«Второй московский процесс» в оценках американских дипломатов: спор юриспруденции и гуманизма*

13 февраля 1937 г., за 3 дня до своего 33-летия, второй секретарь посольства США в Москве Джордж Фрост Кеннан написал, а 18 февраля отправил в государственный департамент меморандум, в котором описывал царящую в СССР атмосферу террора. Непосредственным поводом к этому послужил проходивший в конце января «второй московский процесс», главными обвиняемыми на котором Кеннан назвал бывшего заместителя наркома тяжелой промышленности Ю.Л. Пятакова, известного журналиста и публициста Карла Радека, бывшего посла в Англии, а затем заместителя наркома лесной промышленности Г.А. Сокольникова и известного партийного деятеля Л.П. Серебрякова, занимавшего важные посты в правительстве и являвшегося одно время заместителем наркома путей сообщения[1].

Обвиняемые были людьми, известными на Западе. Ровесник и близкий друг Кеннана Чарльз Болен («Чип»), также многие годы работавший в СССР, впоследствии вспоминал обед в американском посольстве летом 1934 г., на который посол Буллит пригласил Бухарина, Радека и журналиста Г.Л. Михальского (выступал в печати под псевдонимом Лапинский), писавшего в «Известия» о США. Тогда Радек произнес запомнившуюся Болену сакраментальную фразу: «Вы западные люди, никогда не поймете большевизм. Вы считаете, что большевизм – горячая ванна, температура которой может быть повышена или понижена в зависимости от вкуса лежащего в ванне. Это не верно. Вы или на 100% в ванне и на 100% за нее или на 100% вне ванны и на 100% против нее»[2]. 21 августа 1936 г., за день до окончания «первого московского процесса» над Г.Е. Зиновьевым, Л.Б. Каменевым и другими, в «Известиях» была опубликована крайне агрессивная статья Радека «Троцкистско-зиновьевская фашистская банда и ее гетман Троцкий».

На следующий день её автор мог прочитать в той же газете заявление прокурора Вышинского о том, что дано распоряжение начать расследование по делу Томского, Рыкова, Бухарина, Пятакова и самого Радека[3]. Меньше чем через полгода публицист сел на скамью подсудимых, и обвинитель Вышинский цитировал выдержки из его статей и характеризовал его как «врага народа». Теперь сам Радек оказался «на 100% вне ванны», и ему грозила смерть.

Перед американским дипломатом, как и перед многими другими наблюдателями, вставал вопрос — насколько обвиняемые говорили правду или за их признаниями стояло что-то другое, и какой ценой они стали «мундштуками» государства в распространении политической пропаганды[4].

Кеннан, вспоминая свой жизненный путь, отмечал, что его случай был необычен тем, что ему не пришлось преодолевать просоветских симпатий. Отвращение к сталинскому режиму пришло к нему не путем разочарования после первоначального энтузиазма. В отличие от многих иностранцев, наблюдавших развитие советской власти, он никогда не проходил через «марксистский период». Иногда ему казалось, что было бы даже лучше, если бы он прошёл. Много замечательных специалистов по Советскому Союзу шли по этому пути, но во всяком случае не он[5].

Как спустя десятилетия отметил Кеннан, он был «редкой птицей» среди советологов, людей, интересовавшихся жизнью России, не пройдя стадию увлечения марксизмом[6]. Отношение американского дипломата к Советскому Союзу во многом определялось тем, что он учил русский язык под руководством белых эмигрантов. От них Кеннан усвоил не только сильнейшую неприязнь к режиму, победившему в результате Октябрьской революции, но и ностальгию по старой России, глубокий интерес к её культуре, образу жизни «высших классов»[7]. Кроме того, на его отношении к советской власти сказывалось и свойственной выходцу из средних слоев буржуазии неприятие идеалов марксизма и практики большевизма[8].

Кеннан был «редкой птицей» не только из-за своего отношения к марксизму и строительству социализма в СССР. Его характерная черта — критическое восприятие окружающей действительности, как у себя на родине, так и в остальном мире. Как консерватор, сторонник аристократического правления, он и не ждал ничего хорошего от развития советско-американских контактов. Примечательно его отношение ко второму послу США в СССР Джозефу Э. Дэвису, сменившему в 1936 г. Уильяма Буллита, горячему стороннику рузвельтовского «нового курса» и советско-американского партнерства. Кеннан не любил Дэвиса за дипломатический непрофессионализм и, как казалось, политическую недальновидность и наивность[10]. По его позднейшим воспоминаниям, этот «поверхностный и политически амбициозный человек» ничего не знал о России, его интересовали только известность и популярность в Соединенных Штатах. Американских дипломатов в Москве такой посол позорил перед их коллегами своей «очевидной неспособностью к работе»[11]. Если бы Рузвельт хотел дать американским дипломатам в Москве пощечину и посмеяться над всеми их попытками развивать советско-американские отношения, он не мог бы сделать ничего лучше, чем назначить этого человека[12]. Дэвис, по мнению многих исследователей, из-за своих симпатий к Советскому Союзу и формально-юридических причин был склонен закрыть глаза на явную неправдоподобность обвинений на московских процессах.

В своих секретных донесениях государственному секретарю Корделлу Хэллу, в письмах к дочери, в дневниковых записях этот дипломат, который лично присутствовал на двух московских процессах, неизменно утверждал, что подсудимые действительно виновны в измене и шпионаже и что эти процессы ни в коем случае не являлись инсценировкой[13]. Так поступили в то время многие западные дипломаты, писатели, общественные деятели. Самый яркий пример в этом отношении, может быть, представлял знаменитый писатель Лион Фейхтвангер, приезжавший в СССР в начале 1937 г. и полностью поддержавший все версии обвинения на процессе «параллельного центра». Допущенные на судебные заседания иностранные журналисты не были ни заговорщиками, ни продажными людьми. Они были просто людьми культуры, отделившей политику от морали. Поэтому они не видели очевидного[14].

При этом Сталин и его репрессивный аппарат не очень заботились о соблюдении приличия и правдоподобия. Чистки и процессы не ослабляли, а только укрепляли систему, хотя часть западной интеллигенции разочаровалась из-за них в коммунизме, увидев, что сталинская модель (а другой ни тогда, ни впоследствии не было) – не то воплощение идей и идеалов, которое они себе представляли[15]. Фейхтвангер был вынужден признать: «Некоторые из моих друзей называли эти процессы трагическими, варварскими, не заслуживающими доверия, чудовищными как по форме, так и по содержанию. Целый ряд людей, принадлежавших ранее к друзьям Советского Союза, стали после этих процессов его противниками. Многих, видевших в общественном строе Союза идеал социалистической гуманности, этот процесс просто поставил в тупик, им казалось, что пули, поразившие Зиновьева и Каменева, убили вместе с ними и целый мир»[16].

По иронии судьбы, именно Дэвис привлёк Кеннана к освещению процесса Пятакова – Радека. Он взял его с собой в качестве переводчика, и молодой дипломат, сидя рядом, шептал в ухо посла все, что мог понять из говорившегося[17].

Но доверием Дэвиса, как жаловался Кеннан, пользовались не профессиональные дипломаты, эксперты по России, длительное время работавшие в Москве и понимавшие все тонкости политической жизни Советского Союза. Он был гораздо более склонен прислушиваться к мнениям и оценкам американских журналистов и демонстрировал это много раз. Посла сильнее всего беспокоил его имидж в глазах прессы и американского общественного мнения. В перерывах между судебными заседаниями Кеннана посылали за бутербродами для Дэвиса, в то время как посол обменивался с «джентльменами из прессы» соображениями по поводу виновности подсудимых[18].

Со вторым секретарем посольства, которого помощник государственного секретаря Джордж С. Мессерсмит охарактеризовал как «одного из прекраснейших из наших младших должностных лиц», Дэвис никогда не разговаривал об этих вопросах[19].

Процесс закончился 29 января 1937 г. после 19 часов. В 3 часа ночи был оглашен приговор. 13 обвиняемых – Пятаков, Муралов, Серебряков и другие были приговорены к расстрелу, трое – Радек, Сокольников и Арнольд – к 10 годам заключения, Строилов – к 8 годам[20].

Результатом наблюдений и размышлений Кеннана стал вышеназванный меморандум, а Дэвис послал рапорт государственному секретарю. Рапорт посла Хэллу был полностью помещен в его книге «Mission to Moscow», состоявшей из такого рода официальных сообщений, дневниковых записей и наблюдений. Книга вышла в 1941 г. и была переиздана в 1943 г. Она, несомненно, внесла свой вклад в дело укрепления советско-американского сотрудничества в годы войны, формирования антигитлеровской коалиции. Дэвис, как друг Советского Союза, был награжден советским правительством орденом Ленина в 1945 г.[21] Но его книга несла отпечаток одностороннего освещения событий, представляя СССР в возможно более привлекательном виде. Это играло роль в создании положительного имиджа союзника в глазах американцев в годы войны, но в мирное время книга уже не могла рассматриваться как достаточно серьезный, аргументированный источник.

Рапорт Дэвиса был одним из примеров его дипломатического непрофессионализма. Признавая, что сначала он испытывал сильнейшее предубеждение против свидетельств обвинения и методов, которыми добывались показания подсудимых, посол затем неожиданно пришел к заключению о существовании широкого заговора с целью свержения советского правительства. Свое убеждение Дэвис подкреплял как своим опытом работы прокурором округа в Висконсине (Кеннан и Дэвис были земляками, оба родились и выросли в штате Висконсин), так и ссылками на авторитет своих коллег по дипломатическому корпусу в Москве[22].

Но если свою основную работу Дэвис изучил хорошо, много лет занимаясь адвокатской практикой и имея огромный опыт судебных разбирательств (что в специфических условиях московских процессов оказалось мало пригодным), то его утверждение, что все, может быть, за одним исключением, коллеги-дипломаты в Москве разделяли его взгляды, было явно натянуто и преувеличено. Английский посол Чилстон в своем донесении утверждал прямо противоположное — никто из иностранных представителей, с которыми он разговаривал, не верил в вину осужденных[23]. Дневниковые записи самого Дэвиса свидетельствуют, что вопрос о вине обвиняемых по делу Пятакова – Радека даже не поднимался им во время бесед с английским, французским и норвежским послами, записи которых имеются[24].

Несмотря на свою молодость, второй секретарь посольства обладал достаточной решительностью и известностью в государственном департаменте, чтобы послать через голову своего непосредственного начальника документ, в котором обнаруживал несогласие с его точкой зрения и давал свою интерпретацию происходивших событий[25].

Кеннан в своем меморандуме подробно анализировал поведение подсудимых на процессе, их показания, сопоставлял с информацией советской и зарубежной прессы. Он оценивал степень вины каждого из главных обвиняемых и приходил к выводу, что они не совершали тех преступлений, которые им приписывались, хотя в поведении их могла быть различная степень оппозиционности сталинскому режиму. Как известно, в 20-е годы многие из обвиняемых активно участвовали в оппозиционных движениях, выступали совместно с Троцким, Зиновьевым, Каменевым, но затем раскаялись, и им было позволено частично сохранить позиции в правящей элите.

Кеннан указывал, что, судя по показаниям свидетелей, руководители «параллельного центра» – Радек, Пятаков, Серебряков и Сокольников за пять или шесть лет якобы существования центра, встречались только иногда, передавали инструкции своим агентам примитивными методами встреч, устных распоряжений и писем (ни одно из которых почему-то не сохранилось, чтобы быть предъявленным на процессе как вещественное доказательство вины подсудимых)[26].

Тягостное ощущение, возникавшее у Кеннана во время процесса, усугублялось тем, что, как ему казалось, обвинитель и подсудимые разговаривали между собой на каком-то символическом языке, имея в виду не то, что непосредственно воспринималось наблюдателями процесса. Например, Пятаков, давая показания о том, как он инструктировал Ратайчака вступить в контакт с немецкими агентами, сказал: «Я давал инструкции больше в алгебраических формулах, в общей форме, без чего-то особенного», на что Вышинский ответил: «Я знаю, что вы имеете в виду под алгеброй, но я должен иметь дело не с алгеброй, а с фактами»[27].

Расхождения Кеннана с послом были основаны не на разной оценке взглядов обвиняемых, а на различном подходе к их действиям и степени вины. Кеннан называл их «оппозицией», а Дэвис «заговором». Впрочем оба они сходились в том, что не было никаких очевидных доказательств связи подсудимых с заграницей (Пятакову, Радеку и прочим инкриминировался шпионаж в пользу Германии и Японии). Оба они обращали внимание на явно неадекватное поведение обвиняемых. Кеннан видел в этом ключ к разгадке происходившего[28].

Спустя 48 лет, уже перешагнув 80-летний рубеж, Кеннан вспоминал: «… я знал, что происходит; и вид этих бледных, обречённых людей, некоторые из которых только недавно были выдающимися фигурами режима, но сейчас меньше чем через 24 часа их уведут на расстрел – вид этих людей, стоящих и бормочущих свои абсурдные признания в тщетной надежде спасти себя, или, возможно, членов своих семей, от несчастья, вид их трясущихся губ, их тюремная бледность, их бегающие, потупленные глаза – никогда не уйдет из моей памяти. Но не уйдет и впечатление, что они были бы счастливы видеть других на своем месте. Революция – действительно, как кто-то сказал – чудовище, которое пожирает своих детей»[29].

Сочувствие Кеннана к подсудимым определялось отнюдь не симпатией к их прошлому или к их убеждениям. В этом отношении он, как сказано выше, был настроен резко отрицательно. Скорее здесь проявилось его качество «прирожденного аутсайдера»[30] (в значении нонконформиста, человека, сторонящегося толпы и чуждого её интересам и ценностям). Однако представляется достаточно странным и маловероятным, чтобы человек с такими аутсайдерскими инстинктами смог добиться столь высокого положения в иерархии государственного департамента и стать на каком-то этапе общепризнанным выразителем взглядов и интересов американского истеблишмента по проблемам международных отношений[31]. Американской культуре принципиально чужд какой-либо дух аутсайдерства. Кеннан, потомок шотландских и ирландских переселенцев, протестантов, с гордостью писал своим дочерям в 1942 г., оказавшись интернированным в Германии, когда его судьба висела на волоске, что среди его предков на три поколения в прошлое нет никого, в ком бы не было англосаксонской крови[32]. Он был благополучным в личном плане человеком, у него была крепкая, дружная семья, много друзей и знакомых. Вместе с тем факт отчуждения Кеннана от американской культуры был налицо и во многом повлиял на его досрочный уход из дипломатического истэблишмента в сферу исторической науки. Представляется более вероятным другое объяснение. Кеннан смолоду интересовался Россией, ее культурой, пожалуй, не меньше, чем политическими и историческими проблемами. В американской прессе впоследствии писалось по этому поводу: «Много лет тому назад друг мистера Кеннана заметил: “Джордж вступил в брак с Россией зеленым юношей”. В этой оценке больше правды, чем соли. В самом деле, м-р Кеннан пишет о событиях в России с чувством, уверенностью и проницательностью, которые являются следствием, если не брака с Россией, то по крайней мере длительной связи»[33].

В отличие от Дэвиса и других американских дипломатов на трагические события 1937–1938 гг. Кеннан смотрел во многом через призму российской исторической и культурной традиции, а не с точки зрения обеспечения национальных интересов США или формального соблюдения юридической процедуры. Российская история давала очень богатый и сложный материал. Кеннан впоследствии сравнивал Сталина с Иваном Грозным и Петром Великим и с горькой иронией писал: «Он стал “Batyushka Tsar” из русской легенды. Те, кто инстинктивно стремились к правлению такого рода, могли радоваться. Но цена за это была слишком велика»[34]. Однако Кеннан хорошо знал не только богатую резкими поворотами и кровавыми коллизиями историю страны, с которой связала его судьба, но и ее культуру, особенно культуру ХІХ в., проникнутую духом сострадания к отверженным, вставшим поперек хода истории, «милости к падшим». Многолетнее увлечение творчеством Чехова, писателя, меньше, чем кто-либо, склонного кого-нибудь или что-нибудь осуждать, не могло не наложить свой отпечаток на восприятие Кеннаном мира и происходивших в России событий.

Впрочем, может быть, и сам дипломат в атмосфере сгущавшихся ненависти, подозрительности, отчуждения не был до конца уверен в своей правоте. Меморандум он закончил трагически – недоуменным утверждением, цитируя другого своего любимого русского писателя: “Русское сознание, как показал Достоевский, не знает умеренности; и оно иногда доводит и правду и ложь до такой крайности, что они сливаются в бесконечности, как параллельные линии, и нет больше возможности различать их”[35]. В изданном в 1952 г. выпуске из официальной серии «Foreign Relations of the United States», посвященном отношениям с Советским Союзом в 1933–1939 гг., меморандум Кеннана был опубликован полностью, но рапорта Дэвиса там не было. Известный советский историк писал по этому поводу: «Из Москвы иногда посылались в госдепартамент сразу два официальных документа: один — послом Д. Дэвисом, другой – вторым секретарем посольства Джорджем Кеннаном. Нынешние составители публикации считали возможным опустить первый, но помещать второй. И не случайно – сообщения человека прогрессивных убеждений Д. Дэвиса едва ли созвучны периоду холодной войны, но донесения, написанные Джорджем Кеннаном в 1937 г., совпадают с американской политикой 50-х гг.»[36].

Скорее, здесь дело в резком изменении отношения к сталинскому режиму на Западе, в частности среди широких кругов либеральной интеллигенции во второй половине 40-х годов. Публиковать материалы, показывающие, как посол США оценивал вину подсудимых на московских процессах, означало бы действительно позорить американскую дипломатию. Впрочем составители выпуска в своих комментариях отсылали интересующихся точкой зрения Дэвиса к его книге «Mission to Moscow»[37].

Спустя еще 36 лет советская юстиция подтвердила заключение Джорджа Фроста Кеннана. В 1988 г. приговор в отношении осужденных по делу «параллельного троцкистско-зиновьевского центра» был отменен пленумом Верховного суда СССР.

Е.А. Животягин

1. Меморандум второго секретаря посольства США в советском союзе Джорджа Ф. Кеннана*

Москва, 13 февраля 1937 года

Во время суда над Зиновьевым, Каменевым и другими в августе 1936 г. было засвидетельствовано, что вдобавок к этой группе, обозначенной как «троцкистско-зиновьевский террористический центр», существовал еще так называемый запасный центр. Предполагалось, что запасный центр должен был взять руководство нелегальной деятельностью в случае разоблачения первой группы. Он, как было объявлено, состоял из Пятакова, бывшего заместителя наркома тяжелой промышленности; Карла Радека, известного журналиста и публициста; Сокольникова, бывшего посла в Англии и впоследствии заместителя наркома иностранных дел и наркома лесной промышленности; и Л.П. Серебрякова, видного партийного чиновника, занимавшего важные посты в правительственном аппарате, в том числе в одно время пост заместителя наркома путей сообщения.

23 января 1937 г. эти четыре человека предстали на открытом процессе в Москве перед Военной Коллегией Верховного Суда СССР. Вместе с ними на скамье подсудимых была какая-то пестрая компания из других обвиняемых. Она включала четырех других довольно хорошо известных троцкистов: Муралова, Дробниса, Богуславского и Лившица и девятерых менее заметных. То, что некоторые из этих второстепенных обвиняемых — очевидно, шпионы и провокаторы – были людьми, которых Радек и другие главные обвиняемые никогда в жизни не видели и даже не слышали о них, вызвало мало удивления среди публики. Уже давно стало практикой советского правительства – как было хорошо видно на зиновьевско-каменевском процессе – подражать практике древних римлян и казнить самых опасных оппозиционеров в компании с простыми уголовниками.

Подсудимым были предъявлены обвинения в измене, шпионаже, совершении диверсионных актов*, вредительстве и подготовке террористических актов. Хотя все обвиняемые непосредственно полностью признались в предъявленных обвинениях, Генеральный прокурор нашел необходимым заставить их повторить в основных деталях перед собравшейся публикой признание в своих преступлениях. Только после этого допроса и после своей заключительной речи он просил суд приговорить их к смерти. Слушания занимали приблизительно восемь часов в день в течение семи дней. В конце суд приговорил четырех подсудимых, включая Сокольникова и Радека, к срокам заключения восемь или десять лет, а остальных к расстрелу.

Как и на предыдущих советских открытых процессах, приведенные во время слушаний доказательства состояли почти исключительно из показаний самих подсудимых. Два или три свидетеля мало могли сказать что-то важное, и они сами ожидали суда по обвинениям таким же серьезным, как и обсуждаемые, поэтому их положение мало отличалось от положения подсудимых. Небольшое заключение экспертов в связи с незаконной вредительской деятельностью не играло большой роли в основных вопросах процесса.

Ввиду этой ситуации непосредственно встал в общественном сознании вопрос — как он встал в связи с многими другими советскими процессами – говорили ли подсудимые правду или они стали, по собственным неописуемым причинам, мундштуками государства в распространении его политической пропаганды.

Ответ на этот вопрос непрост. Не требуется очень широкого знакомства с подоплёкой и протоколами суда, чтобы понять, что основная масса доказательств, приведенных в зале суда – не совсем правда и не совсем ложь. Любой, кто был свидетелем изумительной словесной дуэли между Генеральным прокурором** и Радеком и кто видел скрываемое волнение, охватившее этих двух людей, когда касались некоторых вопросов, не может не понять, что это был не простой пересказ запуганным заключенным выученного наизусть покаяния, но затрагивались очень реальные вопросы. С другой стороны, Радек сделал совершенно очевидным своими показаниями, что он на самом деле никогда не совершал преступлений, за которые он брал ответственность, и был вынужден признаться в них по скрытым мотивам. Вопрос, который, следовательно, встает перед опытным наблюдателем, не в том, был ли этот процесс честным, вопрос в том, что было правдой, а что нет.

Беглый обзор опубликованных записей заседаний достаточен, чтобы показать, что предъявленные публике доказательства не только неполны и противоречивы, но также странно двусмысленны. Те, кто присутствовал на заседаниях и видел поведение и лица Генерального прокурора и подсудимых, чувствовали отчетливое впечатление, что они разговаривали символически, – что многие выражения, часто использовавшиеся на протяжении слушаний, имели разные значения в их сознании и в сознании наблюдателей, – что эти выражения, другими словами, были алгебраическими эквивалентами, за которыми были скрыты настоящие факты*. Кажется почти ясным, например, что слово «терроризм», так часто употреблявшееся на протяжении слушаний, понималось всеми участниками этого спектакля в значении просто незаконной оппозиционной деятельности. Вышинский настойчиво пытался показать в своей заключительной речи, что, когда Троцкий говорил, что группа Сталина может быть смещена “только силой”, это было эквивалентом политической платформы терроризма. Следовательно, любая подпольная троцкистская деятельность была “террористической” деятельностью. Использование таких диалектических “эквивалентов” ни в коем случае не является исключительной особенностью только этого процесса. Оно было стандартным методом советской пропаганды**, и средний коммунист, вероятно, не сможет увидеть что-либо необычное в применении этого в судебной практике.

Если использование таких символов принять как рабочую гипотезу (и только в свете этого слушания начинают приобретать некоторый смысл), тогда предстает более ясная общая картина результатов процесса.

Давайте начнем сначала с мелкой рыбешки среди подсудимых, которые были обвинены в шпионаже, саботаже и прочем. Некоторые из них, вполне вероятно, виновны в значительной мере. Если акты вредительства, в которых они признались на открытом суде, совсем не казались очень правдоподобными, то шпионские связи достаточно вероятны. Вероятно, что они имели на своей совести определенные шпионские действия в военной промышленности, которые и были настоящей причиной смертных приговоров*. Множество людей этого сорта расстреливают в России каждый год. То, что именно этих людей прикончили именно на этом процессе, было в основном делом случая.

В случаях четырех известных троцкистов из провинции – Муралова, Дробниса, Богуславского и Лившица – очень вероятно, что эти люди занимались поддержанием костяка троцкистской организации в России и в этом смысле продолжали свою оппозиционную деятельность вплоть до своего ареста. Не было предъявлено никаких доказательств, кроме их собственных неопределенных и неубедительных признаний, что они имели какое-либо реальное отношение к конкретным актам вредительства и саботажа.

Показания четырех главных подсудимых – самые содержательные и самые интересные. Действительно, нет никаких реальных доказательств – ничего, в самом деле, кроме смутных и общих утверждений, не показывает, что эти люди когда-либо составляли что-нибудь похожее на организацию. Они видели друг друга крайне редко. Они, кажется, совещались вместе только в двух случаях (в июле 1935 и в августе 1936 г.) и только для обмена информацией. Три из них были известными троцкистами; четвертый, Сокольников, выступал в ряде случаев в оппозиции Сталину по идейным мотивам. Кажется, они согласились несколько лет назад, что было слишком рискованным для них заниматься какой-либо подпольной деятельностью. Понятно, что если бы они делали это и были пойманы, ущерб делу был бы огромен. Поэтому они остались на поверхности и оставляли подпольную деятельность другим людям**. Этого было достаточно, в глазах государства, чтобы предъявить обвинение, что они составляли «резервный центр» (снова «диалектический эквивалент»).

Каждый из этих четырех людей был в разном положении.

Серебряков, кажется, был включен в эту группу только потому, что он жил в Москве и изредка видел остальных. Он встречал Радека, в соответствии с неоспоренными показаниями последнего, только три раза за четыре года. Не было доказано, что он имел что-то общее с незаконными иностранными связями Радека и Пятакова. Обвинения против него, кажется, были ограничены руководством «вредительством» на железных дорогах и поддержанием связи с подпольными оппозиционными движениями в Закавказье.

Пятаков был в некотором смысле центром процесса, и реальная степень его вины более скрыта, чем в случае с остальными. В то время как остальные подсудимые прямо обвинялись, как правило, только по одному или нескольким видам преступлений, Пятаков был обвинен по всем пунктам, и признал себя виновным во всем.

Роль Сокольникова также таинственна. Если Пятаков был обвинен практически во всем, то Сокольников, можно сказать, не был обвинен почти ни в чем. За исключением одной крайне загадочной беседы с иностранным дипломатом, которая могла или не могла являться преступлением и которая отрицалась упомянутым дипломатом, он, кажется, не имел больше ничего на своей совести до 1935 г., когда появились определенные слухи и намеки о существовании подпольной организации. Он также видел Радека только трижды в течение нескольких лет, предшествовавших процессу.

Центральной фигурой процесса был Радек, и именно показания Радека больше всего помогли понять правду. Радек, очевидно, тщательно воздерживался от любого прямого контакта с подпольным троцкистским движением до июля 1935 г. В это время, по причинам, которые не ясны, он советовался с другими тремя подсудимыми, и они вместе пришли к решению, что для них необходимо удостовериться в природе и силе подпольной троцкистской организации, с которой ни один из них не был близок. Возможно, что они предприняли этот шаг потому, что чувствовали, что опасность военного поражения прошла, и в связи с этим много оправдывает поддержку этого опасного средства. Возможно, что они делали это, потому что беспокоились о направлении, в котором двигались другие оппозиционеры, зиновьевцы, и чувствовали, что они должны знать что-то о силах, от которых они могут зависеть в случае крайней необходимости. В любом случае, Радек, по соглашению с остальными, предпринял шаги к вступлению в контакт с человеком, который, кажется, действительно участвовал в троцкистской организации, Дрейзером. Эта таинственная личность, бывший телохранитель Троцкого, расстрелянный вместе с группой Зиновьева – Каменева в августе 1936 г., был в то время на Украине и был, кажется, арестован или под полицейским наблюдением (так в тексте. – Е.Ж.). Кажется, что хотя попытки Радека вступить с ним в контакт и заставить его приехать в Москву были безуспешными, они привели к аресту его самого. Перед арестом, однако, сомнения Радека в разумности решения поддержать подпольную организацию настолько возросли, по тем или иным причинам, что он действительно обдумывал, не следует ли ему убедить других троцкистов, когда он наконец установит контакт с ними, вместе с ним добровольно раскаяться перед Центральным Комитетом партии.

Это все, что можно реально понять из показаний Радека. Его незаконные связи с Троцким и с заговором, предающим Советский Союз нацистам, с трудом могут быть приняты серьезно. Он сам указывал, что доказательства, подтверждающие этот пункт обвинения, содержатся только в показаниях двух человек, его самого и Пятакова. Он основывал свое собственное показание на некоторых письмах, которые, как он заявляет, получил от Троцкого и впоследствии сжег и которые не могли быть предъявлены суду*. Основой показаний Пятакова по этому вопросу был его отчет о визите, который он нанес Троцкому в декабре 1935 г., который включал полет на таинственном самолете из аэропорта Темпльгоф в Берлине в Осло и обратно. Истинность этой истории серьезно оспорена. Норвежские и германские власти отрицают, что такой полет когда-либо имел место. Практические сложности такого действия таковы, что делают эту историю очень неправдоподобной в любом случае.

Сам Радек, случалось, не раз делал акцент на абсурдность доказательств, относящихся к незаконному международному заговору. Когда однажды во время его показаний Генеральный прокурор выразил сомнение в истинности его утверждений по некоторым другим вопросам, Радек лукаво напомнил ему, что «вы узнали о программе и об инструкциях Троцкого только от меня», что если что-то было сомнительно в истинности его показаний, то развалился бы целый пункт обвинений. Снова в своих последних словах, после того, как он обратил внимание на факт, что вся история заграничных связей вытекает только из показаний его и Пятакова, он задал следующий дерзкий вопрос суду: «Если вы имели дело с простыми преступниками и шпионами, на чем бы вы могли основывать ваше убеждение, что то, что мы сказали – правда, истинная правда?» Он затем продолжал указывать, что суд и прокурор очень хорошо знали причины, почему он и Пятаков рассказали эту историю, а “рассеянные, заблудшие троцкистские элементы в стране” могли иметь свои собственные соображения по этому вопросу.

Таким образом, история международного заговора базируется на очень шаткой основе и не может считаться ни в каком смысле доказанной свидетельствами, приведенными на суде.

Остается вопрос – и это вопрос, вызывавший значительные измышления за границей (Советского Союза. – Е.Ж.): почему подсудимые так охотно сознались во всех обвинениях, которые были им предъявлены, даже в тех, в которых их собственные показания частично оправдывали их? Ответ на этот вопрос не может быть открыт внешнему миру. Самое вероятное объяснение – что они надеялись принять правила игры государства, чтобы спасти свои жизни или, по крайней мере, благополучие своих близких**. Делая так, они бы только полагались на советские прецеденты; не один человек спас свою шею в прошлом, будучи подсудимым, превратив себя в орган пропаганды советского режима, и еще больше людей, вероятно, погубили себя, отказавшись так поступить. Правда, этого не было на процессе Зиновьева – Каменева, где все подсудимые были казнены, вопреки их униженному раскаянию; но ничто не показывает, что подсудимые в этом случае не предполагали, что у них есть хорошие шансы спасти свои жизни. Если их обманули, это ничего не доказывает. Нет также никакой причины, почему многие подсудимые на последнем процессе не надеялись на милосердие как ответ на публичное самобичевание. Некоторые из этих несчастных людей были уже в тюрьме, когда проходил предыдущий процесс. Они, вероятно, были в одиночном заключении, и могли не знать о судьбе группы Каменева – Зиновьева. Возможно, многозначительно то, что на суде не было никакого упоминания об их судьбе, хотя имена людей, имевших отношение, упоминались во многих случаях.

Иногда выражается удивление единодушием, которое обнаружилось на судебном разбирательстве. Люди спрашивают: «Как они заставили каждого подсудимого сознаться?». Ответ на этот вопрос сравнительно прост: они не заставили каждого. «Г.П.У.»* не имеет недостатка в грубом материале для этого сорта дел. Есть, несомненно, многие, кто отказался играть роль и кто по этим причинам не был доставлен на открытый процесс. Это было очевидно по тому, что, как и на предыдущем процессе, многие из тех, кто, судя по показаниям, должен был быть среди главных обвиняемых, совсем не появлялся на суде; не было также никакого упоминания об их судьбе. По этой причине нельзя сказать, что все советские заключенные были подготовлены сделать полные признания. На самом деле просто те, кто был так подготовлен, были теми людьми, кого доставили на публичный процесс. Это та особенная черта советской юстиции, которая названа дипломатической шуткой, что новая Конституция, чтобы быть реально эффективной, должна даровать русским право подвергаться пыткам, не признаваясь.

Если вышеприведенные размышления заронили сомнение в точности опубликованных признаний, не надо истолковывать это как попытку полностью обелить любого из подсудимых. Они сделали много такого, с точки зрения режима, что заслужили поругание и наказание. Но следует иметь в виду, что их настоящие грехи, вероятно, – не те, в которых они публично признались. Тем не менее много правды могло быть в показаниях, сделанных перед судом, это была без сомнения полная правда. Основные соображения, которые были в умах и представителей государства, и главных обвиняемых, с самого начала не имели ничего общего с множеством слов, сказанных перед публикой.

То, что происходило за сценой, может быть, никогда не станет известно, но, вероятно, это включало провокацию и обман с обеих сторон. Если правда, что некоторые обвиняемые работали на Троцкого и иностранные разведки, притворяясь лояльными советскими служащими, то равно возможно, что другие на самом деле работали на советское правительство, притворяясь верными последователями других господ.

Даже если бы все факты в этом случае были доступны, чего, конечно, нет и никогда быть не может, сомнительно, чтобы западное мышление могло даже проникнуть в вопрос вины и невиновности, правды и лжи. Русское сознание, как показал Достоевский, не знает умеренности; и оно иногда доводит и правду и ложь до такой крайности, что они сливаются в бесконечности, как параллельные линии, и нет больше возможности различать их.

Foreign Relations of the United States. Soviet Union. 1933–1939. Wash., 1952. P. 362–368.

* * *

2. Из рапорта посла в СССР Джозефа Эдварда Дэвиса государственному секретарю Корделлу Хэллу

Москва, 17 февраля 1937 года

Непосредственная политическая подоплёка

Этот процесс был следствием убийства Кирова 1 декабря 1934 г. Киров был одним из выдающихся партийных лидеров сталинского руководства в Ленинграде, и его убийство в то время произвело потрясение. Тогдашние сообщения в Департамент указывали, что это привело к бурной деятельности и тревоге со стороны партийного руководства в Москве, и что сам Сталин, Ворошилов, народный комиссар обороны и другие руководители срочно выехали сами на место преступления, что там был широкий заговор с целью свержения правительства Сталина. Процесс Каменева – Зиновьева, прошедший в Москве с 19 по 24 августа 1936 г. в Москве, когда шестнадцать подсудимых были признаны виновными и расстреляны, был следствием того преступления. Настоящий процесс имеет те же истоки.

На настоящем процессе было семнадцать человек подсудимых, включая пять-шесть видных политических деятелей. Остальные были людьми разного типа — инженеры, авантюристы и тому подобные, ничем особенно не примечательные, занимавшиеся шпионажем, саботажем, терроризмом и совершением различных преступлений. Обвинительный акт был основан на особых уголовных законах. Он содержал обвинения в измене Родине, шпионаже, саботаже и в основном в совершении различных террористических актов…

Общие комментарии

Самая необычная сторона этого процесса, с западной точки зрения – это то, что вообще должен был состояться такой суд. Обвиняемые признали всю вину вообще. Суду не оставалось ничего делать, кроме как слушать возможные обращения о снисхождении и вынести приговор обвиняемым. Но здесь был так называемый процесс, который длился шесть дней и в котором, по-видимому, все свидетельские показания были произведены так, что обвинитель мог вероятно приводить (в качестве доказательства. – Е.Ж.), с нашей точки зрения, совершенно бесполезная процедура. Есть два возможных предположения, зачем это делалось со стороны властей. Неофициально можно признать, что эти события были драматизированы в целях пропаганды. Это было задумано: во-первых, для предупреждения всех существующих и потенциальных заговорщиков в Советском Союзе; во-вторых, дискредитировать Троцкого за границей; и в-третьих, чтобы вызвать и объединить общенародные чувства в поддержку правительства против внешних врагов – Германии и Японии. Во время процесса все средства пропаганды разносили во все концы страны ужасы этих признаний. Газеты публиковали не только показания, но также комментарии с самыми сильными и оскорбительными характеристиками обвиняемых. Радио также работало сверхурочно.

Другой вероятной целью было показать публике на открытом суде добровольность признаний обвиняемых. Если бы эти признания были сделаны “в камерах”, или представлены с подписями обвиняемых, их аутентичность могла быть оспорена. Факт признания не может дискутироваться перед лицом устного самообвинения, сделанного «на открытом суде».

От сообщений с предыдущих процессов нынешний случай отличался, по мнению многих наблюдателей, в том, что практически было единодушие в признаниях здесь, также больше подтверждений, и более общее мнение со стороны независимых наблюдателей, что показано существование заговора против Советского правительства.

Вместе с переводчиком* я тщательно следил за показаниями. Действительно, я должен признать, что я был предрасположен против доверия к показаниям этих обвиняемых. Единодушие их признаний, факт их длительного тюремного заключения вместе с возможностью насилия по отношению к ним или их семьям – все давало мне серьезные сомнения. Однако, глядя объективно и основываясь на моем опыте судебных разбирательств и заявлениях о проверке надежности, которые прошлый опыт дал мне, я пришел к неожиданному заключению, что доказано существование широко распространенного заговора против Советского правительства. Но в моем сознании, однако, оставались опасения, основанные на фактах, что и система исполнения наказаний за нарушения закона, и психология этого народа так сильно отличаются от наших собственных, что, вероятно, проверки, которые мне следовало применить, не будут точными, если их применить здесь. Предполагая, однако, что в основном человеческая природа во многом одинакова везде, я все еще нахожусь под впечатлением многих признаков достоверности, которые проявились во время слушаний. Чтобы предположить, что этот процесс был задуман и инсценирован как драматическая политическая мистификация, надо представить творческий гений Шекспира и гений Беласко в постановке задуманного. Историческая основа и окружающие обстоятельства также свидетельствуют в пользу достоверности показаний. Причины, по которым Сокольников и Радек обращались за оправданием своей разнообразной деятельности, и их надежда на результат были совместимы с вероятным и полным правдоподобием. Сопутствующие детали, очевидно иногда удивительные даже для прокурора, так же как и для других подсудимых, которые были открыты разными обвиняемыми, давали непреднамеренную сущность обвинения. Способ, которым допрашивались различные обвиняемые, и то, как они держались, также повлияли на меня. Бесстрастные, логичные, детальные показания Пятакова и впечатление отчаянной искренности, с которой он давал их, давали убедительность. То же самое было с Сокольниковым. Старый генерал Муралов был отчасти трогателен. Он держался с прекрасным самообладанием и прямотой старого солдата. В своем «последнем слове» он говорил: «Я отказался от защитника и я отказался от защиты, потому что я привык защищаться годным оружием и нападать. У меня нет годного оружия… В этом я не смею никого винить, в этом я сам виноват. Это моя вина, это моя беда»*.

Менее важные обвиняемые, которые были только орудиями, распространялись в больших подробностях о хронике преступлений, и во многих случаях видно, что то, что они говорили, было совершенно новым. Это и другие факты, которые я видел, заставляли верить, что могло быть много излишнего приукрашивания в показаниях, но что последовательное настроение правды прорывалось через нагромождения, создавая впечатление наличия определенного политического заговора с целью свержения нынешнего правительства.

Перед лицом протоколов процесса мне будет трудно представить любой суд, в любой юрисдикции, который бы сделал что-либо другое, кроме признания подсудимых виновными в нарушениях закона, как следует из обвинительного заключения и как определено юридически.

Я поговорил со многими, если не со всеми, членами дипломатического корпуса здесь, и, возможно, за одним исключением, они все имеют мнение, что процесс ясно показал существование политического заговора с целью свержения правительства.

В дипломатическом корпусе нет единодушия во мнении по поводу показания о соглашении Троцкого с Японией и Германией. Разумность этого плана, спокойно обсуждавшаяся и оправдывавшаяся Сокольниковым, а также Радеком, весома для тех, кто указывал, что это схоже с поведением Ленина при захвате власти при помощи немецких военных средств в 1917 г. и с успехом социал-демократов в Германии после поражения в войне. Другими эта часть обвинения отрицалась. Но все согласны, что была попытка заговора против существующего правительства.

Процесс произвел совершенно ужасное впечатление на мое сознание, в то время как впечатление Конституционного конвента было вдохновляющим.

С самого времени процесса были постоянно возобновляющиеся слухи о повальных арестах интеллигенции и политически ангажированных людей в разных частях России, всех якобы причастных к заговору Троцкого. Вдобавок к этому ходят дикие слухи, что вдова Ленина, Маршал Революции [имеется в виду К.Е. Ворошилов] и исполняющий обязанности комиссара обороны и другие высокопоставленные лица заключены в тюрьму. Ходят также слухи, доходящие сюда извне, что Ворошилов, комиссар обороны, двигается с войсками на Москву, что комиссар иностранных дел, Литвинов, был арестован, и так далее, и тому подобное. Эти два последних слуха неверны, насколько я знаю. Другие могут быть преувеличены.

Интересно заметить, что в начале этой революции Ленин и другие идейные вожди революции соглашались (это хорошо известно) между собой, что они извлекут пользу из урока Французской революции и не позволят междоусобной борьбе между собой привести к контрреволюции. Практически единственные старые большевистские лидеры, оставшиеся сейчас, – это Сталин, Калинин и Ворошилов. Все другие были изгнаны или мертвы, многие “ликвидированы” или расстреляны. Вопреки признанию опасности разрушения идеала амбициями, человеческая природа берет свое здесь снова, как во время Французской революции, только темпы здесь были медленнее.

Преобладающее мнение здесь в дипломатическом корпусе, так же как и среди американских журналистов, что сталинское правительство основательно укрепило свою власть и, при отсутствии внешней войны, будет продолжать существовать еще долгое время.

В заключение я хочу сказать, что весь этот процесс и сопутствующие обстоятельства потрясли нашу мысль. Это, однако, самая мощная демонстрация преимуществ, которые предоставляет реальная конституционная защита прав личности. Право обвиняемого быть выслушанным перед судом, право отказываться давать показания против себя и, сверх того, презумпция невиновности и старинный принцип, гласящий, что пусть лучше тысяча виновных избегнут наказания, чем один невиноватый будет несправедливо осужден, – все это приобретает очень реальное значение, когда сталкиваешься с таким процессом, как этот.

С искренним уважением к Вам, сэр,

Джозеф Э. Дэвис

Davies J.E. Mission to Moscow. N.Y., 1941. P. 32–33, 42–46.