Надежды и иллюзии двух северных цивилизаций: становление русско-канадских отношений (1900–1917)*

В.А. Коленеко

* Статья подготовлена в 2001 г. при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (№ 00-15-99849).

На рубеже ХІХ–ХХ вв. и Россия, и Канада находились на подъеме: их промышленность бурно развивалась, но внутренний рынок не мог обеспечить всех насущных потребностей этих стран. Вот почему они в равной степени были заинтересованы в скорейшем и надежном выходе на внешние рынки. Громадные неосвоенные территории, наличие колоссальных естественных богатств и другие сходные геоэкономические показатели объективно способствовали сближению России и Канады, несмотря на то, что первая была неограниченной монархией, а вторая – всего лишь британским доминионом, во многом зависимым от метрополии, особенно в сфере международных связей.

Характерно, что интерес России к Канаде возник не вдруг, а постепенно нарастал в течение всего XIX столетия. Об этом свидетельствуют некоторые немногочисленные, но весьма ценные в познавательном отношении публикации в русской периодике XIX – начала ХХ в.

Знакомство русской публики с далекой заокеанской северной страной относится к середине XVIII в., тогда в отделе иностранных известий газеты «Санкт-Петербургские ведомости» (его тогда редактировал М.В. Ломоносов) была опубликована небольшая, но весьма занимательная статья, где, в частности, имелись следующие строки: «Канада есть великая часть земли в Северной Америке… в которой Квебек есть главный город»[1]. Такое же экзотическое восприятие Канады характерно и для опубликованных полвека спустя двух небольших зарисовок о канадской жизни в редактируемом тогда Н.М. Карамзиным журнале «Вестник Европы»[2]. На важность этих заметок с точки зрения воспитания гражданских чувств обратил внимание современный канадский ученый Лари Блэк[3].

Пожалуй, самым первым событием в канадской истории, привлекшим внимание русской общественности, стало восстание канадских патриотов против английского колониального господства в 1837–1838 гг. На очевидный интерес к канадскому восстанию в России обратил внимание канадский ученый Л. Ставрианос, посвятивший этому вопросу специальную статью по случаю столетия восстания 1837 г.[4] Одновременно эта статья явилась первым исследованием, в котором канадский читатель мог достаточно подробно ознакомиться с внешней политикой России – далекой страны, история которой до той поры канадцам была практически совершенно неизвестна.

Эти события пробудили интерес к заокеанской стране в России, в периодических изданиях которой почти сразу же за многочисленными оценками восстания 1837 г.[5] последовали материалы и статьи более познавательного характера, например об истории меховой торговли и великих канадских озерах[6]. Своеобразным итогом первоначального восприятия Канады в России стала публикация русского ученого А. Лакиера, которая по объему приводимых фактов, географическому охвату и качеству восприятия, несомненно, – наиболее важный и обстоятельный источник информации на русском языке о Канаде середины XIX в.[7] В современной канадской историографии этот период хорошо освещен в брошюре Л. Блэка о месте Канады во внутренней и внешней политике дореформенной России[8].

Во второй половине XIX в. публикации о Канаде в России стали отчетливо принимать более конкретный тематический и прикладной характер, обусловленный внутренними экономическими проблемами, и невольно отводить канадскому опыту роль своего рода малой парадигмы для России. Такова, в частности, статья Д. Завалишина «Сибирь и Канада», проводящая очевидную и порой несколько преувеличенную параллель между двумя громадными регионами, причем явно не в пользу первого[9].

В 1885–1887 гг. общественное мнение России было привлечено ко второму крупному внутреннему конфликту в Канаде – восстанию на западных территориях страны метисов и индейцев во главе с Луи Риэлем. Появление на страницах популярного русского журнала «Вокруг света» материалов об этом восстании, безусловно, сыграло позитивное значение в привлечении интереса к Канаде[10].

Дальнейшие публикации носили ярко выраженный прикладной, экономический характер, связанный, в частности, с необходимостью тщательного изучения канадского опыта в строительстве Канадской Тихоокеанской железной дороги и освоении окружающей территории для последующего успешного решения аналогичных задач в России[11]. Другой важной областью изучения канадского опыта стало сельское хозяйство Канады. Помимо первоклассной, основанной на личных впечатлениях автора книги Н.А. Крюкова[12], заложившей фундамент научного изучения Канады в России, сюда же можно отнести и не менее состоятельную в научном отношении статью П. Кропоткина, опубликованную тогда же в английском журнале «Девятнадцатое столетие»[13].

Начало ХХ в. показало, что такой неослабный интерес к Канаде, проявившийся в предшествующую эпоху, был далеко не случайным и распространялся не только на экономическую сферу. Об этом свидетельствовала публикация статей об истории и тогдашнем состоянии Канады, а затем и монографии П.Г. Мижуева под красноречивым названием «Крестьянское царство»[14]. Экономическая проблематика тоже не была забыта и получила свое дальнейшее успешное развитие в публикациях Н. Синельникова и Н.Н. Епанчина[15].

Большую роль играли, конечно же, и популярные издания, доступные восприятию самого широкого читателя. Здесь следует выделить прежде всего талантливую публицистку дореволюционной России Э.К. Пименову, известную своими многочисленными книгами и брошюрами для юношества по разным странам и регионам мира, в том числе по Канаде[16]. Эту же познавательную задачу выполняли и некоторые другие публицистические очерки, написанные, как правило, под впечатлением личных наблюдений о канадских реалиях начала ХХ в.[17]

И наконец, помимо истории, промышленности и сельского хозяйства, была еще одна специфическая область изучения Канады, которая не могла не привлечь внимания русских ученых, – политическое устройство. Подробное, обстоятельное, хорошо фундированное для своего времени и до сих пор наиболее полное научное исследование в этой области знаний принадлежит перу известного ученого-правоведа С.А. Корфа, первоначально опубликованное в специализированном журнале «Вопросы права» (1911. Кн. 5), а затем ставшее первой главой его фундаментального труда[18].

Таково было состояние знаний русской образованной публики о Канаде к началу ХХ в., когда впервые возникла необходимость установления прямых двусторонних отношений между Россией и Канадой.

Между тем чисто политическая конъюнктура накануне учреждения первого русского консульства в Канаде складывалась для обеих сторон неблагоприятно из-за внезапно возникшего конфликта, связанного с некоторыми аспектами морского права. Летом 1892 г. в Беринговом море русскими военными кораблями за незаконный промысел котиков в территориальных водах России были задержаны следующие промысловые суда: «Ванкувер Белл» – 31 июля крейсером «Забияка» под командованием капитана де Ливрона, шхуна «Кармолайт» – 17(29) августа крейсером «Витязь» под командованием капитана Зарина, шхуна «Рози Олсен» – 14(26) июля главой округа Командорских островов М. Гребницким на пароходе «Котик», шхуна «Мэри» – 9(21) августа им же, шлюпка со шхуны «Мэрвин» – жителями острова «Медный», три шлюпки со шхуны «Сиуард» – крейсером «Забияка»[19]. В ходе последующих разбирательств российская сторона резонно отмечала, что иностранные подданные не имели право безнаказанно охотиться на ушастого тюленя в территориальных водах России, тем более что 90% шкур, найденных на судне «Эриел», принадлежали детенышам[20].

Понадобились длительные переговоры, прежде чем в конце 1907 г. было заключено соглашение, по которому Россия обязалась компенсировать потери за убытки, понесенные в результате ареста некоторых судов. Поскольку этот вопрос выходил за рамки двусторонних отношений, его дальнейшее обсуждение было продолжено на международной конференции по промыслу и охране котиков, состоявшейся в Вашингтоне в мае 1911 г. В состав российской делегации входили П.С. Боткин, тогда посланник России в Марокко, а затем секретарь посольства России в США[21], и барон Б. Нольде из МИД России. Канадскую сторону на этих переговорах впервые представлял Джозеф Поуп, заместитель государственного секретаря Канады по внешним сношениям[22] и фактически глава внешнеполитического ведомства Канады, созданного в 1909 г., хотя номинально пост государственного секретаря вплоть до 1939 г. был закреплен за премьер-министром Канады[23].

О размере русской компенсации Канаде Поуп сообщил Боткину: за последние десять лет канадские моряки добыли в русских водах более 10 000 котиков[24]. То, что этот вопрос представлял особый интерес для Канады, видно из конфиденциального письма Уилфрида Лорье Дж. Поупу, в котором премьер-министр Канады инструктировал заместителя госсекретаря в необходимости убедить делегатов конференции, что отношение канадского правительства к проблеме добычи морских котиков существенно отличается от позиции США, России и Японии, поскольку Канада в отличие от последних не обладает в этом районе какими-либо территориями и поэтому вправе рассчитывать на определенную компенсацию[25]. Характерно, что представитель России тесно сотрудничал с канадским дипломатом и поддержал канадскую позицию относительно ее прав на западную оконечность северной части Тихоокеанского побережья, что было зафиксировано ранее в двустороннем канадско-американском соглашении.

Подписанный 7 июля 1911 г. четырехсторонний договор запрещал лов котиков в водах Тихого океана к северу от 30-й параллели северной долготы, включая побережье Берингова моря, Камчатку, Охотск и Японию[26], и разъяснял права каждой из стран, в результате чего Канада получила от России желаемую компенсацию. Это, несомненно, был успешный дебют молодой канадской дипломатии, и то, что российская делегация реально помогла Канаде в этом вопросе, свидетельствовало о близости позиций двух северных стран и предполагало дальнейшее поступательное развитие двусторонних добрососедских отношений.

И то, что инициатива исходила от России, было далеко не случайным. Еще в апреле 1894 г. в министерстве иностранных дел России была подготовлена докладная записка «О необходимости учреждения русского консульства в Канаде»[27]. По ряду внутренних и внешних причин этот важный в стратегическом отношении документ, тщательно обосновывающий необходимость установления прямых двусторонних отношений с Канадой и намечавший перспективу их развития, не оказал немедленного воздействия. Лишь спустя пять лет, в апреле 1899 г., был еще раз подготовлен аналогичный, но более краткий документ «Записка о русских интересах в Канаде», официально одобренный к исполнению[28].

18 января (по старому стилю) 1900 г. Высочайшим императорским указом первым консулом России в Канаде был назначен коллежский советник Николай Бернгартович Струве, бывший до этого вице-консулом России во Франкфурте-на-Майне. Характерно, что в обязанности консула России в Канаде входили не только типичные консульские, но и чисто политические функции, существенно расширявшие его полномочия до уровня неофициального представительства[29]. Официальное открытие консульства в Монреале состоялось 30 мая 1900 г. (по новому стилю) в доме 50 по улице Дюроше, затем оно переехало в более просторное помещение на улице Сен-Жан и, наконец, разместилось на улице Сен-Николя[30].

Императорское российское консульство в Монреале просуществовало два десятилетия и было закрыто в 1922 г. в связи с окончательным утверждением коммунистического режима в России. Интересна история огромного документального фонда, накопившегося за эти годы как в самом монреальском консульстве, ставшим генеральным, так и в двух вице-консульствах в Ванкувере и Галифаксе, соответственно на Тихоокеанском и Атлантическом побережье Канады. Долгое время судьба этого фонда была неизвестна, и только в конце 1980 г. в журнале «Архивариус», издающимся Национальным архивом Канады, появилась статья, дающая представление об истории и значении этой документальной коллекции[31]. Из статьи следует, что в 1922 г. документы трех русских консульств в Канаде были переданы сначала в русские консульства в Нью-Йорке и Бостоне, а затем в русское посольство в Вашингтоне, где и хранились до 1933 г., а затем – незадолго до прибытия первого советского посла М. Литвинова – были вывезены в неизвестном направлении[32].

Лишь в 1980 г. эта огромная коллекция, содержавшая около сотни коробок документов, была передана в Национальный архив Канады. Понадобилось более двух лет для приведения в порядок многочисленных документов русского консульского фонда, первичная организация которого в результате неоднократных перемещений была естественно утрачена. В 1983 г. появилась более подробная информация об этой уникальной коллекции, получившей название LI-RA-MA Collection по аббревиатуре первых букв фамилий трех последних русских консулов в Канаде: С.А. Лихачева – генерального императорского консула России в Монреале, К. Рагозина – консула России в Ванкувере и Г. Матерса – консула России в Галифаксе[33]. И наконец, после большой исследовательской работы доктором Г.Г. Болотенко была подготовлена полная и исчерпывающая опись всей огромной коллекции, дающая возможность как канадским, так и русским ученым полноценно пользоваться этими действительно уникальными документами. По мнению Г.Г. Болотенко, есть основания считать, что они неоднократно просматривались и отбирались, а значит, данная коллекция далеко не полная. По этой причине изначальный организационный принцип и внутренний порядок были утрачены, но некоторые следы прошлой структуры все же сохранились и максимально учитывались при архивной обработке данного фонда[34]. Для удобства пользователей вся эта коллекция была микрофильмирована и теперь доступна для исследователей в Национальном архиве Канады[35], поскольку все оригинальные документы этого фонда были в 1990 г. возвращены в страну происхождения.

Первый российский консул сразу же активно приступил к знакомству с новой страной: он посетил столицу Канады Оттаву, неоднократно встречался с премьер-министром Уилфридом Лорье, совершил ознакомительную поездку на запад Канады и уже в июле 1900 г. послал свой отчет в МИД Российской империи.

В своем первом донесении из Канады Н.Б. Струве подробно описал все города и местности, которые посетил, и сделал ряд удивительно дальновидных выводов, во многом в последствии подтвердившихся. Так сбылось его предсказание о перемещении деловой активности в Канаде от Монреаля к Торонто. Говоря о Великих канадских озерах – Верхнее, Мичиган, Гурон, Эри и Онтарио, – он, в частности, отметил следующее: «Когда будет осуществлен проект углубления и расширения соединяющих все эти озера каналов, и Чикаго, и Форт-Вильямс станут доступными для морских судов, значение Торонто возрастет еще более, быть может, даже в ущерб Монреалю». Подчеркнув, что по фабричной деятельности г. Торонто уже в начале ХХ в. занимал первое место в Канаде, главным образом благодаря производству сельскохозяйственных машин и орудий, столь необходимых для обработки ее «многочисленных и необозримых полей», консул прямо указал на возможности торговли с Канадой: «Вследствие сходств почвенных и климатических условий Канады и России канадские сельскохозяйственные машины являются, я полагаю, самыми подходящими и для наших хозяйств»[36].

Посещая канадские города и местности, Струве неоднократно отмечал их поразительное сходство с Россией. Так, говоря о провинции Манитоба, он писал: «Это совершенно наша русская степь, ровная, как полотно…» Это природное сходство дополняется и прямым заимствованием растительного мира России, на что консул обращает особое внимание: «С особенным удовольствием я увидел здесь вывезенныя из России породы тополя и ели, доставленныя С.-Петербургским ботаническим садом, затем виды клена, вывезенного из Приамурской области, разные виды акции (желтой) и, наконец, кустарник, известный под именем artemisia arborensis, вывезенные тоже из России, а именно из Сибири. По мнению г. Братфорда, сибирский кустарник имеет перед другими породами громадныя преимущества; уже на третий год он разростается в большой куст и служит прекрасною естественною изгородью и защитою от ветра и снежных бурь»[37].

Помимо тогда уже относительно больших городов, таких, как Торонто, Виннипег, Калгари, Эдмонтон, Реджайна и Ванкувер, население которых в 1900 г. составляло от 20 до 50 тыс. человек, русский консул не гнушался и мелкими населенными пунктами. Например, о посещении городка Йорктаун с населением всего 500 человек, вокруг которого разместились 34 русских духоборческих деревни, он писал: «…я был поражен тем, что вокруг меня только и слышна была, что русская речь… В городе имеется русский квартал с домами и дворами для приезжающих сюда по своим делам духоборов. На аптеке большая вывеска по русски; в лавках приказчики начинают говорить по русски. Я присутствовал при закупках, делаемых духоборами; считают по русски и на рубли и на копейки, вместо долларов и центов. Канадское правительство содержит при своем местном бюро (Landoffice) особаго русскаго переводчика »[38].

Особое впечатление на Струве произвел ландшафт провинции Британская Колумбия, опять-таки благодаря своему сходству с Россией, из чего он сделал следующий многообещающий, но все же преждевременный вывод: «Этот край, несомненно, с большим будущим и притом представляющий для нас русских много аналогии с некоторыми частями нашей обширной родины, а потому и имеющий для нас совершенно особый интерес»[39].

Несколько преждевременным и не совсем верным был и другой уж слишком категоричный для той поры вывод относительно не только экономического, но и культурного сближения Канады и США, чего, к счастью, до сих пор не произошло. Видимо, на Струве повлияла магия экономической супрематии США, которую он чисто механически перенес и на более тонкую сферу культуры и психического склада канадцев, которые все-таки не были тождественны американцам, как категорично писал консул: «В Канаде, в сущности, решительно все гораздо ближе напоминает собою Соединенные Штаты, нежели Англию, начиная с железных дорог и кончая периодическою печатью. Постройки, внутреннее устройство домов, ведение хозяйств и всякого рода дел несравненно ближе подходят к американскому типу. Канада неустанно двигается вперед по пути прогресса, но путь ее идет, все более и более приближаясь к большому пути, проложенному североамериканскою культурою, и никакими искусственными мероприятиями этого естественного движения ни остановить, ни задержать, по-видимому, нельзя»[40].

Основная задача Струве как консула состояла все-таки в продвижении нужных канадских товаров и некоторых видов сырья на обширный российский рынок и в потенциальном расширении взаимовыгодной двусторонней торговли. Вот почему дальнейшие его донесения практически полностью сосредоточены на подробном обзоре канадской промышленности и экономического развития в целом[41]. Так, он правильно отметил, что Канада – единственная, кроме России, в мире страна, снабжающая мировой рынок асбестом, и уже тогда обратил внимание на то, что богатейшие залежи железной руды, найденные в провинциях Онтарио и Квебек, практически не разрабатывались, а каменный уголь добывался в основном в провинциях Новая Шотландия (69%) и Британская Колумбия (20%).

Во главе тридцати трех крупнейших кредитных учреждений Канады, отмечал русский консул в последнем отчете из Канады в 1910 г., стоит Монреальский банк – Bank of Montreal, годовой оборот которого, при основном капитале в 14,4 млн долл. и запасном капитале в 12 млн долл., составлял за отчетный период с 1 ноября 1908 г. по 30 октября 1909 г. необыкновенно крупную сумму – 220,6 млн долл., а чистая прибыть равнялась 2 млн 43,8 тыс. долл.[42]

Характеризуя сельское хозяйство, Струве обращал внимание на то, что только за девять лет, с 1900 по 1909 г., производство зерновых хлебов – пшеницы, овса и ячменя – в Канаде удесятерилось от 32 000 тыс. до 313 636 тыс. бушелей[43].

Из показателей, приводимых в донесениях консула, видно, что некоторое превышение импорта над экспортом неблагоприятно для общего торгового баланса Канады. Суммарная же стоимость канадского импорта и экспорта за второе полугодие отчетного периода (по 30 сентября 1909 г.) составляла 292 857 тыс. долл., свидетельствуя об увеличении торгового оборота всего за полгода на 46 млн долл. (из которых: 36 млн за счет импорта и 10 млн за счет экспорта). На этом фоне объем тогдашней русско-канадской торговли, по приводимым им данным за 1907 г., выглядит крайне незначительным: общая стоимость российского импорта в Канаду составила всего 330 377 долл., а экспорт из Канады в Россию – 336 527 долл.[44]

И наконец, самый интересный для нас вопрос – какой была иммиграция в Канаду и какую роль в этом процессе играли переселенцы из Российской империи? По данным консульских отчетов, иммиграция в Канаду за 1909 г. составила в целом 150 тыс. человек, в том числе в западную часть страны – 45%[45]. Этот показатель был существенно выше в 1907 г., когда в Канаду переселились 262,5 тыс. иностранных выходцев, из них из России – всего лишь 14 тыс. После 1900 г. эмиграция из России в Канаду на постоянное место жительства была незначительной и осуществлялась, по мнению консула, преимущественно для более или менее продолжительного вспомогательного заработка, что, кстати сказать, практиковалось вплоть до 1917 г. До этого было два массовых переселения в Канаду: менонитов (колонисты-немцы) в 1870-х годах и русских духоборов с Кавказа. Правда, была еще одна крупная волна эмиграции, на которую Струве обратил особое внимание: «Три четыре года тому назад возникло усиленное переселение в страну из России евреев в связи, главным образом, с бывшими в нашем отечестве беспорядками. К началу 1908 года общее число поселившихся в стране этих инородцев определилось в цифре никак не менее 50 000 человек. Обосновались они преимущественно в больших городах – Монреале, Торонто, Оттаве и Виннипеге. В Монреале целые городские кварталы превратились в совершенно еврейские. Евреи уже успели захватить в свои руки в канадских городах массу промыслов и ремесел, как то: портняжное, сапожное, столярное, слесарное, часовое и т.п.»[46].

За последние полтора-два года, т.е. 1908–1909 гг., признавал консул, в Канаду из России началось усиленное движение чернорабочих, сначала из привисленской северо-западной и юго-западной окраин, а затем из внутренних и южных губерний. К сожалению, определить общее число прибывающих в Канаду русских рабочих, сокрушался Струве, не представляется возможным, хотя на отхожих промыслах по всей Канаде их работало несколько тысяч человек. В целом же он так характеризует эту последнюю добровольную дореволюционную волну временных и постоянных русских эмигрантов: «Контингент этих переселенцев составляют преимущественно крестьяне, заманенные в Канаду обещаниями крупного заработка. Обещания эти в большинстве случаев не исполняются, и переселенцы зачастую делаются жертвами самой беззастенчивой эксплоатации [так в тексте]… За пропаганду эмиграции взялись пароходные компании, ищущия в этом деле выгоду в перевозке переселенцев. Они нашли себе ловких агентов, главным образом, среди еврейского населения России, Австро-Венгрии и Германии. Русская деревня от Вислы и Западной Двины до Днепра и далее подпала влиянию их тайной пропаганды, результаты которой жестоко сказываются в Канаде, в особенности в зимнее время. (…) соблазняемые перспективами необычайных заработков в Америке, наши крестьяне, продав и заложив все свое достояние, а зачастую и на занятые у евреев агентов деньги, прокрадываются через границу, откуда пускаются в далекий путь, подвергаясь часто, сверх договоренной проездной платы, всевозможным дополнительным вычетам за всякого рода специальныя услуги в пересадочных пунктах – Гамбурге, Антверпене, Ливерпуле, Лондоне и Нью-Йорке»[47].

За время своего пребывания в Канаде (1900–1912) Н.Б. Струве внес большой вклад не только в развитие двусторонних связей между нашими странами и в обеспечение интересов России в этой части Северной Америки, но и реально способствовал привлечению интереса в России к далекой северной стране. В многочисленных докладных записках и отчетах, составленных им за эти годы, очень подробно освещены проблемы экономического развития Канады в начале ХХ в., равно как положение весьма значительной группы подданных России, временно, а иногда и по нескольку лет работавших по найму в Канаде.

Характерно, что именно в этом последнем случае цели правительств Канады и России принципиально отличались. Как справедливо отметил современный канадский исследователь Д. Дейвис, если Канада хотела привлечь из-за границы как можно больше постоянных поселенцев для успешного освоения свободных земель на Западе и поэтому активно выступала за иммиграцию с быстрейшей натурализацией в качестве британских подданных, то русское правительство было прежде всего заинтересовано в поисках временной занятости для своих многочисленных подданных и никогда не рассматривала их в качестве эмигрантов[48]. К концу первой декады ХХ в. в Канаде находилось около 100 тыс. таких временных эмигрантов из России. Среднегодовой заработок такого работника составлял 1000–1200 долл., а среднегодовое сбережение на человека – от 200 до 600 долл. Проработав в Канаде три-четыре года, такие люди возвращались в Россию сравнительно богатыми людьми, кроме того, они, по оценке С.А. Лихачева, посылали домой ежегодно около 6 млн долл. денежных переводов, что благоприятно сказывалось на экономике России[49].

Так для строительства Канадской тихоокеанской железной дороги (КТЖД), окончательно завершенного лишь к 1914 г., потребовалось значительное число рабочих рук. Струве рекомендовал Столыпину послать в Канаду русских рабочих, которые будут трудиться в привычном для них климате и через пару лет вернутся домой со значительными сбережениями. Однако канадские власти стремились привлечь на реализацию этого грандиозного проекта прежде всего постоянных поселенцев, которые увеличили бы крайне недостаточный для освоения громадной и малонаселенной страны трудовой ресурс. Именно по причине этих расхождений в позициях Струве сообщил в Петербург о необходимости прервать уже начатые им переговоры с президентом КТЖД Чарлзом Хейсом и ее главным менеджером Френком Морзе. И все же русские рабочие участвовали в строительстве этой, по определению русского консула, «одной из крупнейших в мире железнодорожных компаний»[50].

На протяжении всего длительного срока пребывания в Канаде первый русский консул основное внимание уделял чисто экономическим вопросам сотрудничества с этой страной, ибо этого требовали интересы России. К регулярным отчетам в МИД России Струве систематически прилагал копии различных документов, вырезки из канадских газет, аналитические обзоры парламентских дебатов и заседаний Ассоциации канадских предпринимателей[51], реально способствуя тем самым лучшему знакомству и пониманию Канады в руководстве тогдашней России. В его бумагах и депешах в МИД России практически не было места событиям культурной жизни той поры.

Между тем в октябре 1909 г. русский композитор и пианист С.В. Рахманинов совершил первую трехмесячную гастроль в США и Канаду. Его впечатления об Америке, опубликованные в 1910 г. в журнале «Музыкальный труженик» достаточно красноречивы: «Надоела Америка… Публика удивительно холодная… ищущая всегда чего-нибудь необыкновенного, непохожего на других»[52]. Но это оценка публики США, нам же интереснее знать, что он думал о Канаде и какова была реакция канадской публики, присутствовавшей, в частности на втором концерте знаменитого русского музыканта в Торонто 18 ноября 1909 г. Присутствовал ли на концерте русский консул? Ответ на эти вопросы следует искать в канадских газетах того времени.

Вообще, в Канаде, как и в Англии той поры, интерес к России среди образованных слоев общества только начинал пробуждаться. Например, профессор политической экономии Торонтского университета Джеймс Мэвор начал интересоваться Россией в 1898 г., когда познакомился с графом Л.Н. Толстым и вступил с ним в переписку по поводу переселения из России в Канаду секты духоборов. В своих воспоминаниях с символичным названием «Дом окнами на улицу Мира» Мэвор подробно описал визит к нему в начале 1899 г. старшего сына Толстого Сергея[53] и свое посещение России и Ясной Поляны, чтобы лично познакомиться с Львом Толстым, которому исполнился тогда 71 год. В 1910 г. Мэвор снова посетил Россию, проехав на этот раз через Сибирь[54], стремясь максимально познакомиться со страной, интерес к которой у него все более и более возрастал, что позволяет по праву считать его пионером изучения России в Канаде[55]. Канадский ученый на деле доказал свою научную состоятельность, подготовив и опубликовав в 1914 г. свой фундаментальный двухтомный труд «Экономическая история России»[56], не имевший до той поры аналогов в западной историографии, подтверждением чему явилось его переиздание в 1925 г. Об этом же свидетельствуют и многочисленные рецензии в русских и иностранных изданиях. Автор одной из них, известный историк и редактор журнала «Голос минувшего» В.И. Семеновский, охарактеризовал этот труд как самый прогрессивный из всех известных в ту пору англоязычных научных работ по России[57].

В связи с отъездом Струве на родину возникла необходимость подыскать ему достойную замену. Как оказалось, сделать это было совсем непросто. В январе 1913 г. секретарь по делам колоний направил в министерство иностранных дел Канады копию письма русского посла в Англии Бенкендорфа, из коей следовало, что новым генеральным консулом России в Канаде только что назначен статский советник Н. де Пассек, который заменит на этом посту временно исполняющего эти обязанности г-на Устинова, одновременно возглавлявшего российское консульство в Нью-Йорке[58].

Вскоре после приезда в Канаду Н. де Пассеку пришлось заняться организацией поездки по Канаде официального представителя министерства финансов России И.М. Гольдштейна, выполнявшего поручение самого председателя Императорского Совета министров В.М. Коковцева. В письме на имя премьер-министра Канады Р. Бордена новый русский консул уточнял, что пребывающий представитель России хотел бы лично ознакомиться с торговлей, промышленностью, сельским хозяйством, транспортом, системой каналов, ирригацией и другими отраслями канадской экономики, и просил облегчить его контакты с заинтересованными лицами, в частности министрами – ремесел и торговли, сельского хозяйства, внутренних дел, железных дорог и каналов, общественных работ. В ответном письме Борден обещал максимально облегчить контакты Гольдштейна с канадскими официальными лицами и пригласил его вместе с консулом в свою резиденцию[59]. Так постепенно налаживались официальные двусторонние отношения между Россией и Канадой, и Императорское российское консульство из-за отсутствия нормальных дипломатических отношений в определенной степени выполняло и чисто посольские политические функции.

Такой полуофициальный визит Гольдштейна и его последующая поездка по стране, судя по всему, прошел успешно. Перед отъездом из Оттавы в Ванкувер он в личном письме к Бордену обратил внимание на некоторые моменты, которые, по его мнению, представляли интерес для членов канадского правительства, особенно для министра ремесел и торговли Дж. Фостера. Гольдштейн, которого впоследствии канадцы представляли как эксперта по пшенице, действительно высказал в письме к Бордену весьма важные соображения на этот счет. Например, что некоторые сорта пшеницы содержат в среднем 10–12% влажности. Именно такая пшеница поступает в Германию из Британской Индии и Австралии. До помола зерно промывается, получая тем самым дополнительное количество влажности. Экспортируя такую муку, германские мукомольни получают обратно от правительства таможенные сборы, которые они уплатили за импорт пшеницы (55 марок за каждую 1000). Промывая сухое зерно, они добавляют влажность, т.е. реально увеличивают размер возвращаемых таможенных сборов. В Канаде, писал Гольдштейн, пшеница имеет большую влажность, чем в Австралии и Британской Индии, поэтому для Германии выгоднее покупать пшеницу там, а не в Канаде. Кроме того, Германия выплачивает секретные премии своим экспортерам муки, подрывая канадский зерновой экспорт на рынки Норвегии, Швеции, Дании, Бельгии и других стран[60].

Судя по всему, Гольдштейн был наделен значительными полномочиями, ибо, отмечая одинаковую заинтересованность Канады и России в экспорте своей пшеницы на балтийские рынки, призывал к совместному русско-канадскому соглашению против секретных германских экспортных премий и предлагал установить контроль над своим экспортом муки. Далее следует очень важное предложение: поскольку скоро ожидается экономический кризис, Канада должна искать новые рынки для экспорта своей фабричной продукции, и такой большой рынок существует в России с ее населением в 160–170 млн человек и для выхода на него Канаде достаточно послать компетентных экспертов по торговле сельскохозяйственной техникой, разнообразными металлическими изделиями, обувью и другими товарами. Гольдштейн со знанием дела заявил, что Канада может рассчитывать на экспортный рынок для своих товаров на общую сумму 100 тыс. долл., если предварительно затратит 3–5 тыс. долл. для посылки в Россию двух-трех торговых агентов, которым необходимо знать русский язык[61].

Таким образом, миссия Гольдштейна проходила весьма успешно. Все его предложения были внимательно изучены и одобрены как в правительственных, так и в деловых кругах Канады. Это была инициатива России и исходила она, несомненно, от высших должностных лиц, выражавших в данном случае национальные интересы своей страны. В этом отношении весьма показательна фраза, содержавшаяся в конце письма к премьер-министру Канады: после слов благодарности Бордену за помощь и рекомендательные письма к канадским официальным лицам Гольдштейн счел нужным заявить: «Я не забуду упомянуть об этом в моем отчете премьер-министру России, который послал меня в Вашу прекрасную страну»[62]. Будущее подтвердило взаимовыгодный характер развития русско-канадских экономических связей, хотя разразившаяся вскоре мировая война внесла существенные коррективы и в эту сферу.

20 февраля 1913 г. Н. де Пассек внезапно скончался, о чем фактического руководителя канадского МИД Поупа тотчас же уведомил временно исполняющий обязанности консула в Монреале П. де Руцкий. Канадская сторона прореагировала должным образом, однако упомянутый выше генеральный консул России в Нью-Йорке г-н Устинов не преминул обратить внимание канадских властей на то, что П. де Руцкий назначен временно, до тех пор пока не прибудет новый генеральный консул г-н Лихачев, в противном случае эту должность займет недавно назначенный секретарем консульства России в Монреале г-н Заниевский[63].

Найти достойную кандидатуру на пост генерального консула в Монреале было непросто. Видимо, не случайно сам Руцкий уже 25 апреля 1914 г. уведомил Поупа, что до прибытия Лихачева он передает функции консула Генриху Заниевскому[64]. В середине мая 1914 г. новый генеральный консул России наконец-то прибыл в Монреаль, о чем должным образом уведомил Поупа[65]. Деятельность С.А. Лихачева в Монреале проходила уже в совсем другой обстановке: все его контакты с канадскими официальными лицами так или иначе были продиктованы событиями первой мировой войны. Например, поводом для подобного рода контактов стало участие канадских рабочих в строительстве северной секции стратегической Мурманской железной дороги (октябрь 1915 – февраль 1916 г.).

Набор канадских рабочих осуществлялся английской фирмой «Полин энд компани» по согласованию с британским министерством по делам колоний и генерал-губернатором Канады при полной поддержке всех канадских властей вплоть до премьер-министра[66]. Представитель компании Х. Фергюссон и С.А. Лихачев прибыли в Оттаву, чтобы лично посодействовать быстрому оформлению паспортов для 600 канадских рабочих, отправлявшихся в Россию. Фергюссон в письме к Бордену просил последнего разрешить Поупу в порядке исключения оформить единый выездной паспорт на всех рабочих и вывезти их не через канадские порты, а через Нью-Йорк, о чем необходимо похлопотать перед американскими властями[67]. Русский консул активно содействовал реализации этого доселе немыслимого российско-канадского проекта[68].

В подборке материалов Канадского национального архива, посвященной этому проекту, сохранился текст контракта и поименный список с фотографиями 239 человек из общего числа 510 рабочих, изъявивших желание поехать в Россию. Интересно, что среди преобладавшей массы канадцев встречаются и имена бывших российских подданных, например Николай Вембер (№ 283), Михаил Шевченко (№ 294), Петр Поллакс (№ 464), Георгий Селл (№ 494)[69]. Все они были, конечно, квалифицированными рабочими, необходимыми для строительства подобного объекта.

Согласно донесению монреальского консульства начальнику второго департамента МИД России от 11 октября 1915 г., более 500 канадских рабочих были отправлены сначала в Нью-Йорк, а на следующий день на пароходе «Царь» – в Россию[70]. В России канадцы сразу же столкнулись с непривычными для них тяжелыми условиями труда, слишком низкой температурой воздуха и плохими бытовыми условиями. К тому же имели место разногласия между канадской и русской администрацией, сопровождающиеся взаимными обвинениями. Следует уточнить, что большинство канадцев отказывалось работать не по причине голода, как об этом гласил заголовок статьи, в американской газете «Нью-Йорк Таймс»[71], а потому, что русская пища, в частности черный хлеб, была для них непривычной. Существовали, конечно, и чисто объективные трудности: в двух бараках удалось поселить около 200 рабочих, а остальные были размещены кое-как; по договоренности должно было прибыть 3,5 тыс. русских рабочих, а фактически имелось только 1700 человек; трех русских полицейских было явно недостаточно для поддержания нужного порядка в этой малонаселенной местности; представители английской компании сами жаловались на недисциплинированность отдельных канадских рабочих и просили их примерно наказать[72].

Уже к концу 1915 г. стало ясно, что большинство канадских рабочих хотят вернуться домой. В вербальной ноте второго департамента Императорского МИД России сообщалось о пьянстве и плохом поведении канадцев. Перед отъездом с Кольского полуострова канадские рабочие уничтожили почти все постройки, столы, спальни, котлы, окна и т.д. Только 92 человека из них хотели выполнить свой контракт до конца. Наконец двумя партиями – 8(21) февраля и 8(21) марта 1916 г. – они покинули Россию[73].

Таков был первый, правда неудачный, опыт совместного русско-канадского проекта. Он показал, что для успешного сотрудничества в экономической сфере недостаточно временно совпадающих интересов, продиктованных нуждами военного времени; необходимо взаимопонимание самобытности и отличительных черт сотрудничающих сторон, а здесь дело обстояло крайне неблагополучно. В начале статьи было продемонстрировано поступательное развитие интереса к Канаде, в результате чего в России было опубликовано достаточное количество материалов, знакомящих с Канадой и представляющих ее в весьма доброжелательном и позитивном свете. Другое дело Россия. Далекая, огромная и непонятная, по традиции, унаследованной еще от метрополии, она в целом долгое время воспринималась как враждебная и варварская страна[74] и только в годы первой мировой войны такой искусственный, откровенно отрицательный, а посему изначально искаженный образ России начал постепенно смягчаться, поскольку последняя стала теперь официальным союзником Великобритании в ее войне с Германией[75].

Тем не менее генеральный консул России С.А. Лихачев постоянно обращался в Канадское управление по цензуре военного времени[76] с протестами против антирусской пропаганды в некоторых канадских, а также русско-язычных газетах «Русское слово» и «Новый мир», ввозимых из США и распространяемых среди русской общины в Канаде, и сатирических спектаклей, показываемых в Монреале гастролерами с юга. Так, в письме на имя начальника второго департамента МИД России А.К. Бентковского Лихачев сообщал, что с 13 по 19 октября 1914 г. на подмостках монреальского театра «Гейети» заезжая американская труппа выступала с цинично-грубым фарсом «Россия», оскорбляющим достоинство царствующего монарха. Присутствовавший по его просьбе на одном из спектаклей секретарь консульства Г. Заневский заявил, что «он был глубоко оскорблен в своих верноподданнических чувствах». Русский консул направил телеграмму заместителю государственного секретаря в Оттаву с требованием немедленно прекратить это безобразие и в тот же день получил ответ последнего, что меры приняты. Действительно, направленные в театр для проверки старший и младший письмоводители консульства подтвердили, что все, могущее затронуть Россию, из пьесы изъято, изменено даже ее название на «Some General». Лихачев справедливо негодовал, что из всех канадских газет лишь редактор «Journal of Commerce» прислал ему письмо с выражением возмущения по поводу этого злонамеренного фарса. Все это позволило русскому консулу сделать весьма многозначительный и небезосновательный вывод: «…возможно, глумление над Россией лишний раз доказывает, что отношение к нам здесь не то, которое должно было бы быть. Во всех слоях здешнего населения явно замечается чувство неприязни, совмещаемое со страхом к неведомому, грозному по своему могуществу варварскому народу»[77].

Все это, конечно же, существенно тормозило становление добрососедских отношений между двумя странами. Со своей стороны глава управления по цензуре над прессой Э. Чамберс сообщал Лихачеву, что его возможности ограничены условиями соглашения о цензуре военного времени, а фактический руководитель канадского МИД Дж. Поуп ссылался на двустороннее канадско-американское соглашение о свободной циркуляции прессы между двумя странами[78].

Правда, были и исключения. Кроме уже упоминавшегося профессора Дж. Мэвора, которого можно смело назвать истинным другом России, следует отдать должное и другой примечательной фигуре, несомненно, игравшей большую роль в формировании канадского общественного мнения. Так, в сентябре 1916 г. известный канадский писатель Стефен Ликок выступил во влиятельной многотиражной газете «Стар» (Торонто) в поддержку долговременной дружбы с Россией и изучения русского языка. Это во всех смыслах знаменательное заявление небезынтересно и сейчас: «Мы должны изучать русский язык… ключ к одной из самых благороднейших и процветающих литератур, когда-либо отмеченных в анналах человечества, – литературы, которая олицетворяет не нудное повторение прошлого, а надежду на восходящее будущее»[79].

Когда началась первая мировая война, все подданные Российской империи, которые работали по найму в Канаде, подлежали призыву в русскую регулярную армию. Однако по разным причинам многие из более чем 100 тыс. русских, временно проживавших в Канаде, предпочли служить в вооруженных силах этой страны, что вызывало негодование графа Лихачева, лично ответственного за их призыв в русскую армию. Если учесть, что, по данным самого генерального консула, только за 1911–1917 гг. в Канаду из России прибыло дополнительно еще более 120 тыс. человек (большинство на временную работу), то ясно, что эта проблема в русско-канадских отношениях обрела особо важное значение[80].

В качестве альтернативы канадские власти предложили принимать русских подданных добровольцами в канадскую армию, причем число желающих было столь велико, что, по данным газеты «Монреаль Стар», министерство ополчения и обороны Канады предполагало даже сформировать два или более отдельных русских батальонов для службы в Европе[81]. В переписке между Лихачевым и Поупом было достигнуто взаимопонимание о невозможности для подданных Российской империи вступать в ряды канадского ополчения[82]. Наконец, согласно распоряжению военного министерства России и специальному декрету за подписью Николая II от 5(18) июня 1915 г., всем русским подданным, проживавшим в тот момент в Канаде, официально дозволялось служить только в рядах Канадского экспедиционного корпуса (the Canadian Expeditionary Force), размещенного в Европе и входящего в состав регулярных армий стран Антанты[83].

В результате год спустя после начала первой мировой войны, согласно данным английской газеты «Таймс», много русских солдат служило в 77-м оттавском и 59-м кингстонском полках. Роль русского консула в решении этой проблемы была впоследствии высоко оценена самим премьер-министром Канады Робертом Борденом[84]. Незадолго до февральской революции Лихачев сообщил Бордену, что русское правительство даровало отсрочку от мобилизационного призыва русским, работавшим на канадских военных заводах и шахтах. Затем при прямом содействии консула право на временную отсрочку от призыва в армию было даровано практически всем русским подданным, находившимся тогда в Канаде[85]. Так, в результате активной деятельности С.А. Лихачева была успешно решена одна из серьезных проблем военного времени.

Другим важнейшим аспектом русско-канадских связей военного времени являлись поставки оружия и боеприпасов в Россию. В первые же недели войны русские агентства стали предлагать зарубежным партнерам выгодные контракты, чтобы заполнить вакуум, создавшийся в результате разрыва связей России с ее ведущим торговым партнером Германией. Представители деловых кругов Канады стали оказывать давление на министерство ремесел и торговли с целью послать в Россию делегацию представителей Ассоциации канадских фабрикантов для заключения столь многообещающих контрактов[86].

Своеобразным центром русско-канадской торговли военных лет стала специфическая организация – Имперский совет по вооружениям (ИСВ), созданный в 1915 г. британским правительством в качестве замены ранее существовавшего Комитета по снарядам. Председателем этой организации стал сэр Джозеф Флавел, ведущий финансист и бизнесмен из Торонто[87], считавший, что война представляет блестящую возможность для Канады, не только расширяя рынки сбыта ее промышленной продукции, но и реально способствуя росту занятости и благосостояния канадцев. Имперский совет по вооружениям вел дела с Россией через Русскую закупочную комиссию (РЗК), расположенную на Уолл-стрит в Нью-Йорке в здании «Морган и К°», которая сама была аккредитованным агентством британского правительства по военным заказам в США. С точки зрения канадского исследователя, отрицательные последствия этого для Канады были очевидны, однако следует уточнить, что именно британское казначейство оплачивало русские закупки в Канаде[88].

Канадское правительство стремилось самостоятельно договариваться с РЗК, минуя посредников как в США, так и в Англии. В письме Лихачеву глава канадского правительства прямо подчеркнул, что Канада как одна из союзных стран Антанты могла бы поставлять России те же товары и по более низкой цене, нежели США[89]. Однако Форин Офис в телеграмме британскому послу в России прямо указывал, что все контракты, касающиеся русских военных заказов, должны заключаться не прямо через канадских представителей в Петрограде, а только через британское правительство[90].

Премьер-министр Канады Р. Борден лично обращался к Лихачеву с просьбой информировать правительство России о возможности прямых поставок из Канады не только чисто военной продукции, но и одежды, обуви, лопат, резиновых изделий, колючей проволоки, электрических генераторов и железнодорожных вагонов. Однако основную часть канадских поставок в России составляло все же военное снаряжение, особенно снаряды. Так, в мае 1916 г. России было предложено купить большую партию трехдюймовых снарядов канадского производства. Русский консул был прекрасно осведомлен о возможностях Канады в этой области и систематически содействовал расширению канадских поставок в Россию[91].

Россия не только закупала в огромных количествах снаряды и другое военное снаряжение канадского производства; на верфях Монреаля и Ванкувера для нее строились подводные лодки. В ноябре 1914 г. русское министерство военно-морского флота купило канадский ледокол для использования в Архангельском порту, другой канадский ледокол «Микула Селянинович» был тоже доставлен в Архангельск в феврале 1917 г., а его капитан Джон Рид родом из канадской провинции Остров принца Эдуарда даже остался в России, чтобы работать на этом судне. Известно также, что в начале 1917 г. в Канаде были заказаны для России еще два ледокола, на одном из которых русскими буквами было написано «Канада»[92]. Естественно, что подобные контракты по договоренности обеих сторон держались в секрете, что было вполне нормально для военного времени. Так, главный пресс-цензор Канады Эд. Чамберс в письме С.А. Лихачеву, выразив сожаление по поводу того, что информация о строительстве в Британской Колумбии подводных лодок для России просочилась в американскую прессу, в частности в газету «Сиэтл Санди Таймс» от 25 сентября 1915 г., лаконично заметил: «Нам нужно держать это в тайне от прессы»[93].

Между Имперским советом по вооружениям и Русской закупочной комиссией в целом сложились хорошие отношения, однако были и чисто субъективные трудности. Так, по мнению председателя ИСВ Дж. Флавела, высказанному в письме премьер-министру Канады Р. Бордену, рядом с русскими офицерами из РЗК в Нью-Йорке было много людей, которые в той или иной форме пытались контролировать военные заказы для России и в качестве посредников заботились скорее о своем комфорте и личной выгоде, а не о существе дела[94]. Нельзя исключать, конечно, и возможность прямого саботажа со стороны некоторых прогерманских элементов внутри самой РЗК.

Кроме того, по мнению канадской стороны, русские инспекторы из РЗК, проверявшие качество закупаемого вооружения, были подчас некомпетентны, а отсутствие единых стандартов затрудняло выполнение срочных военных поставок. Многочисленные жалобы со стороны канадских фирм, выполнявших заказы России, на своеволие русских инспекторов, в одном случае принимавших, в другом отвергавших выполненные заказы при одинаковом уровне качества одноименной продукции, дали основание главе ИСВ охарактеризовать Лихачеву сложившуюся ситуацию как «серьезную опасность для свободной поставки боеприпасов, заказанных Вашим правительством»[95]. Дабы избежать дальнейших противоречий по этому важнейшему для обеих сторон вопросу Флавел не счел за труд подготовить специальный меморандум «Трудности во взаимоотношениях с русской инспекцией», в котором выделил девять основных моментов, мешавших успешному выполнению контрактов по производству вооружений для России:

1. пренебрежение к спецификациям и собственным стандартам;
2. несовершенство измерительных приборов;
3. непостоянство в оценках различных инспекторов;
4. трудности в обеспечении присутствия высших инспекторов;
5. некомпетентность многих инспекторов низшего и высшего звена;
6. недостаточность опыта и практических навыков у главных инспекторов;
7. непонимание инспекторами высшего звена организационных принципов предпринимательства;
8. нервозность и беспокойство в страхе перед наказанием за несоблюдение внешнего вида снарядов («нас могут расстрелять по возвращению, если эти снаряды не будут хорошо отполированы и превосходно выглядеть»);
9. неоправданно долгие сроки принятия решений по вопросам жизненной важности.

Примечательно, что все эти соображения основаны на претензиях конкретных канадских фирм, некоторые из них упомянуты в тексте меморандума. Так, в силу указанных выше причин «Кэнада Кар энд Фаундри Ко» смогла поставить в Россию только 600 тыс. снарядов из заказанных 5 млн всех боекомплектов, которые она должна была изготовить по контракту в 1915–1916 гг., а «Дж. П. Морган энд Ко» из заказанных по контракту 10 млн боекомплектов и того меньше. В этой связи чрезвычайно значимо следующее высказывание Флавела: «…здесь широко распространено мнение, что желание остановить производство возникает благодаря германскому влиянию на сотрудников РЗК»[96].

Все эти трудности заставляли канадское правительство искать собственное решение, а именно создать Русскую закупочную комиссию в Оттаве, дабы иметь дело с Россией напрямую, минуя Нью-Йорк и Лондон. В конфиденциальной телеграмме и.о. верховного комиссара Канады в Великобритании Р. Борден прямо отметил, что существовавшие условия закупки вооружений крайне невыгодны для Канады, поскольку львиная доля военных заказов уходит в США и только незначительная часть в Канаду. Между тем канадские производители кожаных изделий, шерстяной материи, нижнего белья, трикотажа, обуви, джема и консервированных фруктов готовы выполнить заказы большого объема. Главное условие для этого – иметь дело непосредственно с закупочной комиссией в Оттаве[97].

Понадобились долгие усилия официальных лиц Канады и руководства ИСВ в Оттаве, чтобы убедить британское правительство, что РЗК в Нью-Йорке действует в ущерб Канаде, а посему следует незамедлительно учредить РЗК в Оттаве, чтобы она могла закупать в Канаде не только военное снаряжение, но и все виды товаров, требующихся для России. Из-за британских и русских бюрократических проволочек решение такого важного вопроса постоянно откладывалось. Лишь за несколько дней до февральской революции в России полковник Ковалев и лейтенант Скворцов прибыли в Оттаву в качестве представителей РЗК в Канаде. Это был несомненный успех молодой канадской дипломатии, действовавшей на благо своей страны. Представители РЗК оставались в Оттаве до 2 января 1918 г., когда бессильная РЗК в Нью-Йорке была окончательно ликвидирована по финансовым и политическим причинам[98].

Как бы ни были важны военные поставки для России, экономические отношения отнюдь не исчерпывались этой выгодной, но очевидно временной областью двустороннего сотрудничества. Это прекрасно понимали и в России, и в Канаде. Миссия Гольдштейна не прошла бесследно. Спустя три года в официальном органе министерства ремесел и торговли Канады в рамках отчета об экономическом потенциале Сибири как нового рынка для канадских товаров была полностью воспроизведена в английском переводе статья И.М. Гольдштейна о русско-германских торговых отношениях под характерным заголовком «Германское иго», оригинал которой был напечатан в одной из ведущих московских газет «Русское слово». В статье отмечалось, что по данным за 1914 г., почти половина всего импорта в Россию принадлежала Германии (49,6%), тогда как доля Англии (13,3%) составляла чуть более четверти германского импорта. По мысли автора, война предоставила России прекрасную возможность освободиться от германского засилья в экономике страны и существенно обновить своих торговых партнеров[99]. Одним из таких партнеров вполне могла, а главное очень стремилась стать Канада.

Не было забыто в Канаде и сделанное в 1913 г. предложение Гольдштейна послать в Россию канадскую торговую миссию для согласования на месте всех вопросов двустороннего экономического сотрудничества. В 1915 г., после долгого согласования между министром ремесел и торговли Канады Дж. Фостером и ведущими канадскими финансистами и фабрикантами, были выбраны два торговых эмиссара: К. Джаст – для работы в Петрограде и Д. Уилгрес – в Омске. Первый имел большой опыт работы в сфере внешней торговли, а второму, тогда всего лишь молодому способному чиновнику, предстояло в далеком будущем стать первым послом Канады в нашей стране (1942 г.)[100].

Результат деятельности Джаста, объездившего практически все регионы России, – серия профессиональных публикаций о специфике региональной экономики России и возможностях Канады стать важным поставщиком канадских промышленных товаров на этот гигантский рынок сбыта[101]. Перед своей поездкой в Россию Уилгрес получил прямые инструкции от Фостера – разузнать как можно больше о Сибири[102]. Оба торговых эмиссара Канады со своей стороны тоже настоятельно советовали канадскому правительству обратить особое внимание на Сибирь как наиболее перспективный и практически неосвоенный регион России, что нашло отражение в публикациях канадского министерства ремесел и торговли, специально посвященных Сибири[103], но хронологически этот материал выходит за рамки рассматриваемого в данной статье периода.

Благодаря совокупной деятельности канадского правительства, Имперского совета по вооружениям, министра ремесел и торговли Канады и торговых эмиссаров Канады в России экспорт канадских товаров в нашу страну, незначительный в начале ХХ в., стал очень существенным уже накануне первой мировой войны и к 1916 г. достиг, по мнению канадского исследователя Д. Дейвиса, почти 7 млн долл.[104]

Согласно другим более точным данным, только за три военных года объем канадского экспорта в Россию вырос в денежном выражении почти в 4 раза: с 1368393 долл. в 1914 г. до 4874152 долл. в 1916 г. и только к 1919 г. составил 6164658 долл.[105] Как бы там ни было, прогресс в двусторонних экономических связях был очевиден, причем на протяжении пяти мирных лет – в 1899, 1902, 1904, 1906 и 1907 гг. – Россия имела положительное сальдо в торговле с Канадой[106].

В целом этот первый период двусторонних отношений между Россией и Канадой можно уверенно охарактеризовать как успешный. Анализ многочисленных материалов той эпохи полностью подтверждает изначальную гипотезу о действительно «прекрасной поре» во взаимовосприятии двух различных, но отнюдь не чуждых и не безынтересных друг другу цивилизаций. Это было время взаимного ознакомления и естественного сближения. За относительно короткий исторический период и благодаря обоюдным усилиям удалось достичь почти одинаковой степени знания текущих экономических возможностей и промышленного потенциала каждой из заинтересованных сторон и стать если и не друзьями, то во всяком случае добрыми соседями. И хотя в сфере постижения психического склада и культуры друг друга эти начальные семнадцать лет ХХ в. не стали «прекрасной порой», то только потому, что их было просто недостаточно для более глубокого понимания и осмысления сходства и существенных различий в нравах и обычаях двух северных стран, принадлежащих к двум разным цивилизациям.

Это непонимание, углубленное последствиями импортированной с Запада интернационал-социалистской революции в России, надолго затормозило развитие добрососедских и дружественных отношений между нашими странами, и лишь немногие канадские ученые и политики[107] признают главную причину этого феномена, прекрасно выраженную канадским философом Джорджем Грантом: “Все мы забыли в отношении России то, что русские – sui generis* и стандарты нашей цивилизации для них просто-напросто неприемлемы, а наши воззрения о мире, представленные в либеральной манере, для них явно немного значат. У русских есть свои собственные идеи, столь же ценные для них, как и канадские для нас”[108].

Остается только надеяться, что уроки прошлого окажут свое воздействие, и то естественное сближение между Россией и Канадой, которое имело место в 1900–1917 гг., не останется лишь ярким историческим эпизодом и будет принято во внимание как дипломатическими ведомствами, так и общественностью обеих стран. Недавний юбилей по случаю 100-летия открытия первого русского консульства в Монреале – 30 мая 2000 г. – представил блестящий случай для выработки нового подхода ко всей совокупности двусторонних отношений между Россией и Канадой в обоюдном стремлении к установлению новой, возможно, действительно «прекрасной эпохи».