Не только граница: значение Фредерика Джексона Тернера для исследования ранней республики^*

У. Дж. Шейд (США)

Этот очерк возник как ответ на вызов, брошенный одним молодым коллегой. Он задал вопрос, зачем следует читать книги Фредерика Джексона Тернера, а в особенности его труд «Соединенные Штаты, 1830–1850», который не был завершен при жизни и хотя позднее был опубликован (N.Y., 1935; 2-е изд., 1965), но остался незаконченным, неотредактированным (в привычном смысле) и несбалансированным. Не была написана глава о правлении Тэйлора, так что книга по сути и не подходит к своей логической кульминации — описанию компромисса 1850 г. По своему объему главы варьируются от менее двадцати до свыше ста страниц. Одна из них начинается с издательского примечания, объявляющего, что Тернер планировал разделить ее на две главы, и заканчивается обрывочным заключением. Заключительная глава на самом деле является резюме книги, которое Тернер написал для издателей, предлагая ее к публикации. Карты нарисованы от руки им самим. Другими словами, эта книга – какая-то кутерьма.

Однако «Соединенные Штаты, 1830–1850», как и ей предшествующий «Подъем Нового Запада», насыщены сведениями и трактовками, которые остаются на удивление свежими. Мне книги Тернера нравятся больше, чем его знаменитые очерки. Впрочем, мой взгляд довольно экстравагантен, ведь предметом споров остается только один очерк – «Значение границы в американской истории». Сегодня эти крупные исторические сочинения, оба переизданные в начале 1960-х годов в мягком переплете, в целом не читают даже те, кто специализируется по истории ранней республики.

Нельзя сказать, что на Тернера не обращали внимания. С его наследием имеют дело авторы многих работ по «новой» западной истории. Эрнст А. Брейзек по-новому выделяет его среди американских историков-прогрессистов, а Алан Боуг написал огромную работу о нем в жанре интеллектуальной биографии. По случаю юбилея знаменитой статьи Тернера о границе Общество историков ранней американской республики (SHEAR) провело симпозиум, доклады на котором составили целый номер издаваемого этим обществом журнала. Но все это больше говорит о текущем интересе к Тернеру, чем о его работе. Из примечаний и тона очерков, помещенных в журнале, становится видно, что у большинства критиков была, так сказать, собственная повестка дня. Никто не обратился к главной работе Тернера, в целом игнорируя и «Подъем Нового Запада, 1819–1829», и «Соединенные Штаты, 1830–1850» — то, что составляет его наиболее существенный вклад в историю ранней республики[1].

На проведенном Обществом симпозиуме не были затронуты темы, которые более всего интересовали Тернера, зато его критиковали за недостаточное внимание к другим сюжетам. Большинство авторов концентрировались на упущениях и ошибках Тернера в свете современных исследований в сферах их собственной специализации. Однако же на меня произвело впечатление, насколько хорошо «держится» Тернер в выбранных им областях, насколько современным он выглядит. Примерно о том же говорит Мартин Ридж, когда призывает нас читать книги Тернера «не только за их яркое обаяние, но также за их воображение и свежесть»[2].

Нигде так ни очевидны тернеровские свежесть и воображение, как в «Соединенных Штатах, 1830–1850», но чтобы оценить современную значимость этой работы, мы сначала должны посмотреть на то, как трактуют Тернера сегодняшние историки. Я хочу начать с дискуссии в блестящей книге Джина Уайза «Американские исторические толкования», написанной в лучших традициях американистики и являющейся предшественником современного критического анализа. Хотя эта книга вышла тридцать лет назад, она выражает два главных аспекта, присутствующих в большинстве современных анализов значения Тернера для нынешних историков[3].

Во-первых, как и большинство других авторов историографических работ и сторонников «новой» западной истории, настроенных в основном против Тернера (а эта группа историков преимущественно сегодня им занимается), Уайз характеризует исследователя главным образом по очеркам о границе, а не по его книгам. Как будто бы большинство комментаторов не читали ничего, кроме «Значения границы в американской истории» и, возможно, нескольких очерков в «Границе в американской истории». Уайз доказывает, что Тернер был эссеистом, которому была неудобна «книжная форма»[4].

Во-вторых, Уайз разделяет то ошибочное мнение, будто Тернер был вынужден прибегнуть к теории секций как к своего рода последнему средству. Уайз заметил, что Тернер говорил двумя голосами – «пророческим» и «аналитическим» — и предположил, что он использовал их в стратегических целях, обращаясь к различной публике. Он приводит несколько убедительных примеров того, что он назвал «тернеровским сильным чувством роли» (курсив автора. — А.И.). «Когда Тернер находится в своей пророческой роли, он никогда не может надолго отойти от старых форм. Но когда – по той или иной причине – Тернер способен взять на себя аналитическую роль, она дает ему рычаг, чтобы экспериментировать с новыми формами (по крайней мере, на время)»[5].

Основные доводы Уайза ведут его к акцентированию этапов или способов в эволюции тернеровской мысли (фактически в очерках о границе он видит двух Тернеров) и попытке доказать, что теория секций представляет собой третьего Тернера. К сожалению, Уайз обозначает эти этапы таким образом, чтобы представить, как разочарованный Тернер, оказавшийся не в состоянии примирить свои пророчества с «закрытием» границы, обращается в 1920-е годы к теории секций. Возможно, предполагает Уайз, Тернер был неспособен завершить «Книгу» (так сам автор называл «Соединенные Штаты, 1830–1850») из-за той неуверенности, с которой не мог справиться его «непреклонный ум». Но Джин Уайз был слишком умен и слишком честен, чтобы просто изложить то, что не могли объяснить его собственные доводы. И в нескольких длинных примечаниях он признает, что «не был уверен, что делать с тернеровскими идеями о секциях. «Это другой Тернер»[6]. Вот и все.

Тернер был первым из «новых историков», выразившим характерные идеи восстания против формализма за два десятилетия до публикации в 1912 г. Джеймсом Харви Робинсоном бунтарской книги очерков «Новая история»[7]. В 1891 г., еще до своего знаменитого очерка о границе, Тернер сказал группе школьных учителей, что «каждая эпоха пишет свое прошлое заново, помня о наиболее значимых для себя факторах»[8]. Тернер-преподаватель приводил свои курсы в соответствие с тем, что появлялось в утреннем выпуске «Нью-Йорк Таймс».

Чтобы не ввести здесь читателя в заблуждение, надо сказать, что Тернер преподавал новейшую историю в Гарварде. По существу на смену ему пришел Артур Шлезингер-старший. Вкладом Тернера в изданное в 1912 г. гарвардское «Руководство к изучению американской истории» стала «Часть VI: Современная история Соединенных Штатов, 1865–1910». Блестящий обзор этой же эпохи он подготовил для знаменитого 11-го издания «Британники». В свой последний год в Гарварде он передал курс по истории Запада Фредерику Мерку и переработал конспекты к курсу по современной Америке[9].

Некоторые из очерков в «Значении секций в американской истории», такие, как его актовая речь в Университете Кларка в 1924 г., а также «Запад, 1876–1926», относились прямо к «позавчерашнему» времени. В них подчеркивались его идеи о важности секций как спасительной силы. В своем ключевом очерке «Секции и нация» (1925) Тернер провозгласил своего рода культурный федерализм, который через разнообразие укрепил бы национальное единство, а также появление в Америке особой формы национализма, позволяющего избежать уничтожения индивидуализма, связанного с европейским вниманием к мощи государства[10].

Второй аспект презентизма «новой истории» включал в себя то, каким образом историки могли бы использовать свое понимание текущих событий, чтобы прояснить прошлое, оживить его. Уайз просто глубоко не прав, когда пишет о повороте Тернера к теории секций. Тернер выдвигал свои идеи о секциях на протяжении почти всего времени, когда он писал статьи, которые вошли в «Границу в американской истории». Он организовал исторический факультет в Университете Штата Висконсин на основе расписания, сконцентрированного на секциях, и пригласил Ульриха Боннела Филлипса преподавать историю Юга и Карла Рассела Фиша читать курс по Новой Англии[11].

Блестящий очерк Тернера «Уходят ли секции», опубликованный в 1908 г. через два года после «Подъема Нового Запада», показал, что он не вовлек себя в косное повторение «тезиса о границе». Книга «Соединенные Штаты, 1830–1850» — это не позиция для отступления усталого профессора, а применение рано сформулированных Тернером воззрений. В ней он расширил и усилил относящуюся ко всему американскому общественно-политическому развитию теорию границы/секций, которая была предложена в «Подъеме Нового Запада», обрисована в его очерках и впоследствии собрана в «Значении секций в американской истории»[12].

Несмотря на то, что М. Керти в своей статье 1931 г. подчеркнул важность тернеровских работ о секциях, эти идеи Тернера не были подвергнуты тому критическому вниманию, которое выпало на долю его «тезиса о границе». В конце 1940-х годов несколько поздних «тернерианцев», включая Керти, созвали конференцию по регионализму, которая была сосредоточена на вдумчивом обсуждении тернеровских взглядов[13]. Недавно Майкл Стейнер предложил новое свежее и убедительное прочтение Тернера, где доказывается, что для понимания этого историка в нем следует видеть не просто пропагандиста «тезиса о границе», а сторонника теории границы/секций, подчеркивающего и изменение, и преемственность в американском развитии[14]. Суть здесь состоит в том, что «Книга» должна была стать частным историческим исследованием, иллюстрирующим общую теорию, которая, верил Тернер, не только проясняла прошлое, но и была напрямую применима к пониманию современной Америки.

Это наглядно объясняет структуру книги, которая по существу повторяет простую композицию «Подъема Нового Запада». Текст и алфавитный указатель занимают более 600 страниц, затем следуют 11 карт на ненумерованных страницах (дополняя 22 карты в тексте). Две краткие главы представляют теоретический план Тернера. В конце есть заключительная глава «Обзор периода». Между ними – две весьма разные части. Шесть глав, занимающие две трети книги, сосредоточены на секциях: «Новая Англия», «Среднеатлантические штаты», «Южноатлантические штаты», «Южные центральные штаты», «Северные центральные штаты» и, наконец, «Техас и Дальний Запад». В них историк подводит итог историографии и собственных исследований основных черт каждой секции — это Тернер называл «цивилизацией», хотя сегодня мы могли бы использовать термин «политические культуры». Затем следуют четыре главы по администрациям от Джексона до Полка, в которых ключевые президентские выборы и господствующая политика каждой администрации анализируются с точки зрения поведения каждой из описанных секций.

Скупой стиль названий глав — как и самой книги — отражает общий тон работы, который я бы приписал неотступной мысли Тернера о беспристрастности. Как и большинство коллег, он беспокоился, что когда дело подходило к преподаванию и написанию истории, его политические взгляды могли повлиять на научную перспективу. В соответствии с канонами научной истории XIX в. объективность для Тернера подразумевала внимание к нескольким главным концепциям и скрупулезную компиляцию известных источников[15].

В бездне Великой депрессии Тернер, чье внимание скорее было обращено к секциям, чем к классам и развитию капитализма, был в Нью-Йорке освистан. Луис Хэкер в своей знаменитой рецензии на «Значение секций» в журнале «Nation» объявил, что эта книга не просто ошибочна со всех сторон, но и опасна, поскольку изобилует «удивительными ошибками», «наивными идеями» и «глубоким невежеством». Он сделал вывод, что «это исключительное собрание знаний вполне бесполезно».

Двумя годами позднее, обозревая «Соединенные Штаты, 1830–1850», Хэкер повторил свои обвинения, касавшиеся акцента Тернера на американской исключительности и его «психологической и политической (иными словами, полностью нематериалистической) интерпретации американского прошлого». Вновь рецензента раздражали «обширные хранилища любопытных и по большей части незначительных фактов» и целые страницы, посвященные «личности и причудам почти каждого поднявшегося наверх малоизвестного политика». Хэкер настаивал, что, используя гипотезу и метод Тернера, будет невозможно объяснить «неизбежность» Гражданской войны[16].

В начале 1960-х годов в разгар движения за гражданские права Стаутон Линд обвинял Тернера (и Чарльза Бирда) в обмане поколений студентов в вопросе о рабстве. «Тернер, считаю я», — писал Линд, «хотел переключить внимание с рабства на границу и тем самым стремился забыть, что наряду с северо-западной была и юго-западная граница»[17]. Линд принял идею, которую отстаивал коллега Тернера Эдвард Чаннинг, о том, что выборы Джексона ознаменовали собой триумф «крепкого» Юга. Но он пошел дальше, обвиняя Тернера в антиаболиционизме, враждебности к коренным американцам и защите доктрины «предопределения судьбы», которую Линд приравнял к современному американскому империализму: «Эта слепота не исчерпывает всех воззрений Фредерика Джексона Тернера. Но она ограничила уровень его как историка. Она подтверждала симпатии Тернера к белым соотечественникам и отрезала его от новых взглядов на американскую историю, предложенную опытом «и беглого раба, и мексиканского условно освобожденного пленника, и индейца, пришедшего жаловаться на несправедливости к его расе»»[18].

Пять лет спустя Ричард Хофстедтер суммировал все сказанное в адрес тернеровских книг в своем влиятельном исследовании «Историки-прогрессисты». Оно отражает общее мнение большинства критиков: «Как автор обобщающих исторических сочинений, Тернер прежде всего заинтересован в том, чтобы его книги пролили свет на значение очерков [о границе]»[19]. Хофстедтер сосредоточивается на «Подъеме Нового Запада», доказывая, что в этом труде автору не удалось развить «такие ведущие концепции тернеровских очерков, как демократия и индивидуализм», или же уделить какое-либо внимание «истории простых людей и их образа жизни». Даже в превосходных портретах политиков Тернеру не удалось обозначить по-настоящему глубокие различия. «У автора также», — пишет Хофстедтер, «довольно плохое чутье в отношении [национальных] институтов — особенно плохое, если говорить о политической партии — таком основном американском институте, который в 1819—1829 годах проходил стадию коренных изменений, отмеченную возникновением новой партийной системы»[20].

Хофстедтер винит в недостатках книги ее организацию вокруг секционного принципа. С одной стороны, этот принцип вел к недооценке штатов, которые «были политическими центрами со своими правами», таким образом игнорируя «выраженный в действиях законодательных собраний характер американской политики на жизненно важном местном уровне». Но наибольшая опасность преувеличенного внимания Тернера к секциям состояла в том, что он по этой причине упустил из виду: «Возможно, из-за него он преуменьшил конфликт классов или групп внутри секций. Из-за него он описывает людей, исходя скорее из того, где те географически находились, и недостаточно обращается к тому, что они из себя представляли по профессии и по общественному положению»[21].

Затем, подведя итог разбору «Подъема Нового Запада», он вкратце останавливается на «неоконченной и плохо написанной» книге «Соединенные Штаты, 1830—1850». Называя ее «храбрым синтезом исследований своего времени», Хофстедтер признает, что этот синтез «впечатляюще хорошо фундирован. Профессиональный историк и через тридцать лет может найти в нем интересные находки. Но широкий читатель сочтет ее мертвой книгой». По ходу объяснения Хофстедтер также необоснованно и неаккуратно добавил: «При всем том, что Тернер старался сделать для «научной» стороны истории, он верил, что история есть искусство; искусство его эпохальных очерков не отразилось в обобщающих трудах»[22].

Удивительно, но даже Р. Биллингтон в своей хвалебной биографии едва упоминает о «Соединенных Штатах, 1830—1850». На самом деле он превозносит те аспекты работы мастера, которые расходятся с его собственным увлечением тезисом о границе. Он спрятал свое краткое рассмотрение «Подъема Нового Запада» в главу «Зародыш теории секций». Речь скорее идет о ходе написания и публикации – про Генри Холта там больше, чем про Генри Клея. К тому времени, когда Биллингтон подходит к «Книге», он уже кажется эмоционально истощенным от рассказа о ее мучительном и незаконченном создании. Он вынужден разделить общую исследовательскую оценку издания как «разочаровывающего». Позволяя этой книге кануть в безвестность, Биллингтон обращается к ней всего несколько раз, будто она не достойна анализа, который столь щедро сопровождает не только очерки, составляющие «Границу в американской истории», но также многие почти неизвестные работы по разным проблемам Запада[23].

После такой решительной и широкомасштабной атаки критиков кажется, что в «Соединенных Штатах, 1830–1850» осталось мало того, что могло бы сегодня звучать современно, и совсем ничего такого, что привело бы к новой попытке воскресить интерес к данной работе. Так мое желание вдохновить вас прочесть ее становится действительно тщетной задачей – пробуждением призрака «мертвой книги», которая олицетворяла все предрассудки былой эпохи, которые историки стремились преодолеть. Может быть, нам следует еще заметить, что Тернер на протяжении всей своей жизни был другом крупнейшего расистского исследователя рабства Ульриха Филлипса, и, признав свое поражение, остановить часы.

* * *

На защитников «Книги» возложена задача разработать альтернативную стратегию. Сперва надо поискать в этой книге подсказки на вопрос, почему она кажется сегодня намного более актуальной, чем современные ей работы. В сущности это поистине работа историка, буквально набитая сведениями и проницательными выводами. Возможно, стоило озаглавить этот очерк «Историк как ремесленник». Рассказ Хофстедтера о неприятностях Тернера с комитетами по образованию, назначениями на административные должности, о нехватке денег, заставлявшей его преподавать в летних школах, о страхе, что его «великий труд» не оправдает возложенных надежд, должен сделать Тернера близким всем академическим историкам. Даже критики были поражены эрудицией Тернера и огромным количеством сведений, собранным на страницах книги. Он исключительно хорошо занимался теми земными вещами, которые уважают все историки. Вот, что писал в своей рецензии Генри Стил Коммаджер: «Любое предложение равно абзацу, каждую главу можно расширить в книгу, а сноски составляют внушительную библиографию. Здесь есть не только очевидные, но забытые факты по географии, населению, сельскому хозяйству, ремеслу, торговле, религии, образованию, журналистике, литературе и общественному строю, но и множество неизвестных проясняющих подробностей»[24].

Другая положительная вещь, которую я хочу подчеркнуть, состоит в кристальной ясности предложений, абзацев и даже крупных фрагментов текста. Факты разумно перечисляются, интерпретации взвешены и соответствуют представленным эмпирическим свидетельствам. Это результат тернеровского стиля доказательства и анализа, где он разбивает свои широкие интерпретации на более скромные обобщения. Они становятся вводными предложениями, которые затем развиваются в абзацах, основанных на эмпирическом материале, — это обычно принимает вид либо тщательно собранных количественных сведений, либо, что чаще, представляет собой итоги обработки этих сведений в монографиях и статьях. Именно такой стиль доказательства, где охотнее используется эмпирический материал, чем подборка ярких цитат современников, позволил в 1969 г. Говарду Ламару связать Тернера с историками-квантификаторами, чтобы объявить затем о «новой политической истории»[25].

Тернер пишет главы, которые впечатляют своей ученостью и проницательностью. Относительная системность его подхода состоит в том, что он рассматривает один и тот же набор факторов, определяющих «цивилизацию» каждой секции. Как восхищенно писал Фрэнк Аузли, «он анализирует физические характеристики региона, его почву, климат, реки; происхождение и распределение населения; образовательные и религиозные тенденции, культурные характеристики и общественные отношения, газеты и литературу»[26].

В вводные главы Тернер привносит понимание фракционной политики штатов, превосходящее уровень историографии, которую он щедро цитирует. Ясно, что он знал все, что было известно в то время, о влиянии правительств штатов и местных администраций в экономических делах, о рабочих партиях на Востоке (которые, как он признавал, играли важную роль в джексоновском движении); он был чрезвычайно хорошо осведомлен в истории народного образования. За все эти сюжеты его критиковали, хотя именно его ученики создали новаторские работы по каждой из этих тем[27].

Но достижения Тернера стоят еще выше. Перечитывая книгу, сталкиваешься с фрагментами на различные сюжеты, такие, как паника 1837 г. или положение свободных негров, и сегодня остающимися на удивление убедительными. Его обширные сноски отражают прекрасное знание монографических работ современников, которых он всегда был готов превозносить. Но Тернер не просто приводил их выводы в качестве авторитетных, а суммировал и представлял читателю данные их работ. Почти всегда он включал материалы источников, извлеченные из его собственных исследований.

Глава по Новой Англии – региону, который Тернер считал terra incognita, хотя и сам жил там, публиковалась отдельно и в целом получила восторженный прием. Один рецензент полагал, что Джеймс Траслоу Адамс превосходил Тернера в этой области, зато другой думал, что этот обзор был лучшим среди глав о секциях после очерка о Северных центральных штатах[28]. На мой взгляд, глава о Новой Англии наименее интересна, хотя я не знаю текста лучше, чтобы давать своим студентам. Эта глава содержит большое количество увлекательного материала и совершенно необходима для дальнейшей тернеровской трактовки экспансии «большой» Новой Англии в процессе формирования секций[29].

Уже в 1890-е годы Тернер считал среднеатлантические штаты наиболее сложным регионом, почти не поддающимся анализу. Тем не менее он настаивал на его важности и очевидном главенстве в политике той эпохи, пусть и уделив Нью-Йорку, Пенсильвании и Нью-Джерси только 51 страницу. Видно, что текст о регионе давался Тернеру сложнее всего. Возможно, историк не был уверен, что согласно любым из его определений, этот регион вообще был секцией. В отличие от Новой Англии или южноатлантических штатов, особенную среднеатлантическую цивилизацию, которую можно было бы нести на запад, было почти невозможно определить. В весомых деталях Тернер подчеркивал демографическое, социально-экономическое и политическое разнообразие этого региона. В главе он также дает проницательное и благожелательное описание появления на политической сцене Мартина Ван-Бюрена наряду с очень взвешенным очерком о Николасе Биддле. Из того, что мы знаем о личностях Тернера и Ван-Бюрена, видно, что они очень близки друг другу, так что Тернер понимал ньюйоркца лучше, чем большинство исследователей того времени. Но что общего мог Тернер иметь с Биддлом — человеком, воплощавшим все, что он не любил в восточном истеблишменте? Однако Тернер намного более справедлив к нему и лучше понимает сделанное им, чем многие последующие историки[30].

Наиболее интересный факт о заслуженно известной главе по северным центральным штатам заключается в том, что она не была на самом деле завершена – конечно, не закончена вся книга, но вот эта глава еще менее завершена, чем можно было бы ожидать, зная любовь Тернера к предмету. Фактически он предполагал написать на эту тему целых две главы: “Потому что эта секция претерпела в тридцатых-сороковых годах быструю трансформацию, будучи районом складывавшегося нового общества, которое глубоко во всех отношениях повлияет на всю нацию и даже на Европу, и потому что она оказывала важное влияние на секционные конфликты и на изменения в Конгрессе”[31].

Эта глава, даже незавершенная и неотредактированная, представляет собой яркое зрелище. Видно, что человек любит свою работу. В ней Тернер наиболее полно развивает свои идеи об эволюции секции, подчеркивая разнообразие народов, которые заселили регион: «Здесь не только смешение северного и южного потоков внутренней миграции, но также и внушительный поток иммигрантов, приехавших в северные центральные штаты из Европы»[32].

Тернер хорошо знал, что от Юга он очень далек; некоторые критики считали, что он по-настоящему не понимал Юг, однако же наиболее откровенный южанин среди первых рецензентов, Фрэнк Аузли, книгу оценил чуть ли не лучше всех. Интересно, что Юг как секция является сегодня предметом курсов во многих университетах. В этом, наряду с курсами по Западу, заключается наследие тернеровских взглядов на учебную программу по американской истории. Читая две главы о южноатлантических и южных центральных штатах — 110 страниц, восхищаешься количеством представленного материала[33]. Большинство критиков думают, что любимым персонажем Тернера был Эндрю Джексон, однако его глубоко интересовал и Джон Кэлхун — тот самый тип секционного политика, который лучше всего подходил под тернеровскую теорию. Тернер думал и о написании биографии каролинца. В своей книге он искусно изображает Кэлхуна, сперва как видного представителя южноатлантической секции, а затем как лидера формировавшегося Юга.

Тернера ругали за его отношение к рабству, так что в этих главах ему пришлось всерьез взяться за проблему «особенного института». Конечно, его рассмотрение темы отличается от сегодняшнего консенсуса трактовок. Ничего не говорится о переменах в обществе рабов, не видно даже проблеска осведомленности о самом его существовании. Вслед за Филлипсом он описывает «особенный институт» со стороны поместья. Но он интересно пишет как об экономическом функционировании рабства, так и о секционных последствиях его влияния на рабовладельческую элиту. Отражая лучшие исследования того времени — работы своего друга Филлипса — он представлял и собственные исследования и анализ. Рассмотрение им рабства в Южной Каролине содержит мысли, характерные для последних работ об этом штате[34]. Вновь мы встречаем ярко обрисованные портреты политических лидеров, однако главным на этих страницах является отличное исследование Юга, не отрицающее рабство. Тернер подчеркивает его как фактор в развитии «культур» (как он это называет) формировавшегося белого Юга. Становление Юга, вынашивание Конфедеративных Штатов Америки проходило в различных частях региона с разной скоростью[35]. Критики настаивали, что Тернер отказывался видеть неизбежность Гражданской войны, хотя на самом деле он доказывал, что война могла случиться только в том случае, если две южные секции и их политические лидеры имели причины (в первую очередь, экономические) объединить свои интересы и действовать в их защиту.

Последней секцией, которую рассматривал Тернер, были «Техас и Дальний Запад». Он представлял, что это огромное пространство не было «секцией» в том же смысле, как Новая Англия или южноатлантические штаты. Задолго до того Тернер предложил Уолтеру Пейджу, редактору «Atlantic», намеревавшемуся подготовить серию очерков о секциях Америки, кандидатуры авторов для статей «Юго-Запад» и «Побережье Тихого Океана»[36]. Везде в своих очерках Тернер включал Техас в состав Юга, так что «западная граница» в «Соединенных Штатах, 1830—1850» по сути представляет собой районы вновь приобретенных земель, которые впоследствии станут по крайней мере двумя, а возможно, и тремя новыми секциями.

Эта глава в основном посвящена Техасу и Мексиканской войне. Здесь автору все хорошо удается. Тернер был расистом, националистом и экспансионистским сторонником предопределения судьбы, однако представленный им анализ аннексии Техаса не далек от трактовки некоторых новых исследований, согласно которой США “избежали тяжелой войны — получили войну легкую”[37]. Так же как Тернер следовал Филлипсу по проблеме рабства, он идет за крупным ученым того времени Джастином Смитом в описании аннексии Техаса и Мексиканской войны. Все же Тернер остается самим собой и полагается на документы, везде приходя к собственной интерпретации[38].

К тому времени, когда повествование Тернера подходит к Калифорнии, минуя мормонский Дезерет (ему посвящено одно из лучших мест книги)^*, он уже знает, что сталкивает в этой главе совершенно разные регионы. Но сам текст интересен и исторически глубок. Фактически эта глава является единственной частью книги, посвященной Западу в его понимании «новыми» западными историками, такими, как Ричард Уайт и Патрисия Нельсон Лимерик. Тернер ясно понимал, что это огромное пространство лишено в его книге того понятийного аппарата, с которого он начал 300 страниц назад в главе о Новой Англии, и постоянно жаловался, что «Запад» слишком сложен для обобщения. По его наблюдениям и письмам, связанных с калифорнийским опытом, видно, как этот скромный представитель Среднего Запада был шокирован неограниченной вульгарностью своих новых соседей.

Вторая, часто критикуемая и безусловно недооцененная часть книги посвящена анализу выборов и политики, исходящему из предшествовавшего описания секций и их интересов. Тернер рассматривает основные вопросы, которые вставали в те годы перед Конгрессом. Его неизменно информативное и взвешенное изложение впечатляет. Вновь стремление Тернера к беспристрастности делает стиль скучнее, но зато оно же расширяет анализ описанием того, сколько времени Конгресс уделил каждой обсуждавшейся проблеме. Хотя Тернер, кажется, и не планировал этого, но его стратегия отражает то, как «народ» – белые мужчины во власти и вне ее – воспринимали политические темы своего времени.

Вследствие этого Тернер идет дальше обсуждения основных экономических вопросов той эпохи, которые вошли во все учебники, – внутренних улучшений, банков и тарифа. Конечно, он уделяет внимание каждому из этих вопросов, подчеркивая важность войны с Банком как «разрыва официальных связей между национальным правительством и капиталистом» и давая прекрасный анализ нуллификации. Но он также предоставляет место для детального рассмотрения обычно недооценивавшихся сюжетов: индейской политики, земельной политики и рабства (выраженного в конфликте по запрету прений – gag rule controversy). С 1920-х до 1970-х годов эти темы буквально исчезли из общих работ[39].

Сегодня для того, кто незнаком с монографиями по этим сюжетам, но хочет читать по ним курс, Тернер остается лучшим источником. Он приводит результаты всех важных голосований, анализируемых и в таблицах по секциям, и с помощью карт, где нанесена реакция членов Конгресса от всех избирательных участков. По каждому из вопросов Тернер дает вдумчивую трактовку, например, возводя происхождение конфликта о запрете прений к Кэлхуну и нуждам Южной Каролины.

* * *

Если бы Тернер прожил дольше, и давление со стороны его друга Макса Фэррэнда вместе с терпением секретарши Меррил Крисси привели бы к завершению рукописи, организация «Книги» не изменилась бы. Тернер возился, так сказать, с механикой книги и вносил в нее все новое, что читал, изменяя массу фактического материала, но структура была в его «проекте» принципиальной. Важно заметить, что здесь он стремился быть обществоведом или по крайней мере скрупулезным междисциплинарным научным историком. Тернер никогда не думал о разнице между «ученым» и «художником». Он даже сказал, что ему будет все равно, если люди назовут его «социологом»[40].

В переписке 1928 г. М. Керти описывал тернеровское «отношение» к причинности как свойственное «ученому, который остается доволен непосредственными объяснениями, а не спекулятивному философу». Тернер, рассуждая о меняющихся в среде ученых идеях о закономерностях, согласился с такой характеристикой: «Да, “непосредственные объяснения” скорее, чем “спекулятивная философия” выражают мое “отношение»»[41]. Тернер соответствует современному подходу в общественных науках, когда он занят объяснением и ищет эмпирической проверки альтернативных правдоподобных гипотез. Он сосредоточен на процессах и на том, как происходят явления. В терминологии общественных наук его времени центральным понятием были «общественные силы». Если мы примем позитивистский взгляд середины ХХ в. на то, что делал Тернер, мы сможем описать это как примитивную форму анализа переменных, который ищет корреляцию различных извлеченных из переписей политических, экономических, социальных и культурных факторов[42].

Его современники понимали, что Тернер заслужил место в сборнике Говарда Одэма «Американские мастера общественных наук» (1928 г.). Очерк Карла Беккера в этой книге рисует Тернера как мастера скорее «аналитической истории», нежели традиционного повествования[43]. Превосходный очерк М. Керти появился в книге 1931 г., озаглавленной «Методы в общественной науке: сборник задач» («Methods in Social Science: A Case Book») и вышедшей под редакцией молодого социолога и статистика Стюарта Райса. Вопрос состоит в том, как верно поставить Тернера в контекст развития общественных наук? Раз «Соединенные Штаты, 1830—1850» вышли в 1935 г., когда Тернера уже три года не было в живых, о ней следует судить в категориях теоретических и методологических стандартов десяти- или двадцатилетней давности, когда «Книга» была задумана и в 1918 г. были прочитаны Лоуэлловские лекции. Тернер вышел в отставку в 1924 г. – году, когда был организован Совет по исследованиям в общественных науках (Social Science Research Council). Именно тогда за десятилетие колоссальной творческой активности общественные науки стали такими, какими мы их знаем[44].

В сборнике Райса есть очерки об измерении и использовании статистики — в них содержатся анализирующие распределения количественной информации математические формулы, знание которых сильно упростило и уточнило бы задачу Тернера. В том разделе, где появился очерк М. Керти, есть главы, связанные с важной методологической проблемой прояснения концепций.

Тут есть два аспекта. Во-первых, ко времени смерти Тернера еще не было разделения между гуманитариями и обществоведами, которое возникнет, чтобы потом преследовать Хофстедтера и его поколение. Книги Одэма и Райса наряду с другими крупными работами 1920-х годов, такими, как «Введение в социологическую науку» («An Introduction to the Science of Sociology») Роберта Парка и Ирнеста Берджесса, насыщены исследованиями историков и комментариями о них — лицом к лицу с крупнейшими именами возникавших дисциплин политической науки и социологии.

С самого начала Тернер разделял с другими «новыми» историками вроде Джеймса Харви Робинсона интерес как к истории простого народа — в конце концов, Тернер придумал в 1923 г. фразу «история снизу вверх» — так и к применению методологических инструментов их «союзников» из общественных наук[45]. Любимым источником вдохновения Тернера были географы, но будет несправедливым сказать, что Тернер не цитировал политологов, философов, социологов и экономистов — даже, если он искал в них скорее не теорию, а факты, которые он всегда сочетал со своими собственными данными[46].

Во-вторых, тернеровская модель границы/секций развития Америки была потенциальной, хотя и не неформализованной теорией «среднего уровня». В своей работе Тернер постоянно проверял микроуровневые гипотезы или интерпретации событий — как, например, в своем анализе выборов 1828 г., который впоследствии приняли многие историки. Возможно, Тернер кажется актуальнее своих современников из-за того, как он использовал идею «многочисленных рабочих гипотез», т.е. проверки гипотез через изменение вверх и вниз уровня анализа[47].

Несмотря на все беспокойство Хофстедтера по поводу организации книги, она рациональна если не с драматической, то с аналитической точки зрения. После описания характеристик секций, созданных взаимодействием различных «общественных сил», Тернер анализировал основную политическую линию администраций от Джексона до Полка, исследуя ключевые голосования в Конгрессе в связи с секционными интересами. Хотя Тернер и не всегда явно говорил о своих задачах, в целом он проверял относительное значение секции и партии, признавая, что в некоторых вопросах партия была важнее секции, но в основном секция лучше объясняла индивидуальное и групповое поведение.

Конечно, его методология могла бы быть систематичнее и тоньше, а альтернативные приемы, может быть, привели бы к другим трактовкам, но дело не в этом[48]. В то время, когда работа была написана, она была скачком вперед и в политическом анализе, и в систематическом применении теории среднего уровня к объяснению законодательного поведения. Его книги до сих пор содержат лучший анализ политики Конгресса в эти годы, чем любые другие тексты, пригодные для семинарских занятий (когда в 1960-х я использовал «Подъем Нового Запада», то узнал, что студентам эта книга очень нравится).

В Тернере чрезвычайно интригует то, что он, как почти никто среди тех, кто писал в его время или позднее, никогда не проверял на прочность концепцию джексоновской демократии и не использовал ее в качестве главного средства организации материала. Фактически для историков джексоновской эпохи книга «Соединенные Штаты, 1830—1850» — это какая-то аномалия[49]. Тернер, конечно, обращался к джексоновской демократии, но он отделял ее от джексоновского политического движения и даже иногда от самого человека. Для Тернера Джексон олицетворял собой секционные характеристики, которые двигали вперед более широкий процесс демократизации. Однако Тернер не сосредоточивался только на партии Джексона и не отводил ей господствующее место в истории демократии[50].

Примерно в том же духе, но невероятно более ироничным образом, если учесть акцент книги на теорию секций, «Соединенные Штаты, 1830—1850» по сути не являются участником диалога по проблеме причин Гражданской войны. Говард Бил в своем классическом историографическом очерке приписывает Тернеру популяризацию термина «секция», но не обсуждает его работу. В мастерской книге Томаса Прессли «Американцы толкуют свою Гражданскую войну» Тернеру отведена видная роль, он превозносится за метод «многочисленных гипотез» и за разработанное понятие «причины»: «В трудах Тернера не было попытки оценить личную или секционную вину за развязывание войны. Тернер был ученым-историком, мыслившим в категориях влияния географии, климата, экономики и ряда других сил; его труды указывают на вывод, что причины войны – сложная историческая проблема, включающая многие разнообразные факторы. В рамках его мысли не было места для такого спора о “вине за развязывание войны”, который занимал так много внимания писателей 1860-х»[51]. Дело же, однако, состоит в том, что Прессли даже не упомянул о «Книге».

Вслед за Хэкером Линд трактует весь сюжет так, как будто бы Тернер действительно отрицал и саму Гражданскую войну, и ее главную причину, рабство. Я бы предположил, что Тернер в своей погоне за беспристрастностью и увлеченности замыслом мог выйти за рамки «синтеза Гражданской войны» и уйти от мысли, что случившееся в 1830-е и 1840-е годы должно быть истолковано как прелюдия к Гражданской войне[52]. Конечно, Тернер знал, что война разразилась, и призрак ее бродит по «Соединенным Штатам, 1830–1850», однако к его чести как обществоведа этот призрак ни структурирует работу, ни движет повествование в телеологическом ключе.

Согласно издателям, последняя глава, написанная как часть введения, была передвинута, потому что «автор стал убежден, что она больше подходит для заключения». Хронологический обзор скорее ретроспективен, так что, начав с уничтожения рабства и реакции хлопкового Юга, Тернер быстро переходит к другим материям, заключая:

«Выдающийся факт состоит в том, что в эти годы росли сила и уверенность простого человека, и эти особенные американские условия и американский идеал завоевали мощь и признание. На широких новых просторах складывалась оптимистическая и творческая нация, которая, действуя масштабно, поступала с демократией и со складывавшимися обстоятельствами оригинальным, практичным и решительным образом. Ни даже на Юге, где плантатор-рабовладелец ставил под сомнение доктрины Декларации независимости и с ужасом смотрел на демократические тенденции, ни в промышленных центрах, где возникали классовые схватки между капиталом и трудом, эти силы нельзя было игнорировать или победить»[53].

Тернер явно верил, что его догадку относительно важности секций надо было понимать как нечто большее, чем раскол между Севером и Югом, который на деле представлял в 1861 г. коалиции секций, возникшие до 1850 г. Но сейчас моей целью являются «Книга» и описание в ней уникальных черт последней половины того, что мы сегодня определяем как «эру ранней республики». Период, о котором идет речь в «Подъеме Нового Запада» и «Соединенных Штатах, 1830–1850» важен сам по себе, так как он, как постоянно доказывал Тернер, воплощает природу американского своеобразия.

* * *

У нас в распоряжении тернеровские масштабные исторические сочинения — две книги, подробно излагающие основные политические события с 1819 по 1848 г., причем обе работы насыщены социальной историей эпохи, которую он связывал с этими событиями и использовал для их объяснения. Тернер обращает нас к многообразию и гибкости того периода. Выделенные им конфликты между личностью и общиной, изменением и преемственностью, границей и секцией освещают и нашу проблему, и наш предмет. Замысел Тернера состоял в объяснении, как «общественные силы» создают разные «цивилизации», вместе включенные каким-то образом в уникальный американский демократический строй. Он исходил из последствий и сосредоточился на причине.

Возможно, Тернер так и не закончил свою книгу, так как он оказался между двумя понятиями о научной истории — представлением XIX в., в котором он был воспитан, и возникавшим в последние годы его жизни представлением об «общественной науке», которое он воспринял как часть своего личного бунта против истеблишмента Северо-Востока. Он застрял между этими двумя лагерями. В конечном итоге XIX век победил век ХХ, пожиратель фактов одолел зарождавшегося обществоведа — и мы обладаем незаконченным шедевром[54]. Своим сознательным эмпиризмом и преданностью научности он служит предтечей новой политической истории.

Перевод с английского А.А. Исэрова

Профессор Уильям Шейд в Московском университете и центре Североамериканских исследований ИВИ РАН

Эту статью любезно предоставил для публикации в «Американском ежегоднике» профессор Университета Лихай (Lehigh) в Бетлехеме (Пенсильвания) Уильям Шейд (William Shade) — известный представитель течения «новой политической истории», специалист в области второй партийной системы. Его перу принадлежат четырнадцать книг (включая составление и ответственное редактирование) и около сорока статей.

«Новая политическая история» возникла на рубеже 1950—1960-х годов как стремление привнести в исторические исследования достижения бурно развивавшихся в те годы общественных дисциплин — в первую очередь социологии и политической науки. Основателями этого историографического направления были Ли Бенсон (Lee Benson), Алан Боуг (Allan G. Bogue) и Семюэл Хэйс (Samuel P. Hays), Майкл Холт (Michael Holt). Ко второму поколению исследователей принадлежат их ученики Джоел Силби (Joel Silbey), Рональд Формизано (Ronald Formisano), Пол Клеппнер (Paul Kleppner) и Уильям Шейд, а также ученик К. Вудворда (C. Vann Woodward) Ричард Дженсен (Richard Jensen).

Первая значительная монография Шейда выросла из диссертационного исследования, выполненного под руководством Ли Бенсона. В ней исследовалась политическая борьба по вопросам государственных финансов накануне Гражданской войны[1]. Автор показал, что…