Немцы и образ заокеанского врага

В.К. Шацилло

Первая мировая война стала переломным моментом в истории американской внешней политики в XX в. Впервые за всю историю страны ее президент В. Вильсон отказался от традиционного невмешательства в европейские дела и направил вооруженные силы США за океан. Предпринимая столь решительный шаг, он был убежден, что его поддержит большинство американцев, которых к 1917 г. удалось убедить в том, что именно Германия несет угрозу жизненным интересам Соединенных Штатов.

А как представляли себе Америку в начале нашего столетия на берегах Рейна? Как расценивали ее экономические достижения, внутреннюю и внешнюю политику немцы, в качестве кого: друзей или соперников видели они американцев?

Отношение правящих кругов Германии к США и место Вашингтона во внешней политике рейха в начале века можно разделить на два периода – до 1914 г. и август 1914 – апрель 1917 г. Если до мировой войны США не рассматривались в Германии как держава первой величины и их роль во внешнеполитических концепциях различных партий была невелика, то после августа 1914 г. в условиях английской блокады отношения с нейтральными странами, особенно с самой крупной из них – США стали главными в немецкой внешней политике[1].

Одной из крупнейших партий Германии, внешнеполитические концепции которой носили глобальный характер, была Социал-демократическая партия Германии (СДПГ). Ее принципы в конце XIX – начале XX в. были крайне просты: в интересах рабочего класса Германия должна ориентироваться на демократическую Францию, а главным врагом трудящихся всех стран является реакционная царистская Россия. Однако франко-русский союз нанес жестокий удар по этой концепции[2].

После этого симпатии немецкой социал-демократии быстро переместились на Англию, однако и Соединенные Штаты не остались без их внимания. В конце 1890-х годов В. Либкнехт, например, активно приветствовал государственно-политическое развитие «американской республики», которая обещала стать противоположностью закостеневшей во вражде Европе. Но в рядах социал-демократии существовал и не столь позитивный взгляд на Соединенные Штаты, так называемые континенталисты расценивали США как основного конкурента Германии на национальном промышленном рынке, негативно влияющего на состояние трудовых ресурсов рейха. Возглавляемые Р. Кальвером и М. Шиппелем, они группировались вокруг журнала «Социалистический ежемесячник» и выступали с идеей создания экономического объединения некоторых европейских стран против промышленных гигантов – США, России и Великобритании. Таким образом, возрождался интерес к видоизмененной традиционной идее социал-демократов – компромисс Германии и Франции для совместного противостояния крупнейшим экономическим державам[3].

И все же большинство членов партии социал-демократов придерживались мнения, выраженного в свое время М. Виктором, что Соединенные Штаты – страна с гармонично развитой хозяйственно-политической системой, построенной на принципах западной цивилизации, а потому всяческое сближение Германии и США пойдет первой на пользу. Исходя из этого, социал-демократы критиковали любые действия правительства, которые приводили или могли привести к напряжению в германо-американских отношениях. Именно так было в период испано-американской войны и во время венесуэльского кризиса 1903 г.[4]

Что же касается левых либералов, то они никогда не проявляли особого интереса к внешнеполитическим проблемам, что и продемонстрировали выборы 1912 г.

По-иному относились к Соединенным Штатам партии центра. Исходя из приверженности католическим традициям, они не только всеми силами приветствовали союз Германии и Австро-Венгрии, но и считали его своего рода священной коровой, краеугольным камнем немецкой внешней политики[5]. США были для католиков весьма далеки, особенно после испано-американской войны, которую они рассматривали не иначе, как через призму борьбы католицизма с протестантизмом. И хотя в общем и целом конфессиональная принадлежность не определяла в достаточно полной мере внешнеполитические представления центра, негативное отношение к США во многом диктовалось позицией его аграрного крыла, которое видело в Вашингтоне одного из основных конкурентов Германии на мировом и внутреннем сельскохозяйственных рынках.

Внешнеполитические концепции национал-либералов и консерваторов следует, думается, рассматривать вместе, ибо, несмотря на различия взглядов на решение внутриполитических проблем, разногласий по вопросам внешней политики у этих партий не имелось. Национал-либералы, в частности, были той силой, которая все вопросы связывала с внешней политикой, уделяя особое внимание прежде всего вооружению и колониальной политике[6]. Наиболее ярким в этом смысле представителем национал-либеральной партии был Г. Штреземанн, в последующем министр иностранных дел и канцлер веймаровской Германии. Его взгляды на отношения Германии и США особенно интересны, так как он был одним из немногих политиков рейха, кто специально изучал эту проблему. Некоторые историки даже считают, что внешнеполитические приоритеты Штреземанна определялись не Англией или Францией, а Соединенными Штатами, которые он без оговорок, по крайней мере относительно экономики, воспринимал как мировую державу[7].

В начале 1912 г. Штреземанн в составе официальной немецкой делегации посетил США. Общее представление об Америке Штреземанн вынес как очень позитивное, а в некоторых вопросах взаимоотношений двух стран испытывал даже ничем не обоснованный оптимизм. В частности, он не исключил возможности заключения между Германией и США союза[8]. Надо сказать, что точку зрения Штреземанна на Соединенные Штаты разделяли не все национал-либералы и консерваторы, однако, исходя из экономических интересов рейха, эти партии в рейхстаге выступали за поддержание с США тесных взаимовыгодных контактов.

Разразившаяся в августе 1914 г. война коренным образом изменила роль и место Соединенных Штатов в системе международных координат. Из экономического гиганта с несоответствующим этому статусу политическим весом Вашингтон превратился в крупнейшую нейтральную державу, от отношений с которой зависел баланс сил в мире.

Однако в первые месяцы войны в Германии практически никто не обращал на Вашингтон внимания. В стране многие предполагали, что битва в Европе выльется в очередной блицкриг и торжество немецкого оружия, наподобие франко-прусской войны 1871 г. Показательна в этом смысле реакция немецкой прессы на предложение президента Вильсона о мирном посредничестве, сделанное им через несколько дней после начала войны в Европе. Даже в ведущих газетах страны оно появилось не сразу и без комментариев, в том числе в социалистическом «Vorwärts», да и реакция на него была весьма скептической[9].

В целом отношение немецкой общественности к позиции Соединенных Штатов в первые недели войны было неоправданно неадекватным[10]. В то время как все средства массовой информации США негодовали по поводу вероломного нарушения нейтралитета Бельгии и Люксембурга рейхом, от фразы канцлера, что договор с Брюсселем лишь «клочок бумаги», в Берлине наивно рассчитывали на благорасположение американской общественности, видимо, принимая свойственный в те годы американцам пацифизм за молчаливую поддержку политики кайзера.

Некоторые историки не без основания полагают (и с ними можно согласиться), что столь неадекватная реакция самых широких кругов Германии на позицию США в начале войны – результат того, что после окончательного оформления в 1907 г. Антанты политическое руководство рейха, оказавшееся почти в полной изоляции в мире, постоянно внушало немецкой общественности мысль, что отношения между Берлином и Вашингтоном исключительно теплые, почти союзнические[11]. На самом деле этого не было.

Отрезвление наступило скоро: уже через несколько месяцев после августа 1914 г. от подобной эйфории не осталось и следа[12]. Несмотря на цензуру, в Германию стали чаще поступать сведения об антинемецких настроениях американской общественности, о печатании в заокеанской прессе критических по отношению к рейху статьях. На истинную позицию США в мировом конфликте немцам открыла глаза и негативная реакция президента Вильсона на письмо к нему кайзера, обвинявшего французов в использовании запрещенных международными конвенциями пуль дум-дум. Впрочем, впоследствии оказалось, что это была провокация, подготовленная офицерами Генерального штаба Германии.

Намного большее влияние на изменение позиции немецкого общественного мнения в отношении Соединенных Штатов оказала морская блокада побережья рейха англичанами, осуществленная с молчаливого согласия Вашингтона. Когда разразилась война, канцлер Германии Т. Бетман-Гольвег объявил основным врагом рейха и главным виновником войны «русский деспотизм», который якобы не просто угрожал свободному развитию Германии, но и вынашивал зловещие планы аннексирования Восточной Пруссии. Такое объяснение причин войны устраивало многих в Германии, особенно социал-демократов, воспитанных на русофобских традициях отцов-основателей их партии. Однако начало полной блокады Англией морского побережья рейха породило сумятицу в головах немецких бюргеров. Жесткая, непримиримая позиция Англии в отношении Германии, подписание в Лондоне договора между союзниками о недопустимости сепаратных переговоров убедили жителей рейха в том, что именно британцы являются главным врагом их страны. С тех пор позиция по проблеме морской блокады была для немцев главным мерилом истинного к ним отношения. Белый дом даже формально не осудил блокаду Англии, нацеленную, как полагали многие в рейхе, прежде всего против мирного населения, и американцы во все возрастающих объемах стали поставлять союзникам продовольствие и все виды вооружения. Неудивительно поэтому, что с конца 1914 г. немецкая пресса практически всех направлений обрушилась на США с обвинениями в нарушении объявленного ими ранее строгого нейтралитета.

Чувство горечи, вызванное позицией США, испытывали не только партии националистической ориентации, но даже левые либералы. Многие из тех, кто выступал против каких-либо аннексий, присоединились к хору критиков политического курса США. Один из лидеров левых либералов, Хаусман, даже заявил, что Америка фактически уже находится в рядах противников Германии[13].

Однако среди национал-либералов были и такие, кто придерживался несколько иного взгляда, в частности Штреземанн. В начале войны он призывал присоединить к рейху балтийские государства и Бельгию, а Кале превратить в «немецкий Гибралтар», теперь полагая, что сохранение тесных экономических связей между Берлином и Вашингтоном намного важнее, чем разногласия по поводу формы нейтралитета США[14]. Однако в мае 1915 г. произошло событие, которое имело не только далеко идущие последствия в дипломатических отношениях между Германией и Америкой, но и сильно взбудоражило народы обеих стран. Речь идет о потоплении немецкой подводной лодкой английского пассажирского судна «Лузитания» со многими американцами на борту. Этот случай впервые за годы войны вывел германо-американские отношения на главный план, хотя и не привел к политическим противоречиям внутри Германии.

Сам по себе факт потопления одного из крупнейших пассажирских судов британского флота был воспринят всеми политическими партиями Германии как блестящая победа германского оружия, а вся вина за гибель мирных граждан возлагалась на англичан, перевозивших в трюмах судна огромное количество боеприпасов и канадских солдат. Поначалу всем казалось, что этот случай никак не отразится на германо-американских отношениях: Берлин давно предупреждал американских граждан не пользоваться судами под британским флагом. Американцы же отреагировали на произошедшее самым неожиданным для немцев образом. Уже через неделю американский посол в Берлине Дж. Джерард представил ноту своего правительства, в которой потопление пассажирских судов с американцами расценивалось как вопиющее нарушение гражданских прав, «абсолютно противоречащее современным правилам, практике и духу ведения войны»[15].

В ходе решения спорных вопросов по поводу способов и методов ведения войны Вашингтон предложил компромисс. Его суть сводилась к следующему: немцы ограничивают подводную войну, а британцы ослабляют блокаду рейха и разрешают ввоз в центральные державы продовольствия, кормов и некоторых видов сырья. Это предложение внесло раскол в среду разных политических сил Германии. Например, официальный орган пангерманцев газета «Tägliche Rundschau» позитивно оценила предложение американцев, исходя из того, что Лондон вряд ли согласится на этот компромисс. Мнение газеты разделяли и средства массовой информации социал-демократов, в том числе «Vorwärts». Рупор консерваторов газета «Kreuzzeitung» категорически выступила против ослабления подводной войны и посчитала, что предложение Белого дома служит интересам лишь Великобритании[16]. Однако при всем отличии подходов партий и организаций к предложению американцев летом 1915 г. общественное мнение Германии было едино в том, что подводная война – законное средство репрессалий в ответ на блокаду рейха английским флотом.

Анализируя влияние дела «Лузитании» на немецкое общественное мнение, надо подчеркнуть, что этот первый острый кризис в отношениях Германии и США непосредственно не повлиял на состояние умов немцев. Соединенные Штаты к тому времени еще не заняли важного места в общественном раскладе сил рейха, где отношения с Вашингтоном продолжали рассматриваться сквозь призму военных целей и борьбы на море с Англией. Кризис с «Лузитанией» имел лишь одно важное последствие: впервые в Берлине стали оценивать Соединенные Штаты как потенциального врага, причем все основные политические силы страны.

На первых порах «лузитанский» кризис был сугубо внешнеполитическим, несмотря не некоторые нюансы в отношении к нему партий Германии. Однако постепенно он перерос в крупный политический конфликт, обусловленный разностью подходов к требованиям Соединенных Штатов руководства рейха и военно-морского командования. В этот спор между правительством и военными подключились не только партии, но и самые широкие слои населения Германии. Если в 1914–первой половине 1915 г. борьба по поводу способов ведения войны на море носила узковедомственный характер и тихо протекала в кабинетах Адмиралтейства, Верховного главнокомандования и правительства, то позже она стала возбуждать в обществе не меньше разногласий, чем вопрос о военных целях рейха[17]. В эту борьбу включались широкие слои населения. В 1916 г. проблема законности методов и способов ведения подводной войны стала предметом обсуждения сначала в бюджетной комиссии, а затем в рейхстаге. Эти дискуссии особенно обострились после третьей американской ноты от 21 июля 1915 г. Спорный вопрос был один – насколько далеко можно идти навстречу требованиям Соединенных Штатов.

Крайне резко против политики уступок США, олицетворяемой канцлером Т. Бетман-Гольвегом, выступили национал-либералы во главе с Э. Бассерманом, активно поддержанные консерваторами. Смысл их позиции сводился к утверждению, что Вильсон фактически уже давно отказался от политики нейтралитета и действует совместно с англичанами против Германии, а уступки же со стороны канцлера лишь играют на руку врагам рейха[18].

В начале августа 1915 г. разногласия по поводу отношения к американской политике удалось немного сгладить и не дать им вылиться в серьезную конфронтацию. Во многом это произошло благодаря поддержке умеренной позиции канцлера левыми либералами и социал-демократами. Однако события, связанные с реакцией на американские ноты по поводу «Лузитании», не идут в сравнение с тем резонансом, который германо-американские отношения получили в немецком обществе буквально через несколько дней после завершения этого конфликта.

19 августа 1915 г. близ южного побережья Ирландии было потоплено английское судно «Арабик», в результате чего погибло 44 человека, из них два американца. Это произвело шокирующее впечатление на американское правительство и общество в целом. Двусторонние отношения оказались на грани разрыва. Вопрос подводной войны и в связи с ним американо-германские отношения вновь стали важнейшими для правительства рейха. Канцлеру при помощи начальника Генерального штаба Фалькенхайна удалось на этот раз убедить Вильгельма пойти на уступки Соединенным Штатам. Шеф Адмиралтейства Бахман был смещен с поста, а его новый руководитель Гольцендорф немедленно отдал приказ о прекращении подводной войны вокруг Британских островов.

Но победа Бетман-Гольвега не была триумфальной. Большинство немцев были глубоко убеждены в необходимости ведения неограниченной подводной войны в самых решительных ее формах. Показательно, что пресса различных направлений резко критиковала решение правительства. Статьи с резкими нападками на канцлера опубликовали «Deutsche Tageszeitung», «Kreuzzeitung», «Tägliche Rundschau» и другие издания[19]. Заверение правительства, что уступки США временны и могут быть отменены в любой момент, если позиция Англии не изменится, а ситуация на Балканах ухудшится, напряжения не разрядило.

Среди оппонентов курса правительства в отношении Америки на этот раз оказались те, кто ранее всегда ратовали за сохранение с Соединенными Штатами тесных отношений. Они считали, что прекращение подводной войны даст Англии столь необходимую ей передышку и, возможно, вынудит рейх заключить с Лондоном «гнилой мир»[20].

На взглядах Штреземанна целесообразно остановиться несколько подробнее, ибо их разделяли не только члены национал-либеральной партии, но и многие рядовые немцы. Ход его мыслей был следующий: неограниченная подводная война может привести минимум к пяти последствиям в германо-американских отношениях: к формированию американской добровольческой армии численностью около 25 тыс. штыков; аресту немецкого торгового флота в портах США; увеличению поставок вооружения Антанте; усилению финансовой поддержки США союзников и негативному влиянию на такие страны, как Голландия и Болгария. Из этих пяти факторов реальное значение, по мнению Штреземанна, для Германии имело лишь увеличение финансовой помощи союзникам, а все остальное вообще не следовало принимать по большому счету во внимание[21]. Оценка ситуации лидера национал-либералов страдала одним, но серьезным изъяном: как и многие немцы, он свято верил обещаниям адмиралов за пару месяцев «поставить на колени Англию» при помощи подводных лодок, хотя для этого не было ни малейших реальных предпосылок.

Твердая позиция Вашингтона во время кризисов, связанных с потоплением «Лузитании» и «Арабика», намного сильнее, чем национал-либералов, впечатлила партию центра. Ее лидер Эрцбергер неоднократно заявлял, что отношения между Германией и США ни в коем случае не следует доводить до разрыва. По мнению членов партии центра, отношениям с США было необходимо уделять должное внимание по крайней мере до тех пор, пока «не прояснится балканский вопрос», т.е. они ставили эти отношения в зависимость от положения на фронтах. Кроме того, партия центра полагала, что скорое окончание войны не может быть достигнуто без американского нейтралитета – необходимой предпосылки для заключения всеобщего мирного договора.

Однако при всей гибкости позиции Эрцбергера в отношении Соединенных Штатов, его никак нельзя назвать противником подводной войны, хотя он и требовал принять во внимание возражения Вашингтона. Правда, позиция лидера центра отнюдь не разделялась всеми ее членами, большая часть товарищей Эрцбергера по партии, в частности Шпан и Грёбер, активно выступила за продолжение подводной войны в самых крайних ее формах и продолжала, отбросив холодный расчет, верить милитаристам, будь то Тирпиц или Гинденбург.

Что же касается левых либералов, то большинство их сторонников выступили за уступки Соединенным Штатам, полагая, что в противном случае поставки вооружения Антанте увеличатся и значительно ухудшатся связи с другими нейтральными государствами.

Таким образом, решение правительства канцлера Бетман-Гольвега пойти на уступки США и прекратить подводную войну в прежних формах было воспринято немцами неоднозначно. Большая часть из них признавала за своей страной право топить без предупреждения все суда стран-противниц. По-разному к этому решению отнеслись и партии, представленные в рейхстаге, причем даже члены одной партии занимали по данному вопросу порой взаимоисключающие позиции.

Противники уступок Соединенным Штатам рассматривали отказ от неограниченной подводной войны лишь как временное поражение и были готовы в любой момент возобновить в Германии мощную антиамериканскую кампанию. Такая возможность представилась на рубеже 1915–1916 гг., когда в Германию стали просачиваться сведения, что Э. Фалькенхайн снял возражения против неограниченной подводной войны[22]. Сигналом для нового наступления противников компромисса с США послужило так называемое дело Баралонга. Команда этого английского судна, воспользовавшись близостью британского крейсера, вступила в бой с одной из немецких подводных лодок, а затем, потопив ее, расправилась с пытавшимися спастись немецкими моряками. На соответствующую ноту протеста германского правительства в Лондоне ответили, что немцы не в меньшей степени нарушают нормы морали, и отказались от извинений[23].

После этого немецкая пресса развернула шумную кампанию. Начиная ее, сторонники неограниченной подводной войны на сей раз рассчитывали склонить на свою сторону общественное мнение страны. Нехватка элементарных продуктов питания и холодная зима способствовали этой пропаганде. Обещания поставить за несколько месяцев Англию на колени при помощи чудо-оружия (субмарин) падали на благоприятную почву. Негласным распоряжением была ограничена цензура в части пропаганды эффективности подлодок, а в газетах и журналах все чаще стали появляться статьи видных политиков и военных, убеждавших граждан не считаться с возражениями Вашингтона и отдать приказ капитанам выйти на «охоту» в открытый океан[24].

Одновременно лидеры консерваторов, национал-либералов и партии центра, выступавшие за решительные действия на море, начали оказывать согласованное давление на Бетман-Гольвега, чтобы склонить его на свою сторону. Уже 14 января на встрече с канцлером Вестан, Бассерман и Шпан потребовали немедленного возобновления неограниченной подводной войны и признания факта потопления «Лузитании» законным актом, причем одним из основных аргументов в пользу таких мер был тот, что жесткая позиция Германии заставит Соединенные Штаты отказаться от бездумной поддержки Антанты.

Дебаты по поводу неограниченной подводной войны продолжались в рейхстаге до конца марта 1916 г., однако за это время аргументы как ее противников, так и сторонников ничем не обогатились. Они лишь породили раскол по этой проблеме в рядах социал-демократической фракции. Отколовшееся от нее Социал-демократическое рабочее объединение даже приняло по этому вопросу собственную резолюцию. Его позиция сводилась к принципиальному осуждению неограниченной подводной войны по моральным и гражданско-правовым соображениям[25]. Эта позиция существенно отличалась от официальной позиции социал-демократической партии по этому вопросу, которая оставалась прежней: для достижения победы все средства хороши. Однако потери от вступления США в войну, по мнению социал-демократов, могли перевесить выгоды от возобновления подводной войны. Таким образом, неограниченная подводная война отвергалась друзьями рабочего класса не по моральным, а по сугубо техническим соображениям. Несомненно, что именно эта позиция ближе прочих была к линии правительства Бетман-Гольвега, и социал-демократы вместе с левыми либералами и центром оставались главной опорой канцлера в рейхстаге по «американскому» вопросу.

Позиция наиболее последовательных противников канцлера – консерваторов и национал-либералов – к началу 1916 г. не изменилась, их аргументы сводились к следующему: 1) беспощадная подводная война совсем необязательно приведет к разрыву с Соединенными Штатами; 2) уж если разрыв неизбежен, то он произойдет и без ужесточения подводной войны. Эти доводы в общем-то не были лишены логики, если бы подкреплялись одним – наличием технических средств для осуществления действительно эффективной блокады Британии.

Пока в рейхстаге и средствах массовой информации Германии шли дебаты по поводу влияния подводной войны на перспективы германо-американских отношений, на просторах океана произошел еще один конфуз, резко обостривший эти самые отношения. 24 марта 1916 г. в Ла-Манше было потоплено французское пассажирское судно «Сассекс» с несколькими американцами на борту. Немцы сами подлили масло в огонь, вопреки фактам заявив, что корабль подорвался на английской мине. Реакция Вашингтона на это событие была нервной. Вильсон прямо предупредил, что если Германия будет продолжать прежнюю практику подводной войны, он порвет с ней дипломатические отношения.

Ультиматум Вильсона привел немцев в крайнее возбуждение, и не только лагерь «националистов». С резкими нападками на президента выступил, например, даже левый либерал и будущий первый президент ФРГ Т. Хейс[26]. Тон американской ноты вызвал критику и в социал-демократической прессе. Как бы то ни было в апреле 1916 г. дискуссия о формах и методах подводной войны и напрямую связанная с этим проблема перспектив германо-американских отношений вновь поляризовали немецкое общество.

Нота Вильсона требовала от правительства кайзера быстрого и однозначного решения. В этой обстановке Бетман-Гольвег заявил, что, по его мнению, ультиматум Вильсона не является блефом, и напомнил депутатам о грядущих вот-вот президентских выборах в США и о мощном давлении, которое оказывает на нынешнего президента республиканская партия[27]. Бетман-Гольвегу – перед лицом неминуемого разрыва с США – вновь удалось убедить депутатов рейхстага одобрить его политику. Однако эта последняя победа канцлера оказалась пирровой. Он окончательно проиграл битву за общественное мнение страны, которую пытался выиграть двумя путями. Но его идея создания некоего Национального немецкого комитета, который ратовал бы за умеренную и взвешенную политику как в отношении США, так и в определении целей войны, не получила поддержки широких слоев немецкого населения, а попытка канцлера использовать в своих интересах авторитет таких популярных военных, как Гинденбург и Людендорф, успехом не увенчалась.

Особое негодование в рядах пангерманцев и сочувствующих им групп населения вызвали уступчивость канцлера и уход в демонстративную отставку Тирпица. Летом 1916 г. под грифом строгой конфиденциальности распространялись в стране рукописные и печатные памфлеты издевательского по отношению к канцлеру характера. Одной из самых известных стала брошюра впоследствии главного организатора монархического путча в 1920 г. В. Каппа «Национальные круги и рейхсканцлер»[28], причем пангерманцы находили все больше и больше понимания не только среди приверженцев консервативной партии, но и среди относительно лояльных ранее национал-либералов. Впрочем, и сами сторонники компромиссной политики Бетман-Гольвега к середине 1916 г. существенно утратили кредит доверия в немецком обществе и их влияние заметно упало. События необратимо разворачивались не в их пользу.

Таким образом, когда 9 января 1917 г. в ставке верховного главнокомандования рейха было принято решение о начале (1 февраля) беспощадной подводной войны, ни в правительстве, ни среди военных не оказалось ни одного человека, который выступил бы против. Что же касается рейхстага, то и там левые либералы и социал-демократы не смогли организовать действенное сопротивление сторонникам крайних мер. Милитаристам удалось выиграть пропагандистскую войну внутри страны и убедить немцев в способности флота за короткое время решить исход всей мировой войны.

Подводная война и связанные с этим события были, бесспорно, важнейшим фактором, определявшим отношение немецкого общественного мнения к Соединенным Штатам Америки в 1914–1917 гг. Однако существовала еще одна немаловажная проблема, волновавшая общественность двух стран, – это стремление президента Вильсона сыграть роль посредника в мировом конфликте.

Американский президент предложил себя в качестве миротворца почти сразу же после начала войны. Для зондирования возможности заключения мира под эгидой США в Европу дважды приезжал (с особой миссией) доверенное лицо Вильсона полковник Э. Хауз, но оба раза предложение американцев отвергалось всеми воюющими державами. Встречи американского эмиссара в Лондоне, Париже и Берлине были строго конфиденциальными. Но представляется, что даже если бы американские предложения о посредничестве и стали бы достоянием широкой общественности Германии, вряд ли она их бы поддержала[29]. Немцы были глубоко убеждены, что нейтралитет Соединенных Штатов носит односторонний характер, свидетельством чего были широкомасштабные поставки вооружения Антанте, кредиты союзникам и отказ от решительного осуждения блокады рейха Великобританией.

В августе 1916 г. Берлин активизировал свои попытки (при помощи сепаратных переговоров с Россией и Францией) развалить Антанту и одновременно решил возобновить диалог с США. Инициатором этих демаршей был посол Германии в Вашингтоне Бернштоф, который получил поддержку сначала министра иностранных дел Ягова, а затем и самого канцлера. Замысел был прост: в тот момент, когда кризис с США по поводу неограниченной подводной войны вроде бы уладился, проявить показное миролюбие по отношению к Белому дому и постараться убедить его оказать давление на англичан с тем, чтобы те ослабили блокаду. Одновременно в Берлине стали готовить собственную мирную инициативу[30].

Но к концу 1916 г. в немецком обществе господствовало полное недоверие к американскому президенту как к возможному посреднику. В глазах подавляющего большинства немцев он уже не был и никогда не мог стать в будущем «честным маклером». Из всех партий, представленных в рейхстаге, лишь социал-демократы считали возможным при определенных условиях принять американское посредничество[31]. В немецком обществе в отношении президента США сложилось такое предубеждение, что, даже пожелай правительство принять американские мирные предложения, ему вряд ли удалось бы убедить его в необходимости подобного шага.

Думается, Бетман-Гольвег не кривил душой, когда сообщал Берншторфу в мае 1916 г.: «Раздражение общественного мнения против Вильсона из-за тона и содержания его ноты и отношения партий (США. – В.Ш.) к нам столь велико, что, прежде чем Вильсон будет воспринят немецким народом как независимый инициатор мира, этому должна предшествовать четкая публичная акция против Англии»[32].

Что же касается самой мирной инициативы Вильсона, то нота по этому поводу была передана немцам 21 декабря 1916 г. Собственно, весь американский демарш сводился к одному – требованию всем воюющим державам определить цели в войне, с тем чтобы их сравнить и выработать конкретные меры по прекращению войны. Но вскоре в Берлине стало известно об интервью одной газете государственного секретаря Лансинга, в котором тот заявил, что Соединенные Штаты находятся на пороге вступления в войну и поэтому имеют право потребовать от воюющих держав прояснения их конкретных целей.

Именно это заявление выдвинулось в Германии на первый план в связи с мирными шагами, предпринятыми Вильсоном, но практически вся немецкая пресса, за исключением социал-демократической, отвергла идею американского президента. В то же время события декабря 1916 г. показали, что расклад сил в немецком обществе не изменился по сравнению с летом и осенью 1916 г. Большинство немцев продолжали с предубеждением относиться к Соединенным Штатам из-за поставок ими вооружения союзникам и не желали видеть Вашингтон в роли посредника. Лишь очень малочисленная часть социал-демократов и левых либералов призывала прислушаться к предложениям из-за океана.

Да и ситуация в правящей верхушке Берлина к концу 1916 г. уже кардинально изменилась. Период колебаний и поисков компромиссов в правительстве прошел. Временные успехи на фронтах заставили даже всегда неуверенного Бетман-Гольвега выступить с весьма решительными заявлениями. Неудивительно поэтому, что с самого начала отношение к американскому демаршу было негативным. Кроме того, и кайзер, и военное руководство рейха были глубоко убеждены (впрочем, как показывают архивные источники, не без основания), что выступление Вильсона готовилось в тесном сотрудничестве с правительством Англии[33].

Логика событий привела к тому, что 8 января 1917 г. германское верховное главнокомандование заявило о начале с 1 февраля неограниченной беспощадной подводной войны. Таким образом, разрыв между Германией и США был предрешен. Это осознавали и в Берлине, и в Вашингтоне.

Сообщение о разрыве дипломатических отношений с Германией, поступившее из Вашингтона 3 февраля 1917 г., в Берлине не оказалось неожиданным. И хотя канцлер на заседании рейхстага сказал, что сделает все возможное, чтобы не допустить вступления США в войну, но широкого резонанса это заявление ни среди политической элиты рейха, ни среди простых граждан Германской империи не получило.

Спокойствие, с которым немецкое общество восприняло решение американского президента, было обусловлено рядом причин, главная среди них – не только уверенность, что подводная война закончится скорой победой, но и недооценка военной мощи Соединенных Штатов, их мобилизационных возможностей и экономического потенциала. Лишь изредка и только в социал-демократической прессе проскальзывали нотки сомнения в отношении неуязвимости субмарин и способности германского флота установить эффективную блокаду континента в огромной акватории – от юга Франции до Норвегии.

Как и следовало ожидать, беспощадная подводная война привела к резкой эскалации германо-американского конфликта. Каждое потопление американского торгового судна вызывало бурю гнева в Вашингтоне. Все основные политические силы страны, за исключением последовательных и принципиальных пацифистов и изоляционистов, заговорили о неизбежности вступления в войну. В Соединенных Штатах началась настоящая антинемецкая истерия. О том, что до присоединения страны к Антанте осталось считанные дни, никто за океаном не сомневался.

В самой Германии за два месяца – между разрывом дипломатических отношений и вступлением США в войну – также еще более усилились антиамериканские настроения. Даже газета социал-демократов «Vorwärts» позволяла себе резко критиковать политику президента Вильсона. Когда же 1 марта в Соединенных Штатах была предана огласке пресловутая «нота Циммермана», в Германии уже ни у кого не оставалось сомнения, что до вступления Вашингтона в войну остались часы.