случиться где угодно, если Запад не вооружится; но, с другой стороны, ожидание мощной реакции Запада могло удержать советского лидера от упования на войну в будущем. Явным парадоксом было то, что, глядя на осторожную позицию Сталина уже после вторжения, американцы «утвердились» в качественно новой концепции возможной «ограниченной войны» между двумя системами при условии, если в результате нее один из великих антагонистов согласится отойти в сторону. Это могло воодушевить на большую активность в будущем, например, во Вьетнаме. Во всяком случае американские расходы на оборону выросли с 5% от ВНП в 1950 г. до 12% в 1953 г. Еще раз процитирую У. Коэна, считавшего, что война в Корее была «войной, [изменившей] сущность советско-американской конфронтации путем превращения ее из политического соревнования систем в движимое идеологией военное соперничество».

Позднее американская администрация одобряла разные политические методы, способные, как ей казалось, ответить на угрозы: были времена напряженности и времена разрядки. Но прежними оставались основные направления и главные заботы, которые можно разделить на две категории. С одной стороны, начиная с первого советского атомного взрыва в 1949 г. и вплоть до эпохи ракет, шло потенциально опасное наращивание ядерного оружия в огромных масштабах. С другой — вполне самостоятельно развивался, по определению стоявшего тогда еще над схваткой ученого Г. Киссинджера, так называемый «недифференцированный глобализм» (an undifferentiated globalism), под которым, особенно в США, подразумевали заинтересованность в том, чтобы битва шла везде независимо от того, насколько незначительной при этом казалась окружающая обстановка.

Ныне фактически все исследователи самых разных политических или концептуальных взглядов осуждают такой глобалистский подход из-за цены, которую должны были заплатить за него Соединенные Штаты, и его воздействия на другие страны, особенно государства «третьего мира». Резкий в суждениях историк-«ревизионист» Патерсон, используя вполне понятную гиперболу, писал в 1988 г., что «американцы возвели своего коммунистического соперника в нечто такое, чем он никогда не был; приписывали ему мощь, которой тот никогда не обладал; обнаруживали его угрозу там, где ее никогда не было; обвиняли его в бедах, причиной которых он не являлся…». Рассмотрим некоторые нити этого рукотворного глобалистского гобелена.

Если Сталин подозрительно относился к националистическим лидерам стран «третьего мира», то его преемники пользовались возможностью дестабилизировать обстановку в различных регионах земного шара, находившихся за пределами социалистического лагеря. Они были готовы поддерживать так называемые «прогрессивные силы», среди которых были как люди, искренне убежденные в своих действиях, так и те, кто маскировал идеологией лишь собственные властные амбиции. (По существу, в своем подавляющем большинстве их проблемы имели местное происхождение, а во многих случаях мы решались на противодействие силам, надеявшимся на желанную социальную реформу.) Иногда СССР получал от этого прямую выгоду: например, даже при очень больших расходах потребность в Кубе возрастала. Но во множестве других случаев польза обычно была временной, поскольку и Москва, и Вашингтон не осознавали силы национализма. Много лет назад консерватор Такер утверждал, что «в конфронтации коммунизма с национализмом первый проиграет особенно при условии, что мы воздержимся от вмешательства». По большей части выгоды Советского Союза были иллюзорными, не считая, разве что факта понесенных Соединенными Штатами огромных экономических и моральных затрат. Например, трудно определить, что положительного дали Советам победоносная революция во Вьетнаме или успех сандинистов в Никарагуа.

Почему Вашингтон интересовали горячие точки в различных районах мира? Немногие удачливые революционеры любой идеологической ориентации были готовы пожертвовать своей торговлей с Западом, хотя они могли настаивать на ведении ее в более благоприятных условиях. Всего один пример: марксистская Ангола никогда не прерывала сотрудничества с американскими нефтяными компаниями, даже когда Вашингтон поддерживал революцию против правительства страны. Конечно, в широком смысле США хотели видеть «открытую мировую» систему — мир, готовый принять американское лидерство и американские модели. Зачастую неправильно понимая местную обстановку, Соединенные Штаты либо обвиняли Советский Союз в разжигании революций, либо убеждали себя в том, будто люди, стремившиеся там к переменам, по неведению мостили дорогу господству коммунизма.

Во многих регионах земного шара США отвечали на воображаемые, а временами и на реальные угрозы, используя дипломатическое влияние, тайные операции ЦРУ, интенсивное военное вмешательство и открытую войну (Вьетнам). Можно привести исчерпывающий список таких дел. В 1953 г. Эйзенхауэр использовал ЦРУ для свержения в Иране правительства не коммуниста, а скорее ярого националиста Мохаммеда Моссадыка. Однако Вашингтон убедил себя, будто тот, пусть даже невольно, прокладывал путь коммунизму и что надо очень мало заплатить за реставрацию власти шаха, поскольку консервативные силы стали со временем враждебно относиться к Моссадыку. В 1961 г. администрация президента Дж. Кеннеди с помощью эмигрантов предприняла вооруженное нападение на Кубу в заливе Кочинос. В 1970—1973 гг. Р. Никсон финансировал в Чили оппозицию президенту Сальвадору Альенде. В результате тот был свергнут и заменен режимом правого толка. Затем был Вьетнам — наша «самая длительная война». Этот список можно продолжать почти бесконечно.

Но действия такого рода не должны закрывать для нас то обстоятельство, что часто американская политика носила умеренный характер. В 1962 г. в Доминиканской Республике был убит известный своими правыми взглядами диктатор Рафаэль Леонидас Трухильо. Дж. Кеннеди отмечал: «по убывающей шкале есть три предпочтительные возможности: хороший демократический режим, сохранение режима Трухильо или режим типа кастровского. Мы должны стремиться к первому варианту, но не можем не признавать и второй до тех пор, пока не будем уверены, что можем избежать третий». В данной формулировке многое достойно порицания: утверждение, будто Соединенные Штаты имеют право определять будущее республики и неспособность признать, что в местных условиях осуществление желательного для них выбора недостижимо. Более того, Дж. Кеннеди и его преемники не всегда действовали в соответствии с этой схемой, в том числе и в самой Доминиканской Республике. И, наконец, последнее, они часто принимали второй вариант из высказывания Кеннеди, а именно: поддерживали правые правительства, чтобы сдержать коммунизм или его тень.

Заявление Кеннеди все еще отражает широко распространенный, если не преобладающий, подход к политике США. Нередко лишь воображаемая коммунистическая угроза двигала американцами, когда они использовали силовое вмешательство. В Гватемале Соединенные Штаты терпели, если не признавали, реформистский режим во главе с Хуаном Хосе Аревало, ненавидимый местными латифундистами и людьми, связанными с иностранными интересами. Только после того, как скрытый коммунист Х. Арбенс Гусман был избран президентом страны и стал развивать тесные связи с Москвой, в 1954 г. Вашингтон начал подготовку секретной операции по его свержению и замене правительства правым режимом. Примерно тогда же администрация Эйзенхауэра довольно успешно сотрудничала с президентом-демократом из Коста-Рики Х. Фигересом, раздражаясь порою его национализмом, и невзирая на попытки обращения Юнайтед Фрут компании — этого излюбленного козла отпущения — к правительству США с просьбой блокировать программу Х. Фигереса, направленную на проведение земельной реформы. Соединенные Штаты были уверены, что благодаря такой реформе Коста-Рике удастся устоять против коммунизма. Вашингтон поддерживал Х. Фигереса в 1954—1955 гг., когда диктатор соседней страны организовал против него восстание. При этом даже планировалось направить туда при непредвиденных обстоятельствах американские войска, что, однако, не осуществилось. Во времена президента Р. Никсона во многом нечто подобное происходило в Чили: администрация США поддерживала режим предшественника Альенде — Эдуардо Фрея, несмотря на то, что его правительство инициировало кампанию по ослаблению роли (и доходов) иностранного капитала. Американцы выступили против Чили лишь когда им показалось, будто Альенде стал двигаться в сторону коммунизма диктаторского типа. Другими словами, Соединенные Штаты часто принимали реформы националистов и, безусловно, видели в них позитивное средство борьбы с коммунизмом, которого, они так боялись.

Естественно, что приведенные примеры не могут полностью оправдать американскую политику. Чтобы это как-то сбалансировать, следует отметить, что суровой критики заслуживают отношения США со странами «третьего мира» в период, который я называю «второй холодной войной». Прежде всего, речь идет о том, что Вашингтон позволял себе неоправданную боязнь и, по мнению У. Фулбрайта, «самонадеянность силы» (arrogance of power), толкавших США, по существу, к бесцельным, часто с обратными результатами, авантюрам, которые дорого обходились как самим Соединенным Штатам, так и тем, кто ощущал на себе их мощь.

На совершенно ином уровне велась «вторая холодная война» в сфере ядерного соперничества; обе стороны стали обладателями оружия и средств его доставки, способными буквально уничтожить весь мир. Одно-единственное неправильное решение, потеря здравого смысла руководителем страны и даже несчастный случай могли привести к катаклизму. И иногда с обеих сторон слышались по существу безответственные разговоры на тему об атомной инициативе. Хотя ядерный спазм так и не превратился в реальность, есть соблазн утверждать, что якобы соперничество никогда не было столь опасным, как об этом думали многие современники. При этом следует быть особенно внимательными, поскольку ретроспективный взгляд в прошлое может искажать наше понимание событий тех лет. Я считаю, что известные нам сейчас факты показывают: обе стороны хорошо осознавали угрозу и, несмотря на разговоры Дж.Ф. Даллеса о «балансировании на грани войны» (going to the brink), как теперь доказано, проявляли действительно очень большую осторожность. Знаменитый циферблат на обложке журнала «Bulletin of Atomic Scientists» отражал многолетнюю обеспокоенность ученых: стрелки часов остановились на делениях 12 и 2 минут, оставшихся до полуночи. Это в большей степени, чем реальность, указывало на их заботы.

Можно обнаружить две фазы ядерного противостояния; в первой доминировали США, вторая была временем, когда обе стороны стали обладать достаточным количеством оружия для уничтожения соперника. Советский Союз взорвал свое первое ядерное устройство только в 1949 г., и прошло еще много лет, прежде чем он создал мощное оружие и средства доставки, способные угрожать Соединенным Штатам. В течение первой фазы — в годы американского превосходства, — по словам Херкена, ядерная сила была по существу «оружием пустой угрозы». США имели всего несколько атомных бомб (около 50 в 1948 г.) и только единицы самолетов-носителей. Бомбардировщики Б-29 были для этого не приспособлены, хотя их демонстративно переместили в Британию во время блокады Берлина. Но нигде в Британии или на любой другой территории передового базирования, не было установок, необходимых для загрузки этого конструкционно громоздкого в те годы оружия. Администрация Г. Трумэна не исключала из своих планов применение атомной бомбардировки в случае начала мировой войны, но не рассматривала бомбу в качестве «оружия решающего значения». События в Корее не изменили положения дел. Правда, независимо друг от друга военно-морской министр Мэтьюз и министр военно-воздушных сил Саймингтон заговорили о том, что первый из них назвал «агрессией во имя мира» (aggression for peace). Но даже при обсуждении вопроса о расширении войны, администрация не рассматривала всерьез возможность превращения ее в атомную.

В октябре 1953 г. президент США Д. Эйзенхауэр одобрил плод многомесячной дискуссии – документ СНБ 162. С политической точки зрения в нем провозглашалось, что «в случае начала военных действий (местного или глобального масштаба) Соединенные Штаты будут считать приемлемым для себя использование ядерного оружия наряду с другими видами вооружений». Через несколько месяцев принципы этого документа стали достоянием общественности благодаря речи госсекретаря США Дж.Ф. Даллеса, посвященной доктрине «массированного возмездия», в которой провозглашалась возможность ядерного возмездия, вероятно, направленного даже против Кремля, если где-нибудь вспыхнет вооруженный конфликт. Но, по мнению Дивайна, «политика была умышленно завуалирована, чтобы принудить врага взвесить степень опасности в случае превращения ограниченного вызова в ядерное уничтожение». Еще до принятия документа СНБ 162 Даллес уже предупреждал через индийские каналы Китай: если война в Корее не завершится, есть большая вероятность того, что Соединенные Штаты применят атомное оружие. Подобные же сигналы поступали и к моменту окончания срока президентства Эйзенхауэра. КНР придавала большое значение (ошибочно, как мы теперь знаем) проблеме захвата находящейся в открытом море малой группы островов, удерживаемых режимом Чан Кайши, правящим ныне на Тайване. Но все-таки Айк никогда не подходил вплотную к санкционированию применения атомного оружия ни в данных, ни в иных случаях. Конечно, как полагает Дж. Гэддис, «единственный случай реального отхода Эйзенхауэра от стратегии Трумэна в вопросе использования ядерного оружия в ограниченных войнах, был… одним из внешних проявлений политики: он, видимо, готовился рассматривать — и вследствие этого угрожать — применением такого оружия, чего никогда не делал предшественник».

Ракетный кризис 1962 г., вызванный сведениями о попытке Никиты Хрущева разместить на Кубе наступательные ракеты с атомными боеголовками, был, почти безусловно, примером существования величайшей ядерной опасности. Но каким был ее масштаб? Администрация Дж. Кеннеди никогда не рассматривала вопрос о применении наступательного ядерного оружия ни против Фиделя Кастро, ни против его патрона; обсуждались варианты — обычные удары с воздуха, блокада и вторжение. (Конечно, если бы Советы развязали атомную войну, последовало бы возмездие.) Кеннеди считал блокаду наименее опасной для США формой вмешательства, но он также отдал приказ о подготовке к вторжению. Ядерное неравенство советской стороны было столь велико, что атомная война означала бы для СССР самоубийство. Это был вынужден признать и сам Н. Хрущев. (Недавно Ф. Кастро высказал возмущение, узнав, что тогда ему не сказали о фактах.) Хрущев начал отыгрывать назад, когда стала очевидной такая реакция американцев, на которую он не рассчитывал. Чтобы убрать ракеты нужно было время, но Кеннеди предупредил, что дальнейшая отсрочка приведет к вторжению. Недавно мы также узнали, что Хрущев отдал очень условные приказы советскому командующему на Кубе: если Соединенные Штаты решатся на интервенцию и если будут прерваны линии коммуникаций с Москвой — и только при таком условии — командующий получал полномочия на применение тактического ядерного оружия против захватчиков. Нам известно и то, что во многом угроза вторжения была блефом. При провале прямых переговоров Дж. Кеннеди планировал привлечь ООН (У Тана) с целью урегулирования положения: вывод советских ракет с Кубы в обмен на вывод американских ракет из Турции. Тогдашний министр обороны США Р. Макнамара считает, что интервенция была «маловероятна». Во всяком случае без посредничества ООН сторонам удалось достичь соглашения по взаимному выводу ракет, хотя американское обещание относительно ракет в Турции некоторое время скрывалось. Вопрос о том, насколько реальна была тогда ядерная война, будет еще долго обсуждаться. Лично я считаю, возможно слишком благодушно (в 1962 г. я так не чувствовал), что мы не подошли в то время к роковой черте. Но все-таки это был пугающий эпизод.

По мере роста советской ядерной мощи в последующие годы происходило выравнивание сил. Если бы кульминацией борьбы двух систем стала война в Европе, то, вероятнее всего, атомное оружие было бы применено. Понимание этого объясняет причину осторожного поведения обеих сторон в данном регионе. К данному вопросу мы еще вернемся. Такая война могла означать всеобщее самоубийство. Американцы никогда не обладали тем, что на жаргоне ядерных гуру называлось «возможностью первого удара» (the first strike capability), предполагавшей способность нанести по Советскому Союзу удар такой силы, на который враг не смог бы эффективно ответить. То же самое имело место и у русских. Обе державы поставили друг друга в безвыходное положение. Несколько лет назад Макгрегор Банди писал, что, начиная с 1962 г., оба соперника «соблюдали приличную дистанцию, отделявшую их от атомной опасности, когда под прицел должна была браться любая конфронтация между ними и ни одна из сторон не имела ни малейшего шанса на успех в осуществлении ядерного давления друг на друга».

Отражая тогдашнее тупиковое положение, министр обороны в администрации Кеннеди Р. Макнамара развивал концепцию взаимного уничтожения или, другими словами, концепцию «гарантированного уничтожения» (как сначала называли ее оппоненты). Эта настоящая вычислительная машина — Р. Макнамара подсчитал, что, обладая 400 оборонительными межконтинентальными баллистическими ракетами (МБР), Соединенные Штаты способны нанести такой ответный удар в случае нападения со стороны СССР, что Советский Союз был бы очень сильно разрушен. (По его подсчетам, при отражении атаки русских погибнет четверть населения, будет уничтожена треть советской промышленности.) Такими же мощностями располагала Москва для своего возможного ответного «второго удара».

По мнению Р. Макнамары, подобная ситуация приведет к стабильности. И американские и советские руководители боролись против этой концепции. Они не довольствовались «возможностью второго удара», который, по их мнению, требовал большей мощи, чем показывали подсчеты Макнамары. Они стремились создать нечто неуловимое, именуемое «превосходством». Обе стороны увеличили количество своих ядерных вооружений и развернули новые системы доставки; даже во времена Р. Макнамары администрация Кеннеди, используя сначала политический фактор, нацелилась на хранение в своем арсенале 1000 МБР. Администрация Р. Никсона намного пополнила американские склады, заполучив многозарядные головные части с раздельным нацеливанием боеголовок (МИРВ). Почти сразу же СССР установил такие же боеголовки на своих ракетах. В 1979 г. в ответ на размещение нового типа советских ракет СС-18 президент Дж. Картер приказал начать работы по ракетам МХ. Эта программа давала Соединенным Штатам надежду на «способность нанести первый удар». И конечно, в 1983 г. президент Р. Рейган провозгласил Стратегическую оборонную инициативу, прозванную скептиками «звездными войнами». В отличие от большинства американских экспертов Советский Союз воспринял это серьезнее и ответил своей новой программой. В книге «From MIRV to Star Wars» Дж. Ньюхауз писал, что «в каждом случае американцы… тщетно пытались использовать свою более высокую технологическую базу для достижения постоянного превосходства, даже когда было ясно… что ни одна из сторон не позволит другой это сделать». Время от времени обе державы стремились разрабатывать стратегии «ведения войны» (war-fighting) — планы достижения успеха в ядерной войне, заплатив за это приемлемую цену, но такая задача была безнадежной. Вопрос о том, чья сторона имела преимущество в гонке вооружений, дебатировался и еще будет обсуждаться, однако фактически этот спор не имеет смысла. «Что такое превосходство? Что вы с ним делаете?» — спрашивал однажды Г. Киссинджер. Ответа не последовало, поскольку, даже несмотря на сопротивление лидеров обеих стран концепции взаимного «гарантированного уничтожения», она существовала.

В помощь европейской обороне американцы создавали так называемое тактическое ядерное оружие с ближним радиусом действия и меньшей мощности в отличие от того, которое предназначалось для «баланса устрашения» (balance of terror). Вскоре то же самое сделали и русские. Трудно поверить, будто в случае конфликта в Центральной Европе с применением одной из сторон такого вооружения, можно было бы избежать полномасштабной ядерной войны. Очень маловероятно, чтобы и русские, и американцы приняли от противоположной стороны определение того, что считать «тактическим» оружием. Скорее всего они сползли бы к эскалации конфликта, который мог бы завершиться обменом массированными ударами. Вероятно, поэтому политическое руководство обеих держав вело себя осмотрительно.

Иллюстрацией этому служат берлинский кризис или кризисы эпохи деятельности президентов Д. Эйзенхауэра и Дж. Кеннеди. Многие годы тысячи восточных немцев — к 1958 г. их было уже около трех миллионов — бежали на Запад главным образом через Берлин. Более того, Запад отказался признать раздел Германии и так называемую Германскую Демократическую Республику (ГДР). По этим и иным причинам в ноябре 1958 г. Никита Хрущев потребовал в течение шести месяцев решить германский вопрос, угрожая в случае несогласия Запада, заключить с ГДР мирный договор и передать под ее контроль дороги, ведущие в Берлин. (Вместе с тем тогда же через агента КГБ в Вашингтоне он сообщил вице-президенту США Р. Никсону: «Не беспокойтесь по поводу Берлина. Никакой войны из-за него не будет».) Д. Эйзенхауэр дал твердый, но не провокационный ответ на хрущевский ультиматум и советский лидер уступил.

Считая, по-видимому, Дж. Кеннеди менее решительным противником, чем был его предшественник, Хрущев фактически повторил свой трюк, прибавив угрожающие разговоры о возможности ядерной войны. (Он по меньшей мере притворялся, поскольку глава ГДР Вальтер Ульбрихт предупреждал о близком крахе его страны.) Когда Кеннеди, как ранее Эйзенхауэр, показал, что его не удастся провести, Хрущев вновь отступил. Вместо заключения договора с Восточной Германией, который мог бы привести к непредсказуемым последствиям, в августе 1961 г. он разрешил В. Ульбрихту возвести стену вокруг западных секторов Берлина, а позднее и вдоль всей германо-германской границы. Конечно, отток населения прекратился. Кеннеди говорил: «Это далеко не прекрасное решение, но все-таки стена — намного лучший ад, нежели война». Поэтому он принял как свершившийся факт то, что являлось нарушением соглашения 1945 г. по оккупации. Еще раз сошлюсь на слова Макгрегора Банди о том, что «четырехлетние усилия Хрущева представляли собой наиболее мощную демонстрацию; до сих пор это пример ограниченности значения попыток устроить ядерный шантаж».

Как показало данное событие, «баланс устрашения» означал для обеих сторон действия по строгим правилам. Никто не рисковал начать войну европейского масштаба. В результате каждая держава терпимо относилась к «империи» соперника. В своей готовности поддерживать так называемые «освободительные движения» за пределами блока, СССР обычно использовал доверенных лиц. Во время вьетнамской войны Советский Союз обеспечивал массированную помощью Хо Ши Мину, но тщательно избегал возможного конфликта с Соединенными Штатами. Также вели себя и американцы, хотя в чем-то более сдержанно. Вплоть до гражданской войны в Афганистане, начавшейся при президенте Дж. Картере, США не оказывали большую помощь мятежникам внутри советской «империи». Другими словами, из-за концепции взаимного «гарантированного уничтожения» «холодная война» стала, по определению сардонического критика Р. Стила, «замечательно работающей международной системой. Она была предсказуемой, экономически управляемой, политически полезной и безопасной в военном отношении».

Безусловно, за такое управляемое соперничество надо было платить. По мнению У. Коэна, «Соединенные Штаты и Советский Союз позволяли себе дорогостоящие игры на периферии, особенно там, где на карту не ставились жизненные интересы ни одной из сторон, но иногда могли затрагиваться и другие регионы. В такие страны как Вьетнам, Афганистан, Эфиопия и им подобные они принесли страдания местным народам, губили жизни собственной молодежи, тратили столь необходимые своим обществам ресурсы».

Конечно, Запад победил по крайней мере в том смысле, что советская империя, и даже сам Советский Союз, погибли. В 1989 г. пала берлинская стена и страны Восточной Европы свергли своих коммунистических хозяев. Затем балтийские страны и другие части СССР сбросили оковы русского господства. Наконец, в самой цитадели коммунистическое управление развалилось на куски. Администрация Дж. Буша следила за всем этим с явным удовольствием; но она мало что предпринимала для ускорения процесса. Как однажды заявил после разговора с президентом посол США в Москве: «Наш приказ о выступлении в поход ясен. Ничего не делайте, стойте там же». Согласно Барнетту, Буш производил «впечатление человека, не знающего что делать, но решившего действовать осторожно». Вероятно, это все было к лучшему, но едва ли такое поведение можно считать героическим.

Почему погиб Советский Союз? Еще в 1946 г. «отец концепции сдерживания» Дж. Кеннан предсказывал, что внутренние противоречия обрекают советскую систему на гибель. Такое предвидение было отсрочено, выйдя за рамки наиболее пессимистических прогнозов Кеннана. Он даже думал, будто для уничтожения СССР достаточно смерти Сталина. В конечном счете, Кеннан все-же оказался прав. Р. Стил провел параллель между этим процессом и гибелью монархии в 1917 г.: в обоих случаях фатальными были бремя соперничества с внешними врагами, провал усилий автократии создать дееспособное государство и потеря доверия к системе со стороны представителей элиты.

Примерно до 1970 г. темпы роста мощи СССР были впечатляющими. Но они никогда не приближались к тем показателям, которые провозгласил Никита Хрущев с целью демонстрации способности советской системы догнать Запад. Отмечая присущую «командной экономике» неэффективность, ЦРУ обычно предсказывало, что этот рост будет продолжаться за счет применения абсолютной силы и террора. Фактически, этого не произошло и в последние годы Советский Союз страдал от экономической стагнации.

К тому же ясно, что свой вклад внесло и бремя «холодной войны». Советскую империю можно было поддерживать, только платя за это высокую цену. Хотя Москва стремилась эксплуатировать экономику своих союзников, особенно восточноевропейских, зачастую им были необходимы субсидии СССР. Одна лишь Куба стоила русским несколько миллиардов долларов в год. Кроме того, надо учитывать огромное бремя военных расходов, выраженное как в рублях, так и в привлеченных ресурсах и людских талантах.

В годы «холодной войны» американские лидеры утверждали, что заставят Советский Союз участвовать в конкуренции, которую тот не сможет выдержать. Например, один из аргументов Р. Рейгана в пользу «звездных войн» гласил, что США принудят Москву к контрмерам и таким образом приведут ее к банкротству. По окончании «холодной войны» некоторые комментаторы, по существу, использовали подобный прием. Я считаю этот подход преувеличением. Перевооружение Запада действительно становилось бременем для врага, но намного более важным фактором была явная неэффективность советской системы в области производства ВНП. Более того, военная угроза с Запада укрепляла мнение сторонников жесткой линии в России в необходимости продолжения репрессий внутри страны.

Далее, Америка тоже заплатила высокую цену за свой успех, если таковой вообще был. По словам Иглбергера — одного из американских политических лидеров: «Если мы действительно победили в «холодной войне», то, как и следовавший за нами СССР, финишировали, во многом потеряв дыхание». Сразу после второй мировой войны экономика Соединенных Штатов стала непрерывно расти. В 1960-е годы расходы на ведение «холодной войны» все увеличивались; в 1985 г. они достигли своего пика в ВНП. Как и Советский Союз, мы платили деньгами, отвлечением технологии (а значит и производительностью труда), низкими темпами инвестирования гражданских секторов экономики и т.д. Это происходило на фоне того, что американец становился все более зависимым в своем процветании от состояния внешней торговли. Экспорт, составлявший ранее около 4% от ВНП, вырос примерно до 7%. Из-за пренебрежительного отношения Соединенных Штатов к проблемам собственной экономики, иностранные конкуренты стали поставлять в США все больше товаров, что впервые с ХІХ в. привело к отрицательному торговому балансу страны. Во времена «холодной войны» мы потеряли свое преимущество перед ними. В 1990 г. Р. Барнет писал: «Реальными победителями в этой долгой борьбе стали Германия и Япония — эти поверженные во второй мировой войне враги». Сюда же он может с успехом отнести Тайвань, Корею и другие страны, находящиеся в рамках американской империи. В последнее время некоторые экономические трудности Германии и Японии, наше собственное скромное восстановление в какой-то мере скрашивают, но не изменяют картину.

В 1987 г. историк из Йеля П. Кеннеди опубликовал книгу «The Rise and Fall of the Great Powers», которая шокировала многих американцев. Он утверждал, что в современную эпоху великие державы пришли в упадок, поскольку были связаны с так называемым «имперским перенапряжением сил» (imperial overstretch); что они предпринимали инициативы и были обуреваемы амбициями, против которых не смогли устоять. Как и других исследователей этих проблем, П. Кеннеди критиковали за «упадничество», за предсказание гибели США. Однако он этого не делал, а справедливо доказывал, что период американской гегемонии подходит к концу и что с окончанием «холодной войны» страна столкнется с огромными трудностями.

Двумя годами позже воодушевленный крахом советской империи молодой дипломат Ф. Фукуяма развил совершенно иной тезис. Он предвещал «конец истории». Везде наблюдался триумф демократии и капитализма, а исторические примеры из недавнего прошлого якобы не подходят к объяснению современного мира. В том же духе политолог Г. Фосседал написал книгу «The Democratic Imperative»; в последней главе провозглашается начало «века демократии». Происшедшие вскоре события доказали ошибочность суждений Фукуямы и Фосседала.

«Холодная война» ушла в прошлое, и с ней ушли образцы мышления и действий, на которые мы полагались. В последние несколько лет мы поняли, что, даже приобретая другие формы, конфликт остался. Споры могут возникать из-за экономических интересов в самих развивающихся странах или между Севером и Югом. (Вторжение в Кувейт показывает такую возможность.) По мнению многих, они могут отражать атавистический национализм, как это имеет место в Боснии. По существу, в ссоры может вылиться племенной конфликт, как случилось в Сомали. Брошенные ныне Соединенным Штатам трудно понимаемые вызовы лишены стрелки компаса, показывающей на антикоммунизм. Хватит ли у нас воли, мудрости и способности их принять?

© Б. Перкинс. Перевод Л.М. Троицкой.