Североамериканская республика после Версальского мира 1783 года глазами очевидца*

М.С. Альперович

Появление на политической карте Америки, представлявшей собою к концу XVIII в. пестрый конгломерат крупных и мелких колониальных владений европейских монархий, первого независимого государства с республиканской формой правления сразу же привлекло внимание как в Старом, так и в Новом Свете. Одним из тех иностранцев, кто принимал непосредственное участие в войне за освобождение британских колоний в Северной Америке и оставил ценные сведения о природных условиях, особенностях экономической и духовной жизни, политических и общест-венных институтах Соединенных Штатов в начальный период их существования, являлся уроженец Венесуэлы Франсиско де Миранда.

В дальнейшем, став генералом армии революционной Франции, он пополнил свой боевой опыт на полях сражений против войск антифранцузской коалиции. Видный представитель испаноамериканского освободительного движения конца XVIII – начала XIX в. Предтеча борьбы за независимость в этом регионе Миранда, сыграл весьма значительную роль в создании Венесуэльской республики 1811–1812 гг. и в критический момент возглавил ее вооруженные силы в звании генералиссимуса. Эта яркая личность даже среди блестящей плеяды выдающихся деятелей бурной эпохи Просвещения выделялась своими волевыми качествами, кипучей энергией, целеустремленностью, широтой эрудиции.

Франсиско де Миранда родился 28 марта 1750 г. в Каракасе, в семье состоятельного коммерсанта. По окончании университета покинул родину и выехал в Испанию, где вскоре поступил на военную службу, а в середине 70-х годов участвовал в марокканской кампании испанских войск. После того как мадридское правительство объявило войну Англии (21 июня 1779 г.), он записался добровольцем в полк «Арагон», входивший в состав экспедиционного корпуса, который в апреле 1780 г. был отправлен в Вест-Индию. По прибытии на Кубу энергичный и образованный креол стал адъютантом нового губернатора острова маршала[1] Кахигаля.

Еще во второй половине 1779 г. испанские войска во главе с губернатором Луизианы Бернардо де Гальвесом, вторгшись на территорию Западной Флориды (перешедшей согласно Парижскому мирному договору 1763 г., как и Восточная Флорида, к Англии), продвинулись на север от Нового Орлеана, вдоль левого берега Миссисипи, и захватили в низовьях реки форты Манчак, Батон-Руж, Натчез. Затем они предприняли наступление в восточном направлении, и в марте следующего года, получив подкрепления с Кубы, заняли форт Мобил. Двигаясь дальше на восток, отряды Гальвеса подошли к столице Восточной Флориды Пенсаколе и блокировали ее с суши и с моря. Но лишь при содействии переброшенных с Кубы воинских частей под командованием Кахигаля испанцы сломили сопротивление английского гарнизона и в мае 1781 г. овладели портом и крепостью.

Сопровождая своего начальника, капитан Миранда отличился при осаде и штурме Пенсаколы, за что был произведен в подполковники. В августе того же года Кахигаль командировал его на Ямайку для переговоров с британскими властями об условиях обмена военнопленными. Успешно справившись с возложенной на него миссией, венесуэлец возвратился на Кубу, а в мае 1782 г. сражался против англичан на Багамских островах.

Именно тогда в его сознании впервые зародилась мысль об избавлении Испанской Америки от колониального ига[2]. «Когда я размышлял о независимости Соединенных Штатов, – рассказывал он много лет спустя французскому волонтеру Эмманюэлю Ж. Роэрга де Сервье, воевавшему на стороне Венесуэльской республики, – …первым порывом моей души явилось стремление к освобождению тех мест, откуда я родом. Это чувство любви к свободе оказало на меня такое воздействие, что с того момента овладело всеми моими помыслами»[3]. В подобных намерениях Миранду укрепила секретная переписка с соотечественниками, желавшими свергнуть господство метрополии[4].

Взгляды молодого офицера и его связи с испаноамериканскими патриотами не остались незамеченными, и над ним нависла угроза ареста. Опасность резко возросла после смещения в конце 1782 г. с поста губернатора Кубы его высокопоставленного покровителя. Вынужденный скрываться, Миранда решил искать убежища в США. Этому способствовало также желание получить на месте подробную и достоверную информацию о событиях в Северной Америке, лично ознакомиться с ситуацией в недавно возникшей республике.

1 июня 1783 г. на борту североамериканского шлюпа он покинул Гаванский порт и 10 июня высадился в Нью-Берне (Северная Каролина). Проведя в США около полутора лет, венесуэлец побывал за это время в Филадельфии, Нью-Йорке, Бостоне, Чарлстоне, Сейлеме, Ньюпорте и многих других городах, встречался с Джорджем Вашингтоном, Александром Гамильтоном, Сэмюэлом и Джоном Адамсами, генералом Генри Ноксом, Робертом Ливингстоном, Томасом Пейном, маркизом Лафайетом, финансистом Робертом Моррисом, губернаторами штатов, мэрами крупных городов, видными правительственными чиновниками, военачальниками, дипломатами.

Миранда проявлял живой интерес к политической обстановке, экономическому положению, государственному устройству, общественной и культурной жизни Соединенных Штатов. Он изучал законодательство и деятельность представительных органов, уделял внимание религиозным учреждениям, посещал учебные заведения и библиотеки, знакомился с произведениями искусства, историческими памятниками и местными достопримечательностями, сопоставлял природные условия различных штатов. Собственные впечатления, содержательные беседы с осведомленными лицами, повседневное общение с широким кругом людей, чтение газет и книг служили ему источником ценных сведений[5]. «Он предстает перед нами, – указывает венесуэльский историк Т. Поланко Алькантара, – как любознательный путешественник, который наблюдает, сравнивает, взвешивает, оценивает, отвергает, критикует, одобряет… Ничто не ускользает от его взгляда. Разговаривая с кем-либо, он принимает во внимание, опрятен или неряшлив собеседник, интонацию его голоса, стиль одежды, степень благовоспитанности, выражение лица, манеры, уровень образованности. Для него имеют значение мотивы поведения людей, характер и образ жизни, он пытается проникнуть в их намерения»[6].

Быстро улавливая и критически осмысливая суть того или иного явления, обладая превосходной памятью и умением по горячим следам событий дать живые литературные зарисовки, касавшиеся соответствующих фактов и персонажей, Миранда весьма полно фиксировал то, чему был свидетелем. На протяжении всего своего полуторагодичного путешествия по США он систематически вел дневник, с которым уже давно не расставался[7]. Где бы ни находился, чем бы ни занимался, с кем бы ни общался, Миранда регулярно описывал свои поездки и встречи, излагал высказывания собеседников, сообщал самые разнообразные детали, представлявшие, по мнению приметливого автора, интерес. Эти заметки, как правило, очень конкретны, насыщены обильной информацией, в них нет абстрактных рассуждений.

Дневник Миранды, «правдиво и достоверно отражающий жизнь Соединенных Штатов в первый период их развития как свободной страны, – отмечает покойный биограф великого венесуэльца, – содержит живые и точные описания различных сторон бытия городов и регионов, а также обоснованные критические оценки многих людей разного положения, с которыми ему довелось познакомиться. Это исторический документ первостепенного значения для изучения той интересной эпохи»[8].

Многое из увиденного в США, безусловно, импонировало молодому человеку, в чьем восприятии тамошняя действительность выглядела своего рода крупномасштабным экспериментом, попыткой перенести на американскую почву доктрины Просвещения[9]. В обществе, где он оказался, царил, по его словам, демократический, республиканский дух, отсутствовали сословные барьеры и предрассудки. На это Миранда обратил внимание сразу же по приезде. Всего через неделю после того как его нога ступила на землю Северной Каролины, в Нью-Берне торжественно праздновали долгожданное прекращение боевых действий и подписание прелиминарных мирных договоров с Англией. И тут Миранду, с его аристократическими вкусами и манерами, крайне поразило, что во время пикника высшие должностные лица города угощались «вперемежку с простым людом самого низкого происхождения, пожимали друг другу руки и пили из одного стакана». Это необычное для креола из состоятельной семьи зрелище напомнило ему рассказы греческих историков и поэтов о подобных праздниках в свободных полисах Древней Греции[10]. Позднее, перебравшись в Южную Каролину, Миранда отметил демократичность административной системы этого штата, чьим прототипом явились некоторые британские институты[11]. Подчеркивая преимущества североамериканского государственного строя перед испанским, он восклицал: «Боже мой! Какой контраст по сравнению с законодательной системой Испании»[12].

Совершая поездки по окрестностям Нью-Хейвена, Миранда как-то остановился передохнуть у придорожной мельницы, и там из разговоров выяснилось, что мельник служил в континентальной армии в чине капитана, а его подручный, оказавшийся в прошлом проповедником, окончил колледж и свободно владел древнегреческим языком и латынью[13]. В Спрингфилде (штат Массачусетс) на постоялом дворе венесуэльца посадили за обеденный стол рядом с кучером дилижанса, на котором он приехал, и остальными пассажирами. «Лишь с великим трудом, – признался путешественник, – удалось добиться, чтобы моему слуге подали еду отдельно»[14].

Одобрительно отнесся Миранда к удивительной для человека, воспитанного на постулатах католической веры и испано-креольского мира, толерантности в отношении к религии и церкви. Говоря, например, о «полной терпимости в духовной сфере» в Нью-Джерси, он пояснял: «Каждый волен молить или славить Бога таким образом и на том языке, как ему подсказывает совесть. Не существует господствующей религии или секты, все одинаково хороши и равны»[15].

Значительное место в его путевых заметках занимает незнакомая южноамериканцу природа Северной Америки. Так, путешествуя в январе 1784 г. по просторам Нью-Джерси, он записал: «Почва, возделываемая в этом краю, столь благодатна, что обычно его называют “садом Америки”. Повсюду текут ручьи и бьют родники кристально чистой воды… Ущелья покрыты густым лесом, разумно и заботливо оберегаемым, чтобы тысячекратно использовать для полезнейших целей. Внешне он составляет резкий контраст окрестным полям, засеянным пшеницей, коноплей и иными культурами, и в то же время укрывает множество восхитительных певчих птиц, которые летом прячутся в прохладной лесной тени, своим мелодичным пением придавая особое очарование этой чудесной сельской картине»[16].

А вот другой «набросок с натуры», сделанный 3 июня 1784 г. в Олбани – административном центре штата Нью-Йорк: «Полевые травы издавали столь ароматный запах, леса так изобиловали плодами, посевы пшеницы и прочих злаков выглядели столь густыми, а земля – плодородной, что мне казалось, будто я нахожусь на острове Пуэрто-Рико, Кубе или в иной части нашего американского континента»[17].

Обитатели Нью-Джерси отличались, по наблюдениям Миранды, физическим здоровьем и крепким телосложением, чему способствовал, по его мнению, благотворный климат. Семьи (в значительной мере немецкого и голландского происхождения), как правило, являлись многодетными. Благодаря интенсивному освоению земель, высокому развитию сельского хозяйства и неустанному труду людей, их жизненный уровень был таков, что позволял удовлетворять насущные потребности и чувствовать себя счастливыми. «Могу утверждать, – констатировал Миранда, – что, путешествуя по этим местам, нигде не встретил человека, который выглядел бы плохо одетым, голодным, больным или праздным»[18]. В трудолюбии населения он смог наглядно убедиться и в Северной Каролине, где в связи с всеобщим дефицитом товаров в условиях войны каждый житель завел в своем доме ткацкий станок для изготовления хлопчатобумажных и шерстяных тканей[19].

Состояние земледелия молодой офицер оценил в целом весьма положительно, причем его мнение дифференцировалось в зависимости от местной специфики. Так, в Нью-Джерси, где земля была разделена на мелкие участки, она обрабатывалась, с точки зрения Миранды, лучше, чем в других регионах (как, например, на Кубе и в Южной Каролине). Дома там имели более скромный вид, но выглядели вполне благоустроенными. Почва не отличалась плодородием, а на океанском побережье была даже песчаной, однако благодаря интенсивному орошению и трудолюбию фермеров хозяйства являлись достаточно эффективными. В них выращивались пшеница и другие зерновые, превосходные фрукты и овощи, многочисленный скот[20]. В Пенсильвании также разводилась пшеница наивысшего качества, а кроме того, кукуруза, ячмень, конопля, плодовые и огородные культуры, заготавливался корабельный лес[21]. Следуя вдоль берега океана из Сейлема в Портсмут, Миранда заметил, что по обе стороны дороги расположены строения, окруженные множеством фруктовых деревьев. Несмотря на бедность почвы и небольшие размеры земельных участков, «умение этих людей и сила духа, которую вдохнула в них свобода», позволяют им «кормить семьи, платить высокие налоги, жить с удобствами и в свое удовольствие, будучи в тысячу раз счастливее, нежели владельцы богатых рудников и плодородных земель Мексики, Перу, Буэнос-Айреса, Каракаса и всего испаноамериканского континента»[22].

Из всех городов Северной Америки, в которых побывал, креол выделил Филадельфию как самый большой и красивый в Новом Свете. Ему очень понравились ровные городские улицы, пересекавшиеся под прямым углом. По одной стороне, где мостовая была выложена кирпичом, двигался транспорт, другая предназначалась для пешеходов. Через определенные промежутки перед фасадами жилых домов установлены насосы, обеспечивавшие водоснабжение горожан[23]. «Чистота, симметричность и протяженность улиц, их освещение по ночам и бдительность караульных, расставленных на каждом углу в целях безопасности и поддержания порядка в городе, делают Филадельфию одним из самых приятных и спокойных населенных пунктов мира»[24]. Добротные, аккуратные дома были построены со вкусом, но их архитектура не отличалась изысканностью. Наиболее заметными зданиями являлись дом Законодательного собрания, больница, тюрьма, воинские казармы, а мясной рынок – «лучший, самый чистый и обильный из всех, какие я видел»[25].

Хотя в восприятии Миранды, несомненно, доминировали позитивные моменты, к некоторым институтам молодого государства и феноменам североамериканского общества он отнесся весьма критически. В частности, беседуя с Сэмюэлом Адамсом относительно Массачусетской конституции 1780 г. (в составлении которой Адамс принимал активное участие), креол отметил имевшиеся в ней существенные противоречия: 1) объявляя основой общества принцип «добродетели», она не предусматривала никаких мер, дабы обеспечить ее торжество, но зато устанавливала имущественный ценз и гарантировала право собственности; 2) провозглашая свободу совести и вероисповедания, конституция вместе с тем лишала возможности занимать государственные должности тех, кто не исповедовал христианскую религию[26].

Неоднократно присутствуя на заседаниях Законодательного собрания штата Массачусетс в Бостоне, наш герой «имел возможность воочию убедиться в недостатках и неудобствах, присущих этой демократии вследствие передачи законодательной власти полностью в руки невежественных людей. Один декламировал стихи, выученные наизусть во время дебатов, ибо не понимал, о чем там шла речь. Другой, по окончании прений, длившихся в течение двух часов, спросил, какое предложение ставится на голосование. И подобным же образом вело себя большинство из них, так что на всем континенте эти демократические собрания обсуждали, предлагали и одобряли самые абсурдные и несправедливые вещи. И если мы примем во внимание, что их конституция предоставила всю полноту прав собственникам, то важные посты сенаторов и членов палаты представителей должны занять не самые мудрые, а люди, лишенные принципов и необразованные»[27].

Внимательно присматриваясь к явлениям повседневной жизни, наблюдательный путешественник явно не одобрял многое из виденного. Ему внушали антипатию «преобладающие черты характера тех, кто сегодня называет себя богачами»: их неуемная тяга к роскоши, высокомерие, тщеславие. Он зло иронизировал относительно неумеренного употребления парфюмерии и галантерейных товаров представительницами прекрасного пола, не скрывал насмешки по поводу повального увлечения модными светскими развлечениями. В частности, упомянув о широком распространении в Новой Англии школ французских танцев, Миранда ядовито заметил, что «не найдется мастерового, который не пожелал бы отдать своих дочерей в подобное заведение, где воспитывают в духе американской демократии»[28].

Упрекая североамериканцев в непозволительном, на его взгляд, расточительстве, он полагал, что в отсутствие в США собственного производства предметов роскоши придется за них платить иностранным поставщикам. А поскольку, по утверждениям здешних коммерсантов, «всего имеющегося теперь в сей столице (т.е. Бостоне. – М.А.) капитала едва хватит, чтобы возместить Европе (главным образом Англии) половину нынешней задолженности», экономический крах неминуем. Если же стране по истечении столь короткого срока грозит хозяйственная катастрофа, то, что произойдет в дальнейшем, скажем, через два десятилетия?[29]

Большой поклонник и ценитель слабого пола, Миранда и здесь не обошел его вниманием. Он с явным сочувствием описывает незавидное, приниженное положение женщин в североамериканском обществе. В первый же день своего пребывания в Нью-Берне венесуэлец, высказав мнение, что тамошняя «социальная система находится еще в зачаточном состоянии»[30], иллюстрировал это утверждение фактами, характеризовавшими общественный статус лучшей половины человечества. «Женщины (особенно замужние), – писал он, – ведут затворнический образ жизни и проявляют по отношению к мужьям покорность, какой я никогда не видывал. Одеваются опрятно, и все их существование ограничено домом. Выйдя замуж, они лишаются всех близких друзей, и все их помыслы сводятся исключительно к заботе о доме и семье. На протяжении первого года брака они выступают в роли возлюбленных, в течение второго года – кормилиц, а на третий и последующие годы – экономок. Незамужние, напротив, пользуются полной свободой и могут самостоятельно совершать прогулки, где им вздумается»[31].

Чарлстонские дамы удостоились более благосклонной оценки. Они произвели на Миранду «весьма приятное впечатление (хотя поначалу немного стеснительны), и одеваются с большим вкусом, за исключением причесок, которые делают сами без особого старания»[32].

Менее привлекательно выглядели в его изображении мужчины. Хотя на примере Чарлстона он показал, что «нет недостатка в образованных людях, обладающих широким кругозором»[33], в целом интеллектуальный уровень и воспитание представителей сильного пола, по словам креола, оставляли желать лучшего. Одевались они небрежно и аляповато, а их излюбленное времяпрепровождение – охота, танцы, курение трубки или жевание табака, да посещение клуба по понедельникам. Что касается молодежи, то она в массе своей показалась ему «спесивой и невежественной»[34].

С нескрываемой насмешкой взирал Миранда на проявления «нелепых предрассудков» и фанатизма. Он рассказывает, как, путешествуя по Северной Каролине, во время трехдневного пребывания в Джорджтауне, сидя однажды в дождливое воскресенье дома, чтобы развлечься, стал наигрывать на флейте, чем несказанно шокировал своих хозяев. Они успокоились лишь тогда, когда приезжий, после сделанного ему внушения за музицирование в воскресный день, перестал играть и извинился за допущенную оплошность. «Нечто подобное случилось со мной и в Нью-Берне, – вспоминал он в этой связи, – где по той же причине я в воскресенье уселся играть в карты, и мне не оставалось ничего другого, как просить прощения у этих людей, дабы восстановить свою репутацию, которой иначе был бы нанесен непоправимый ущерб»[35].

Общаясь с «отцами-основателями» США, Миранда, естественно, проявлял наибольший интерес к выделявшейся среди них фигуре Джорджа Вашингтона. Он был представлен главнокомандующему в декабре 1783 г. Вашингтон пригласил его к столу, и с тех пор они ежедневно обедали вместе, вплоть до отъезда генерала из Филадельфии. Герой освободительной войны английских колоний вызывал у гостя, имевшего возможность наблюдать его вблизи, смешанные и даже противоречивые чувства. Отдавая должное полководческому таланту и военным успехам Вашингтона, Миранда явно не испытывал к нему симпатии. Констатируя, что «в обхождении он сдержан, неразговорчив и невыразителен»[36], креол, несомненно, порицал подобное поведение.

Исключительную популярность главнокомандующего среди населения испаноамериканец объяснял тем, будто его слава несправедливо затмила деяния многих выдающихся людей, благодаря достоинствам и дарованиям которых завоевана независимость. Описывая как очевидец торжественную церемонию встречи Вашингтона в Филадельфии, он с некоторой иронией заметил, что горожане приветствовали своего кумира столь восторженно, «словно он был Спаситель, вошедший в Иерусалим»[37].

Внимательнейшим образом Миранда знакомился с причинами и принципами североамериканской революции, изучал ее события и документы, ход военных действий 1775–1781 гг. Обо всем этом его широко информировали многие участники войны за независимость. В Филадельфии он посетил зал заседаний Континентального конгресса. Сильное впечатление произвело на него собрание портретов видных революционных деятелей. Он осмотрел места недавних боев при Бэнкер-Хилле, Саратоге, сохранившиеся укрепления и линии траншей; подробно расспрашивал генералов и офицеров об отдельных сражениях и боевых операциях. По утверждению Джона Адамса, «Миранда знал о каждой кампании, осаде, битве и стычке, происходивших на протяжении всей войны, больше, чем любой офицер нашей армии или государственный деятель»[38].

Глубокий интерес путешественника ко всему, что связано с революционной войной в Северной Америке, объяснялся стремлением использовать ее опыт для реализации идеи освобождения испанских колоний, которая именно во время его пребывания в США приобрела более четкие очертания. Впоследствии Миранда утверждал, что беседовал по этому вопросу с Вашингтоном при их встречах в Филадельфии[39]. В следующем году, находясь в Нью-Йорке, он поделился своими соображениями по поводу ликвидации испанского владычества в Америке с Гамильтоном и генералом Ноксом[40]. Есть основания полагать, что первый в принципе сочувственно отнесся к этому замыслу (хотя ничего определенного не обещал), а второй, видимо, принял даже участие в его конкретизации: проект, разработанный Мирандой совместно с Ноксом в октябре-ноябре 1784 г. в Бостоне, предусматривал набор в Новой Англии пяти тысяч волонтеров для отправки в Испанскую Америку[41].

Не следует, впрочем, переоценивать результативность переговоров, которые южноамериканец вел в США. Дальше весьма туманных обещаний ни Гамильтон, ни Нокс, судя по всему, не пошли. К тому же оба не занимали тогда официальных постов и выступали как частные лица.

Впоследствии Миранда неоднократно обращался к Гамильтону и Ноксу, а также к своему старому знакомому Джону Адамсу (ставшему вторым президентом США), с посланиями, содержащими достаточно прозрачные намеки на прежние обещания. Но никакого ясного ответа по существу вопроса так и не дождался[42]. Тем не менее победоносная освободительная борьба в Северной Америке в его представлении продолжала оставаться вдохновляющим примером. «У нас перед глазами два великих образца: американская и французская революции, – писал он в конце 1799 г. – Будем же благоразумно подражать первой и с величайшей осторожностью избегать роковых последствий второй»[43].

© М.С. Альперович