Соединенные Штаты и Российская империя в период европейских революций 1848–1849 годов (по материалам американских архивов и периодических изданий)

И.И. Курилла

Когда в феврале 1848 г. во Франции, а затем и в других европейских странах разразилась революция, в Соединенных Штатах у власти стояла администрация президента от демократической партии Дж. Полка, как раз к тому времени завершившая войну с Мексикой аннексией у южной соседки более половины ее территории. На высших должностях в кабинете демократов находились сразу два бывших американских посланника в России: вице-президентом был Дж.М. Даллас, а государственный департамент возглавлял Дж. Бьюкенен. Тем не менее американская дипломатия на первом этапе европейских волнений не проявляла активности на российском направлении, сосредоточив все внимание на странах, в которых происходили революционные выступления.

Общественное мнение США обратило внимание на Россию только летом 1849 г., после ее помощи Австрийской империи в подавлении венгерского восстания. Однако даже в этот момент дипломатия Соединенных Штатов (которой к тому времени руководил уже вигский кабинет президента Закари Тейлора) не предприняла ничего, что могло бы быть воспринято как вызов России (в отличие от вызывающих шагов в отношении Австрии). В целом отношения между Российской империей и Соединенными Штатами Америки остались вполне дружественными.

Казалось, сама история развела две страны по противоположным углам исторической сцены. По замечанию американского историка Нормана Сола, «в то время как Россия занимала все более охранительную позицию в ответ на промышленное развитие и либеральные ожидания в Западной Европе, Соединенные Штаты приобретали уверенность, что они являются цитаделью … демократических идеалов»[1]. Две страны в наибольшей степени воплощали в себе два полярных подхода к государственному устройству и две противоположные оценки демократии и либерализма. Вечная для русской мысли тема «Россия и Запад» особенно ярко высвечивается в контрасте самодержавной империи и демократической республики.

Однако историки до сих пор не уделяли достаточного внимания взаимоотношениям двух стран в кризисный для международной системы период европейских революций. Общим местом в отечественных исторических сочинениях стала констатация «дружественных отношений» и некоторого «похолодания» в двусторонних связях как следствия русского участия в подавлении венгерской революции в 1849 г.[2] Анализ внешней политики США того периода ограничивался Мексиканской войной 1846–1848 гг., попытками приобрести Кубу и другими примерами американского экспансионизма[3].

Участие российских войск в подавлении восстания венгров в 1849 г. слишком напоминало некоторые сюжеты новейшей истории, чтобы стать популярной темой исследования советских историков[4]. Еще менее выигрышно для советской державы смотрелся бы анализ роли общественного мнения в определении внешней политики ХІХ в.

Первый в отечественной историографии анализ дипломатии США в месяцы революционной волны в Европе был сделан М.М. Сиротинской в коллективной монографии «История внешней политики и дипломатии США, 1775–1877»[5]. В последующих статьях М.М. Сиротинская продолжила исследование отношений США и Франции в тот бурный период, однако практически не затронула российское направление в американской внешней политике[6].

Первое столетие российско-американских отношений неоднократно становилось предметом исследований как отечественных, так и американских историков[7]. В меньшей степени, чем история двусторонних отношений в XX в., эта историография, тем не менее, также испытала на себе влияние общественных настроений периода холодной войны. Историки искали в прошлом причины современной им враждебности либо же доказывали, что она противоречила традициям вековой дружбы двух народов.

Как немногие другие области исторической науки, история русско-американских отношений нуждается в пересмотре существовавших долгое время упрощенных концепций, тщательном изучении архивных источников для выхода на новый уровень обобщения. Именно опора на широкий круг источников выделила работы Н.Н. Болховитинова в России, а позднее Н. Сола в США в качестве классических в изучении отношений между нашими странами[8]. Тем не менее существует ряд проблем и целых периодов двусторонних контактов, остающихся недостаточно исследованными. Одним из таких малоизученных периодов в русско-американских отношениях являются 1848–1849 гг. Так, в фундаментальной монографии Н.Н. Болховитинова, посвященной периоду 1834–1867 гг., рассматриваются главным образом сюжеты, связанные с историей Аляски[9]. Первая в отечественной историографии книга В.Н. Пономарева о русско-американских отношениях в годы Крымской войны упоминает о революциях в Европе только как о факторе, приблизившем столкновение Российской империи с Оттоманской[10].

Историки США опубликовали значительное число работ, в которых анализировалось американское отношение к европейским революциям. Однако в этих статьях и диссертациях, как правило, специально не затрагивалось российское направление дипломатии США[11]. Вместе с тем в немногих американских трудах по истории русско-американских отношений специально исследовался этот период. Исключение составляет упомянутая выше монография профессора Канзасского университета Нормана Сола, которая, тем не менее, оставляет без ответа ряд важнейших вопросов.

Ключевым из этих вопросов, с нашей точки зрения, является такой: почему ведущая сила легитимистской системы международных отношений в Европе не стала для американской дипломатии главным противником в период обострения противостояния либеральных и авторитарных принципов? Профессор Сол убедительно показал недостаточность существующих объяснений этого парадокса[12], но не предложил собственной трактовки.

Нам представляется, что тщательный анализ официальной и личной переписки американских дипломатов, хранящейся в Национальном архиве и Библиотеке Конгресса США, а также публикаций периодической печати того периода может помочь уточнить наше представление о политике и общественном мнении Соединенных Штатов в отношении Российской империи.

Первая реакция в США на европейские события была связана с новыми надеждами на появление в Старом Свете демократии американского образца. Еще 21 марта 1848 г. одна из наиболее влиятельных (и наиболее интересующихся международными отношениями) газет США, «The New York Herald», выступила с передовой статьей, в которой, в частности, говорилось: «Позиция, которую займут Соединенные Штаты в нынешнем французском и европейском кризисе, будет важна не только для обоих континентов, но и может повлиять на будущее цивилизованного мира… Революционеры… копируют нашу конституцию, имитируют наши учреждения, следуют нашей политической моде и принимают наши принципы публичной политики»[13].

Официоз администрации Полка вашингтонская «Union» нашла другие причины для радости. Революция (и вероятная общая война в Европе), восклицал автор комментария, опубликованного этой газетой 23 марта 1848 г., «создаст больший спрос на наше зерно и на некоторое наше сырье. Она увеличит нашу торговлю и наши перевозки. Она наполнит нас прибылями от нейтральной торговли. Она сделает больше. Она принесет к нашим берегам больше людей с большими деньгами. Она также подстегнет инвестиции в американские фонды больших капиталов Европы»[14].

Главная газета вигской оппозиции «National Intelligencer» была, напротив, чрезвычайно осторожна в своей первой реакции: «…мы думаем, что не ошибемся, предполагая, что почти все наши сограждане глубоко огорчатся, если эта революция превратит все политические элементы Франции в хаос… и закончит, вероятно, установлением другого деспотизма, и принесет практически неотвратимо общую войну в Европе»[15]. Другие вигские газеты также видели в европейских событиях прежде всего опасность новой войны в Старом Свете, которая угрожает стабильности и торговле.

Очевидно, все три позиции в равной степени отражали точки зрения, существовавшие в американском обществе. Помимо партийных различий в оценке европейских революций важную роль играли региональные: более консервативные Новая Англия и Юг США относились к радикалам с опасением[16], тогда как представители Среднего Запада в Конгрессе сформировали основу группы «Молодая Америка», с энтузиазмом приветствовавшей революционную волну[17].

Общественное мнение было сравнительно новым фактором международной жизни второй трети XIX в. В то время как либеральные публицисты предсказывали наступление времен, когда мнение общества будет определять внешнюю политику держав, сами политики и дипломаты не спешили сверять свои шаги с публицистами и другими лидерами общественного мнения. Однако эпохи революций заставляли отнестись к этому новому фактору политики со всем вниманием.

Разъясняя ситуацию в Европе после начала революции во Франции своему сыну, американский посланник в Берлине Эндрю Дж. Донельсон (родственник и бывший адъютант президента Эндрю Джексона) писал, что «не только [прусский] король, но и все здесь в Европе, за исключением императора Николая, — пленники общественного мнения»[18].

Любой прогноз политической ситуации в Европе требовал от американских политиков оценки позиции важнейшей державы в европейском балансе сил — Российской империи. Даже проявлявшая осторожность в этом прогнозе «Union» согласилась к 21 апреля, что «с развитием событий мы будем обречены увидеть великую борьбу между свободой и деспотизмом, ведущуюся революционизированной Европой, с одной стороны, и Российской империей, с другой»[19].

Что знали американцы той эпохи о России? Американские школьные учебники рассказывали о неограниченной власти русского императора Николая над своими подданными и об опасности, которую он представлял для своих западных соседей: «нет закона, который был бы выше его воли. Он не только деспот в своей стране, он внушает ужас всей Европе»[20]. Стандартный набор сведений включал не только поддержку, оказанную Екатериной Второй Соединенным Штатам в годы Войны за независимость, и информацию о роли, которую играли американские инженеры в сооружении петербургско-московской железной дороги, но и напоминание о подавлении русскими войсками польского восстания 1830 г.

Так совпало, что в разгар ажиотажа, вызванного известиями о событиях в Европе, из печати вышла книга бывшего секретаря американской миссии в России Джона Максвелла, послужившая для американской публики новым источником информации о Российской империи[21]. Книга содержала хотя и критическое, но в целом благожелательное описание России. Наиболее интересен для американцев в 1848 г. наверняка был раздел, посвященный внешней политике Николая. Максвелл писал:

«Европа заблуждается по поводу большого количества военных, полицейских и дипломатических армий самодержца. Они не предназначены для вторжения или окончательного покорения наций. Напротив, они задуманы как средство защиты России от нападения тех принципов либерализма, которые пытаются проникнуть через ее границы; они заняты сдерживанием у порога тех идей и инноваций, которые могли бы подвергнуть сомнению деспотизм Николая. Европе не надо бояться армий Императора России»[22].

«The American Whig Review» опубликовал детальную рецензию на книгу Максвелла, указав:

«…недавние события, известия о которых достигли нас после публикации книги м-ра Максвелла, подтверждают справедливость его взглядов. Останется ли Россия заинтересованным и бдительным зрителем великой драмы, разыгрывающейся в Европе, или ей предначертано отразить еще одно вторжение или быть им разрушенной, либо, в конце концов, она расширит свою холодную хватку еще на некоторые провинции, — вопросы, на которые может ответить только время»[23].

«The United States Democratic Review» также приветствовал книгу как начало своевременной дискуссии о политике России:

«Все страны находятся в смятении, народы и правительства каждой как-то проявили себя в соответствии с духом эпохи. Одна Россия остается незатронутой гражданским прогрессом; и в то время как другие страны рвутся от внутренних разногласий, ничего не слышно из России, кроме того, что ее неисчислимые колонны движутся из самых отдаленных углов и направляются к ее европейской границе, где формируют занавес, за которым все темно и страшно. Работа м-ра Максвелла очень полезная публикация в такой момент»[24].

Таким образом, в периодической печати Европы и Соединенных Штатов развернувшиеся события интерпретировались как борьба между свободой и деспотией, между либерализмом и самодержавием. В переписке же дипломатов этот аспект находился на втором плане. Речь шла прежде всего о господстве в Европе, о том, как может измениться расстановка сил в результате кризиса.

Система международных отношений, сформированная в 1815 г. в Вене, оказалась поколебленной, когда революции в Европе не только взломали устоявшиеся союзы, но и подвергли сомнению самые основы международного порядка — легитимизм и права суверенов, предложив взамен демократию и права наций.

Для Соединенных Штатов Америки эти перемены пришлись как нельзя кстати: они позволяли выступить на европейской сцене с притязаниями на новый статус. К этому времени США резко увеличили свою мощь и размеры и, одержав победу в войне с Мексикой, вышли к Тихому океану. Перегруппировка сил в Европе требовала от внешней политики великих держав поиска новых союзников. К тому же революционные лозунги европейских радикалов перекликались с собственными демократическими установлениями американцев. Все это давало американским государственным деятелям основание надеяться на завоевание более высокого статуса в новой системе международных отношений.

Происходящие волнения, по мнению того же Донельсона, «могут послужить поводом к войне, способной, если Россия не вмешается, развить нынешнее возбуждение в Европе до состояния ее полной неустойчивости». Если же «русская миллионная армия хлынет в центр Европы», то «понадобится гений, равный Наполеону», чтобы сдержать ее[25]. Донельсон в этой депеше повторял страхи, мучавшие европейских политиков. Они опасались повторения событий Французской революции конца XVIII в., которая привела к общеевропейской войне и закончилась интервенцией в Европу русской армии. Этот страх частично основывался на существовании Священного Союза, объединявшего Австрию, Пруссию и Россию в противодействии революциям.

Для американских политиков консервативного толка Российская империя отнюдь не была полигоном, на котором развертывалась борьба между либеральными и авторитарными принципами (как остальная Европа). Напротив, Россия (за исключением Польши), как и сами Соединенные Штаты, была внешней силой в европейских событиях[26].

Именно потому, что русский император не был стеснен общественным мнением своей страны, американские политики в первые недели европейских революций опасались прежде всего его реакции на события. Идейный лидер американского Юга Джон Кэлхун имел в виду Российскую империю, когда заявлял в конце марта 1848 г. с трибуны сената, что «долг европейских держав перед Францией, перед цивилизованным миром и перед ними самими состоит в том, чтобы сохранять строгое невмешательство»[27].

Государственный секретарь Джеймс Бьюкенен объяснял в депеше от 1 апреля 1848 г. посланнику в России Ральфу Ингерсоллу, что тому не может быть разрешено в ближайшее время покинуть Россию: «Когда Вы писали свое письмо (с просьбой об отзыве. – И.К.), революция во Франции еще не свершилась, и Вы, следовательно, не могли предполагать, как это событие увеличит важность России, и, следовательно, с каким интересом ее действия и ее политика будут рассматриваться другими странами»[28].

Ингерсолл, в свою очередь, хорошо понимал, что именно беспокоит руководство, и при первой же возможности поспешил заверить как государственного секретаря Бьюкенена, так и своего берлинского коллегу Донельсона, что Россия «не вмешается во внутренние дела соседей»[29].

Уточнения из Санкт-Петербурга последовали в середине апреля: Россия опасается, что развитие событий в австрийской и прусской частях Польши приведет к провозглашению их независимости, и держит на этот случай наготове мощную армию[30]. Только Польша, среди всех территорий Российской империи, оставалась в западном понимании частью Европы. И только там и была возможна революция. О том же Ингерсолл писал в частном письме президенту Полку: «Россия не вмешается в борьбу за народные правительства в других странах… Польша — единственное место, где появление народного движения вынудит Россию» к действию[31].

Свое видение международной ситуации в Европе посланник в Пруссии Донельсон развил в депеше государственному секретарю от 5 мая 1848 г.:

«Окружающие страны (the surrounding nations), Англия и Россия, две, наименее затронутые переменами, чувствуют, что их вмешательство принесет им еще большие опасности. Они обе заинтересованы в предотвращении распространения республиканских доктрин, но они соперники в борьбе за политические и коммерческие преимущества… Весьма вероятно, что Англия и Россия посчитают революционные свершения меньшим злом, чем война»[32].

Это был весьма важный прогноз. Американский посланник почувствовал приближающуюся гибель международного порядка, основанного на внутренней стабильности европейских режимов. Одна из двух несущих опор европейского порядка, созданного в Вене в 1815 г., начала разрушаться. Теперь в международной политике оставался единственный принцип – баланс сил, который приобрел еще большее значение.

10 апреля 1848 г. «The New York Herald» сообщала: «Император России уверенно провозгласил, что он воздержится от любого вмешательства в дела Франции до тех пор, пока Франция не предпримет агрессии против других стран». Любопытно, что в той же самой заметке газета цитировала «абсурдное сообщение», будто «император убит – по слухам, с помощью яда – и дворяне решили установить республику»[33].

Что же до наиболее консервативной вигской прессы, то ее позиция оказалась продиктованной теми же опасениями начала новой европейской войны, которые в значительной степени определяли политику русского правительства. Нью-Йоркский корреспондент демократической газеты «Union» не слишком преувеличивал, когда сокрушался: «Виги не могут сдержать свое недоверие и ненависть к народу. Их природный меридиан — Россия»[34]. Отношение вигов к России на всем протяжении 1840-х годов отличалось в лучшую сторону от подхода демократов. Оно было менее подвержено влиянию идеологических противопоставлений и в большей степени диктовалось реалистичными интересами торговли, требовавшей европейского мира. Демократы, в свою очередь, в частной переписке даже указывали на российского посланника А. Бодиско как на явного «покровителя» вигов («patronizing Whig Bodisco»)[35].

Выяснение русской позиции было настолько важно для американских сторонников европейских революционеров, что близкий союзник администрации «Union» перепечатала 7 мая из «Journal of St. Petersburg» полный текст официального изложения политики империи:

«Немедленно после провозглашения Французской республики нас обвинили в агрессивных намерениях, не потрудившись удостовериться, насколько отвечает нашим интересам пролитие нашей крови за цели, не связанные напрямую с интересами империи… Мы с хладнокровием будем смотреть на судороги и борьбу западного населения за неопределенное социальное счастье. Пусть оно свободно выбирает форму правления, наиболее соответствующую его представлениям. Россия будет молча наблюдать за всеми экспериментами. Она не испытает зависти к судьбам других стран, если какие-то хорошие результаты появятся из нынешнего состояния анархии и ниспровержения…

Если же, по мере развития событий, война окажется неизбежной… Россия тщательно обдумает, что является ее национальным интересом. Затем, не раньше, она будет решать, до какой степени ей можно вмешаться в проблемы, существующие между правительствами и народами… Россия твердо намерена не позволить нарушить существующий политический и территориальный баланс в ущерб ее интересам. Она будет ожидать событий, соблюдая строгий и бдительный нейтралитет. Она не будет нападать, если сама не подвергнется атаке. Русская политика будет состоять в скрупулезном уважении независимости и целостности ее соседей, до тех пор, пока эти соседи побеспокоятся уважать целостность и независимость Российской империи»[36].

Декларация, подписанная К.В. Нессельроде в июле 1848 г., была опубликована в «National Intelligencer» уже 25 августа и сопровождалась редакционным комментарием:

«…не пытаясь придать русскому императору и его кабинету чрезмерную степень умеренности и благоразумия, надо признать, что его очевидная политика в нынешнем возбужденном состоянии Европы является оборонительной, и мы не видим никаких причин сомневаться в том, что взгляды, развиваемые в этом документе, являются истинным указанием политики правительства [России]»[37].

Российский посланник в Вашингтоне Александр Бодиско был весьма внимателен к освещению русской политики в газетах Соединенных Штатов. В конце лета он докладывал в Санкт-Петербург, что «американская пресса хорошо приняла» циркуляр К.В. Нессельроде от 6/18 июля 1848 г., содержавший утверждения о неагрессивном, «оборонительном» характере русской политики в Европе[38].

Убедившись в том, что Россия и Великобритания не собираются активно вмешиваться в ход европейских событий, американская дипломатия потеряла интерес к России. Основные события разворачивались к западу от границ империи. Из России даже разрешили уехать посланнику Ингерсоллу, чей отъезд первоначально задержали в связи с началом французской революции и непроясненностью русской позиции[39]. Новый посланник Артур Бэгби прибыл в Санкт-Петербург только к концу лета.

Некоторые американцы в этой ситуации стали давать советы русскому императору, как использовать ситуацию в Европе к своей выгоде. Та же «New York Herald» опубликовала одно из таких писем под заголовком «Что русский император должен делать в нынешнем кризисе европейских дел». Совет состоял из тринадцати фантастических пунктов, среди которых были:

«Восстановить Польшу в ее национальных границах и правах… Дать европейской части России конституцию… Отправить 150 000 солдат через Инд… и объявить миру, что британскому владычеству в Индии пришел конец… Объявить Китаю, что вся его территория будет отныне уважаться… Пригласить Францию занять Египет и Сирию… Занять Константинополь… Оставить Швецию, Данию, всю Германию, Грецию и Испанию на волю мирных революций»[40].

Несмотря на всю фантастичность плана, он иллюстрирует важную черту американского подхода к России в середине XIX в.: империя не должна мешать демократическим движениям в Европе (включая те, что развиваются на ее собственной части Польши), однако она может стать освободительной силой на Востоке, от Турции до Индии и Китая. Забегая вперед, можно отметить, что это частично объясняет в целом дружественное отношение американского общества к России в годы Крымской войны 1854—1856 гг.

Новый интерес к России возник лишь следующей весной. К тому времени за океаном администрацию демократа Дж. Полка сменил кабинет вига генерала З. Тэйлора, не изменивший, впрочем, установок демократов по отношению к европейским событиям.

В то время как ставшая оппозиционной «Union» холодно рассчитывала вероятные «ходы России на Европейской шахматной доске»[41], слухи о возможном нападении России на Турцию вновь заставили «New York Herald» размышлять о положительном значении подобного поворота событий:

«Какую бы тревогу ни вызывал такой курс России у сторонников других европейских династий, мы не видим, почему покорение Турции этой державой может рассматриваться как пагубное бедствие для интересов свободы и цивилизации… Великое движение России на Восток — еще один шаг к освобождению этого региона земного шара от худших образцов рабства»[42].

Русское движение на Запад рассматривалось как угроза, тогда как ее экспансия на Восток — как благо для дела свободы. Американское общественное мнение ощущало амбивалентность России, частью европейской и частью восточной страной.

Однако уже в начале мая 1849 г. новый американский посланник в России Артур Бэгби сообщал, что Россия не нападет на Турцию в ближайшее время:

«Гораздо более естественно, что она следит с неослабным интересом и заинтересованностью за германскими государствами, и особенно за положением Австрии и Пруссии. Несомненно, ее сочувствие на стороне Австрии. Я также уверен, что она силой будет противостоять любой степени либерализации при реформировании германских государств. В самом деле, ее нынешнее спокойствие и будущая безопасность (я имею в виду правительство) зависят в огромной степени от способности предотвратить установление свободных принципов в этой части мира»[43].

Иначе говоря, сопротивление «либерализму» в Германии Бэгби рассматривал как оборонительный шаг России по защите ее собственных институтов. К тому же как раз в эти дни в Санкт-Петербурге был раскрыт «заговор»[44], сообщение о котором попало в ту же депешу (и даже в одно предложение) американского посланника, что и информация о решении России помочь Австрии подавить венгерское восстание[45].

Выступление русской армии спровоцировало всплеск антироссийских настроений в американском общественном мнении. «New York Herald» 8 июня 1849 г. описывала события на европейском континенте как борьбу либерализма и деспотизма:

«В этой могучей драме, с Францией во главе либерального лагеря и Россией, возглавляющей деспотов, какую позицию занять либеральным и просвещенным правительствам Англии и Соединенных Штатов?.. Та же [русская] конфедерация [монархов], которая покорит страны и народы Европы, немедленно повернется к Америке, чтобы наказать нас, подстрекателей, первыми показавших миру образец республиканизма»[46].

«Union» теперь даже утверждала, что само объявление Венгрии республикой было спровоцировано «объединенным выступлением монархов» и что «спор идет между Деспотизмом и Республиканизмом, и битва должна состояться сейчас. Это будет великая битва за свободу. На одной стороне будут монархи, аристократы и консерваторы всех стран — сторонники привилегий и титулов; а на другой — народ, борющийся за свободу, независимость и справедливость»[47].

Инструктируя А. Дадли Манна, специального американского посланника, направленного к восставшим венграм, государственный секретарь Дж. Клейтон ссылался на общественное мнение США, «разбуженное» якобы намерением России вмешаться в австро-венгерские дела[48]. Когда же венгерское восстание было подавлено с помощью русского оружия, это вызвало настоящую бурю в периодической печати США. Газеты обвиняли Российскую империю в том, что ее целью является не защита старого порядка, а выход к Средиземному морю и приобретение контроля над Турцией[49]. Таким образом, «идеологические» цели защиты старого порядка признавались американским общественным мнением более оправданными для России, чем стратегические, геополитические задачи выхода к морям.

Самые искушенные политики выстраивали на общественном возмущении сложные политические конструкции[50]. Защищая скрывающегося вождя восставших мадьяр Л. Кошута от требований российского императора о его выдаче, бывший (и будущий) государственный секретарь Уэбстер, надеявшийся на повышение международного статуса Соединенных Штатов в результате европейских революций, призывал сограждан: «Давайте осознаем наше место в мире, место великой республики, в самую интересную эпоху в истории»[51].

Среди откликов на эту речь отметим письмо бывшего посланника США в России Ч. Тодда, одобрившего выраженные сенатором идеи и высказавшего мнение, что российский император Николай І «почувствует их силу… поскольку как ни сильны склонность его династии к деспотической власти и невежество его народа, Самодержец, однако, чувствителен к общественному мнению Европы и особенно Соединенных Штатов»[52].

Тем не менее американские политики не считали возможным обострение отношений с Россией по этому вопросу. Когда в ходе сенатских дебатов в январе 1850 г. в текст резолюции, грозившей Австрии прекращением дипломатических отношений в качестве «наказания» за плохое обращение с венграми, предложили добавить Российскую империю, то сторонники резолюции не сомневались, что это сделано с целью «утопить» предложение[53].

Наконец, речь сенатора Роберта М.Т. Хантера 31 января 1850 г. расставила точки над і в соперничестве «идеологического» и политического подхода к европейским революциям:

«У нас такие же основания наказывать Россию, как и Австрию; поскольку обиды, нанесенные ею, такие же, если не хуже. Что говорить о Франции, если мы принимаем на себя общий надзор за поведением иностранных правительств? Разве в поведении французского правительства в Италии ничто не шокирует нашу республиканскую чувствительность? Разве оно не вмешалось против прав человека и народной свободы в нашем понимании этих терминов?.. Чтобы быть справедливыми, мы должны, следовательно, прекратить наши дипломатические отношения со всеми этими дворами – Австрией, Россией, Францией, Римом. Я не уверен, что список закончится на этом, если я продолжу свое рассуждение»[54].

Противостояние принципов не определяло тогдашнюю внешнюю политику США и, что интересно, не вполне определяло уже и внешнюю политику России. Кризис системы «европейского концерта» проявился, в частности, и в неготовности российской дипломатии отстаивать легитимизм в качестве основы европейского порядка. Решения, принимавшиеся в рамках Священного Союза, во всевозрастающей степени были продиктованы международными (как сказали бы сегодня, геополитическими) интересами России. Помощь Австрии в подавлении венгерского восстания была уже скорее частью российской борьбы за «национальные цели на Балканах» и неотложной помощью союзнику, чем действием в соответствии с мандатом Священного Союза. Ни в одном другом случае Россия не вмешалась в европейские революции середины XIX в.

Нельзя забывать и о том, что в исследуемый период Российскую империю и Соединенные Штаты объединяло наличие «особых институтов» – крепостного права и рабства. Так же, как российская элита опасалась распространения демократических идей на земли империи, рабовладельческая олигархия, стоявшая у власти в США, видела «опасную для себя связь» между выступлениями за свободу в Европе и борьбой против рабства в Америке. Особенно эти опасения обострились после декретов французского правительства об отмене рабства в колониях[55].

Такой взгляд на политику двух стран помогает объяснить сохранение добрых отношений между США и Российской империей в период европейского кризиса. Внимание современников и историков было слишком отвлечено триумфальным маршем демократии в Европе. Однако государственные деятели всех стран — от республиканских Соединенных Штатов до абсолютистской Российской монархии — продолжали определять внешнеполитические цели, основываясь на государственных интересах, понятых в терминах дипломатических альянсов, территориальных приобретений и международного статуса. В целом наше исследование подтверждает и развивает вывод американского историка Джона Гэддиса об «отделении дипломатии от идеологии», присущем политикам России и Соединенных Штатов и дополняющем общность их интересов в противостоянии Великобритании[56].

В то время как общественное мнение Европы и Америки воспринимало развернувшиеся революции как проявление противоборства принципов, дипломаты и государственные деятели с обеих сторон рассматривали кризис международной системы в терминах исключительно межгосударственных отношений. Отличие американской политики от российской состояло в том, что государственные деятели заокеанской республики умело использовали общественное мнение как у себя в стране, так и в Европе для достижения вполне «традиционных» международных целей. Причем притязания двух стран в тот период не противоречили друг другу, напротив, США и Россия имели общих соперников (прежде всего Великобританию).

Возвращаясь к отмеченному в начале статьи парадоксу, следует отметить, что ни российское, ни американское руководство не рассматривало принципы демократии как универсально применимые в тот исторический период. Америка и Россия были внешними силами по отношению к Европе, двумя вариантами развития, противоположными моделями государственного устройства, но не стали в 1848—1849 гг. главными игроками на «европейской шахматной доске».

Европейские революции отметили начало нового периода в мировой дипломатии. Старый принцип легитимизма как основа международного порядка уже умер, тогда как новый подход к международным отношениям, провозглашенный либеральными публицистами, не мог еще оказать реального влияния на дипломатию. Даже ведущая демократическая страна того времени — Соединенные Штаты Америки — не основывала свою внешнюю политику на требованиях общественного мнения. Только в следующем, ХХ в. мнение общества и идеологическое противостояние стали оказывать серьезное влияние на международные дела. В период же между двумя эпохами единственной признанной основой международных отношений оставался raison d’etat.

Всего через несколько лет после европейских революций, в годы Крымской войны, стало очевидно, что в мире складывается новая система международных отношений. Соединенные Штаты открыто выступили на стороне России в ее войне против Турции, поддержанной Британией и Францией. Стоит заметить, что именно во время этой войны США подписали с Россией конвенцию о правах нейтральных держав на море (22 июля 1854 г.). Эта конвенция стала моделью, по которой в последующие годы Соединенными Штатами были заключены соглашения с рядом государств мира (в частности, с Королевством Обеих Сицилий, Никарагуа, Перу, Гавайями)[57]. Соединенные Штаты Америки впервые сумели добиться значительного изменения международного права в соответствии с собственными взглядами и интересами. Однако это уже другая история.