Некоторые особенности стратегии национальной безопасности США в годы республиканской администрации Дуайта Эйзенхауэра

М.И. Рыхтик

В истории американо-советских отношений 1950-е годы занимают особое место. Во-первых, это был довольно противоречивый период, когда в условиях начавшейся гонки вооружений стороны все-таки умели находить понимание, решая сложные международные проблемы. Во-вторых, смена лидеров двух стран (победа Д. Эйзенхауэра и смерть И. Сталина) могла бы быть ознаменована кардинальным изменением во внешней политике США и СССР. В 1953 г. в Белый дом пришли республиканцы, «отстраненные» от рычагов исполнительной власти с 1933 г. Партия пережила трудный период обновления. Под влиянием «новых республиканцев» большинство членов «старой партии» согласилось с идеями «глобальной ответственности» США за судьбу послевоенного мира[1]. Это была первая республиканская администрация, активно начавшая проводить в жизнь интернационалистские принципы во внешней политике. В-третьих, в 1950-е годы особенно актуальной стала проблема обеспечения безопасности. Причем речь шла не только о внешних угрозах (защита территории страны от советской военной угрозы), но и внутренних, где приоритетом уже были социальные и экономические проблемы.

В последние годы отечественные и зарубежные историки внесли большой вклад в изучение этого периода. Значительные успехи в понимании природы происходивших процессов можно связать с результатами международного проекта, осуществляемого Центром по изучению холодной войны Института всеобщей истории совместно с Центром Вудро Вильсона в Вашингтоне[2]. Мы же поставили перед собой другую, на наш взгляд, важную и актуальную задачу: проанализировать особенности республиканской идеологии по вопросам национальной безопасности; посмотреть на стратегию национальной безопасности администрации Д. Эйзенхауэра как на реализацию нового направления в эволюции республиканского видения международной проблематики.

Статья основана на документах Архива национальной безопасности США, изучении программных документов республиканской партии, предвыборных выступлений и обращений кандидата и членов его команды, а также на последних исследованиях отдельных направлений политики национальной безопасности США в период президентства Д. Эйзенхауэра.

НОВЫЕ ОЦЕНКИ МЕЖДУНАРОДНОЙ СИТУАЦИИ

Большое влияние на формирование новой национальной стратегии США оказала корейская война. Во-первых, произошло обострение отношений между республиканцами и демократами относительно основных инструментов обеспечения национальной безопасности. В конце 1940-х годов традиционное стремление республиканцев сократить расходы совпадало с желанием администрации Г. Трумэна сбалансировать бюджет. Как следствие, США ограничили свою внешнеполитическую активность территорией Европы. Ситуация изменилась после начала войны на Корейском полуострове. Принятая администрацией Трумэна доктрина СНБ-68 санкционировала увеличение расходов на оборону по всем направлениям. Экономические инструменты обеспечения национальных интересов отошли на второй план.

Во-вторых, изменилась ситуация и в союзных странах, где развернулась дискуссия о методах обеспечения безопасности. Получив гарантии безопасности, в том числе благодаря ядерной монополии США, страны Западной Европы могли позволить себе выделять очень ограниченные средства на военные нужды. Таким образом, основное бремя расходов несли Соединенные Штаты, вынужденные увеличить их еще и в связи с войной в Корее. Эти траты оказались слишком высокими для экономики страны. Республиканцы заговорили о необходимости увеличения доли союзников в обеспечении безопасности. В первую очередь это касалось Европейского континента, рассматривавшегося в качестве главной арены предполагаемого военного столкновения с советской армией. Это требование Вашингтона встретило определенное понимание и в некоторых европейских столицах. Франция и Великобритания, несмотря на серьезные внутренние социально-экономические проблемы, вынуждены были обратить внимание на развитие своих вооруженных сил.

Другой аспект, повлиявший на позицию Соединенных Штатов, связан с распадом колониальных империй. Франция и Великобритания вынуждены были заниматься судьбой своих колоний, распыляя и без того слабые ресурсы. Таким образом, с одной стороны, европейские страны понимали необходимость увеличения вклада в обеспечение безопасности в регионе. С другой, расходы на поддержание колониальной империи не позволяли им сделать реальный взнос в обеспечение безопасности Западной Европы. Эти внешние обстоятельства заставляли Вашингтон вносить коррективы в свои стратегические планы. Американцы вынуждены были сделать ставку на размещение в Европе ядерного оружия и на активизацию азиатского направления политики национальной безопасности.

Внешнеполитический блок программы республиканской партии писал Джон Фостер Даллес, и, следовательно, она не могла не быть «правоконсервативной» по духу. Партия обещала отказаться от обязательств, которые, по мнению ее идеологов, способствовали «установлению коммунистического рабства». Серьезной критике подверглась стратегия сдерживания, проводимая администрацией Г. Трумэна.

На процесс формирования новой внешнеполитической стратегии влияло несколько факторов: технический прогресс, меняющаяся расстановка сил в мире, партийные установки и личная позиция ведущих политиков по ключевым вопросам мировой политики.

Соединенные Штаты достигли значительного превосходства в развитии ядерной программы. Количество плутониевых реакторов увеличилось с пяти до тринадцати, обогатительных заводов для получения урана — с двух до двенадцати. Водородная бомба, производство которой началось в 1950 г., стала поступать на вооружение. Запустив все это производство и обеспечив рабочими местами сотни тысяч людей, Соединенные Штаты имели к середине 1953 г. около одной тысячи единиц ядерного оружия, количество которого постоянно увеличивалось. К 1960 г. в США было уже 18 тыс. единиц смертоносного оружия.

В феврале 1952 г., в то время, когда Эйзенхауэр занимал пост начальника объединенного командования сил НАТО, Альянс одобрил Лиссабонскую декларацию, в которой говорилось о необходимости иметь 90 дивизий для отражения потенциальной советской агрессии в Европе. НАТО активно реализовывала планы перевооружения Германии.

Каждый вновь избранный президент дает задание соответствующим подразделениям подготовить рекомендации по актуальным внешнеполитическим проблемам. В мае 1953 г. Д. Эйзенхауэр распорядился создать рабочую группу СНБ для оценки прежней национальной стратегии. Возглавил группу помощник президента по национальной безопасности Роберт Катлер. Эта инициатива получила название проект «Солярий»[3]. Три группы экспертов работали в течение нескольких месяцев. В конечном итоге президент решил соединить рекомендации трех групп, отдавая, тем не менее, некоторое предпочтение результатам работы группы «А», возглавлявшейся Джорджем Кеннаном, выступившей за сохранение «статус кво» и продолжение политики сдерживания. Итогом этой работы стал документ СНБ 162/2, одобренный в конце октября 1953 г. Это была не просто «легкая модификация» известной директивы СНБ 68, а достаточно серьезная корректировка некоторых ключевых положений предыдущей стратегии.

СНБ 68 определял Советский Союз в качестве главного врага, стремящегося к мировому господству и гибели Соединенных Штатов Америки. Согласно оценкам американских военных, СССР обладал бесспорным преимуществом в обычном вооружении. Более того, ожидалось, что к 1954 г. Москва произведет около 200 единиц ядерного оружия и будет иметь технические возможности нанести неожиданный удар по США[4]. Ядерное оружие, таким образом, в процессе стратегического планирования приобретало особое значение.

В новом документе Советский Союз оценивался по-другому. Президент не мог не согласиться с господствующим тогда мнением, что Москва занимает абсолютно враждебное отношение к любым некоммунистическим странам и стремится расширить зону своего влияния. Но по настоянию эксперта государственного департамента Чипа Боулена[5] он включил положение о рациональном поведении Советского Союза. Республиканская администрация перестала считать поведение советских лидеров непредсказуемым. «Они вполне закономерно стремятся к сохранению своей власти, а следовательно, будут принимать обдуманные рациональные решения и не пойдут на авантюрное расширение сферы влияния, подвергая риску существования само государство»[6]. Эйзенхауэра убедили, что Москва не начнет войну против США, поскольку советские лидеры осознают риск возмездия и катастрофические последствия возможного прямого военного конфликта с Соединенными Штатами. Он отказался признать 1954 г. годом «максимальной опасности»[7], и это позволило ему не форсировать процесс увеличения расходов на оборону, а растянуть его на все десятилетие.

Несмотря на то что в ходе предвыборной кампании Эйзенхауэр вынужден был подхватить тезис республиканцев о необходимости проведения активной политики «отбрасывания Советов»[8], он отказался от него, когда занял Белый дом. Активным сторонником доктрины «освобождения» был Джон Фостер Даллес, критиковавший администрацию Трумэна за пассивное наблюдение за тем, как Советский Союз укреплял свое влияние в странах Центральной и Восточной Европы[9].

Следует отметить, что более жесткий вариант политики в отношении СССР обсуждался и в последние годы пребывания у власти демократической администрации. В СНБ 68 говорилось о необходимости проведения динамичной политики «отбрасывания Советского Союза». Эксперты рекомендовали активизировать тайные подрывные действия, нацеленные на изменение государственного строя как в странах-сателлитах, так и в самом Советском Союзе. Однако реальных сил и ресурсов у американцев не было. Эффективность такой политики ставилась под сомнение[10].

Эйзенхауэр также осторожно относился к подобным планам. И его порадовали результаты проекта «Солярий», участники которого пришли к выводу, что доктрина «освобождения» очень рискованна и ее реализация может привести к неожиданным необратимым последствиям для безопасности США[11].

В принятой директиве СНБ 162/2 ничего не говорилось о доктрине «освобождения». В документе признавался неизбежным факт военного контроля Советского Союза в странах Центральной и Восточной Европы, однако делалось вполне реалистичное заключение, что это не обязательно приведет к полной гибели всех «элементов» свободы и демократии в этих странах. Предполагалось, что продолжение политики сдерживания будет способствовать росту недовольства как в Советском Союзе, так и в странах-сателлитах с коммунистическим режимом. Таким образом, давался зеленый свет осуществлению широкомасштабных подрывных, шпионских и пропагандистских акций против стран советского блока.

Подобным «минималистским» подходом были недовольны военные. В процессе работы над новым текстом доктрины в 1954 г. Объединенный комитет начальников штабов (ОКНШ) подверг серьезной критике основные положения СНБ 162/2. Военные провели свой анализ. Их проект получил название «Секвойя», по имени яхты военно-морского министра, на борту которой и был принят окончательный документ, отражавший позицию военных по новой стратегии национальной безопасности. Эксперты ОКНШ предложили дальнейшее развитие военно-воздушных сил и стратегических сил возмездия, вывод части американских вооруженных сил с заморских баз и создание мобильного стратегического резерва; в случае необходимости поддержать военно-воздушными и военно-морскими силами союзников, которые, согласно рекомендациям ОКНШ, должны больше внимания уделять собственной безопасности; особый упор делался на подготовку резервистов.

Наиболее острые споры шли между ОКНШ и СНБ зимой 1954/55 г. и в процессе подготовки нового варианта национальной стратегии. Возражения военных касались широкого круга проблем. Большое беспокойство вызвал тезис об «экономизации национальной безопасности». Включение в список фундаментальных ценностей и институтов американского общества, «сохранение свободной рыночной экономической системы», по мнению экспертов, излишне ограничивало правительство в достижении главной цели — обеспечении национальной безопасности[12]. В ходе дальнейших дискуссий президент поддержал военных и из параграфа 21 «Главная цель политики национальной безопасности США – сохранение безопасности США, их фундаментальных ценностей и институтов (без серьезного ослабления экономики страны)» было убрано то, что в скобках[13].

Основным соперником военных выступил глава государственного департамента Джон Ф. Даллес. Он доказывал генералам, что Соединенные Штаты не могут пойти дальше простого «сдерживания» Советского Союза. Попытка свергнуть коммунистические режимы в Китае и в странах Центральной и Восточной Европы приведет к развалу советского блока и выходу этих стран из-под влияния Москвы. Но если это произойдет при активном и открытом участии США, то результатом может явиться война. Это, в свою очередь, чревато катастрофическими последствиями, поскольку Советский Союз, обладая ядерным оружием, будет представлять реальную угрозы безопасности США[14].

Корректировке подверглись и военные планы. Согласно СНБ 68 предстояло значительное увеличение численности вооруженных сил, как американских, так и союзников по НАТО. Они должны были выполнить три важнейшие задачи: во-первых, сравняться по численности с советскими вооруженными силами в Европе, которые тогда превосходили силы НАТО, во-вторых, уменьшить значение ядерных сил и, в-третьих, стать основной силой для «отбрасывания» Советского Союза[15].

Сегодня мы обладаем фактами, свидетельствующими о достаточно решительном настрое американских военных, которые готовы были применить ядерное оружие первыми. В письме на имя командующего воздушными стратегическими силами генерала Томаса Пауэра от 1957 г. говорилось о том, что он (генерал) в определенных условиях, если время и обстоятельства не позволят президенту принять решение, может отдать приказ о ядерной атаке[16]. Однако многие современники выражали серьезную обеспокоенность относительно психологического здоровья генерала. Он слыл очень строгим, суровым человеком, склонным к «садизму». Даже его подчиненные считали его неуравновешенным и несдержанным[17]. Ричард Роудз, известный американский исследователь, приводит следующие высказывания генерала Кертиса Лимэя относительно ядерной стратегии США. «Соединенные Штаты избежали разрушений благодаря расстоянию, которое отделяло их от крупнейших войн. Однако в следующей войне расстояние будет чисто академической категорией и у нас не будет времени для подготовки». Выступая перед слушателями Военного колледжа, генерал отметил, что современные войны выигрываются до того, как они начнутся. Радикальные изменения в приемах ведения войны коснулись не того, как они выигрываются или проигрываются, а в той части, как они начинаются. Надо быть абсолютно готовыми к использованию всех средств. Причем начинать современную войну без твердой уверенности в том, что победа гарантирована — невозможно. Свою главную задачу он видел в том, чтобы составить четкий план ядерной атаки на Советский Союз, которая должна произойти в первые же минуты войны. Свою стратегию он назвал «Воскресный удар» (Sunday Punch)[18].

По оценкам ЦРУ, для того что бы нанести уничтожающий удар по городам и промышленным производствам США и вывести их из войны, Советскому Союзу необходимо обладать 200 ядерными бомбами. Такое количество смертоносного оружия, по прогнозам экспертов, СССР должен был произвести к середине 1954 — началу 1955 г. Это алармистское заключение ЦРУ работало на сторонников более жесткого внешнеполитического курса.

Приоритет в новой оборонной стратегии республиканцев отдавался программам строительства ракет, развитию стратегической авиации и разработкам систем раннего предупреждения атак (своего рода создание основ противоракетной обороны). В декабре 1954 г. министр обороны Чарльз Вильсон объявил о сокращении численности наземных вооруженных сил, что вызвало обострение межпартийных противоречий. Демократы предполагали использовать этот факт для дискредитации республиканской администрации, обвинив ее в стремлении выполнить свои традиционные популистские лозунги о сокращении расходов за счет снижения уровня безопасности[19].

По мнению Роберта Боуи, на решение Эйзенхауэром вопроса о принятии новой доктрины влияли три фактора. Во-первых, он был убежден, что крупномасштабный военный конфликт между СССР и США непременно перерастет в ядерную катастрофу. Во-вторых, опыт, приобретенный на посту главнокомандующего силами НАТО, подсказывал ему, что европейцы, по экономическим и политическим причинам, не согласятся на увеличение расходов и содержание той численности обычных вооружений, который необходим для сдерживания СССР в Европе. В-третьих, Эйзенхауэр был уверен, что чрезмерные расходы на оборону подорвут экономику страны[20]. Он первым увязал национальную безопасность с экономическим благополучием. «Признавая здоровую экономику незаменимой основой военной мощи и мира в свободном мире, мы постараемся повсеместно поощрять и сами проводить политику, которая стимулирует промышленность и выгодную торговлю”, — заявил в своей инаугурационной речи тридцать четвертый президент Америки[21].

Эйзенхауэр прислушался к рекомендациям экспертов ОКНШ и предложил внести некоторые изменения в стратегию в части участия американских военных в региональных конфликтах. Отныне США будут оказывать поддержку нуждающимся странам мобильными воздушными и морскими силами, не повторяя ошибок корейской войны. Впервые допускалось использование тактического ядерного оружия, когда того требовали политические и военные цели. По сути это была доктрина «гибкого реагирования», но с ядерным компонентом.

«Соединенные Штаты должны также иметь в постоянной готовности другие силы, которые совместно с силами союзников должны быть достаточны, чтобы (1) помочь удерживать любого противника от локальной агрессии; (2) быстро и строго наказать любого такого агрессора, используя их так, чтобы избежать роста напряженности, способной перерасти в полномасштабную ядерную войну… Такие части быстрого реагирования будут дополнять войска, находящиеся под командованием НАТО; они должны быть сформированы пропорционально многосторонним формам потенциальных конфликтов; силы должны быть удобно дислоцированы, высокомобильными и, при необходимости, оснащены ядерным оружием…»[22] Таким образом, речь шла о создании подразделений, находящихся в постоянной готовности, для быстрого решения задач на локальном уровне. В дальнейшем Вашингтон неоднократно будет использовать эти силы по периферии «зоны безопасности».

Новая доктрина предусматривала использование такого инструмента в обеспечении национальной безопасности, как переговоры. Эйзенхауэр искренне стремился усадить за стол переговоров советских лидеров. Ему казалось, что реальность позитивных переговоров очевидна после смерти Сталина.

Новая республиканская администрация жестко увязывала безопасность с проблемой роста взаимозависимости. Говоря о необходимости активного вмешательства, например, в Южную Азию, Эйзенхауэр заботился об экономическом благополучии союзников, и в первую очередь о Японии. Если Япония будет отрезана от Южной Азии, то это могло бы привести к росту напряженности и нестабильности в регионе, что негативно бы сказалось на безопасности США. Президент Эйзенхауэр по-новому определил угрозы национальной безопасности США. По его мнению, было два их важнейших типа — военные и экономические. Военная исходила, по мнению экспертов, от коммунистических стран. Однако Эйзенхауэр был убежден в том, что чрезмерно высокие расходы на оборону угрожают американской экономике ничуть не меньше. Таким образом, угрозы экономического характера рассматривались в качестве отложенных во времени, но вполне реальных. «Новый взгляд» стал попыткой примирить силы, выступавшие за разные приоритеты: экономический рост и крупномасштабные военные программы.

ВОЕННЫЙ ФАКТОР В НАЦИОНАЛЬНОЙ СТРАТЕГИИ

Заняв Белый дом, Д. Эйзенхауэр намеревался сократить военные расходы и сбалансировать бюджет. В ходе предвыборной кампании он говорил о мире и экономическом процветании, обещая уменьшить налоги и сократить расходы, сбалансировав таким образом бюджет. В реализации этих планов президент встретил сопротивление со стороны Объединенного комитета начальников штабов. Дебаты между администрацией Белого дома и ОКНШ развернулись по вопросу о сокращении военных расходов. Военные, опираясь на данные разведки, пугали администрацию приближающимися годами «максимальной опасности» (1956—1958). Это был период, когда Советский Союз, по ожиданиям Пентагона, достигнет максимальной мощи и будет представлять наибольшую опасность западному миру.

Программы «Нового взгляда» основывались на сокращении численности обычных вооружений и усилении противовоздушной обороны. Это, по меткому замечанию известного американиста Анатолия Уткина, соответствовало традиционной философии республиканской партии. Главное — поддерживать порядок дома, что подразумевало отход от расточительности и сокращение неоправданно больших расходов на оборону[23].

12 января 1954 г. госсекретарь Даллес выступил с речью о доктрине «массированного возмездия». Это стало поворотным пунктом в эволюции военной стратегии США. Страны НАТО принимают решение о размещении тактического ядерного оружия в Западной Европе, а военные стратеги вносят в свои планы сценарий ведения боевых действий с его использованием. Безопасность страны стала зависеть от возможности нанесения ответного удара возмездия, который должен был остановить агрессора. Особенность этой стратегии в том, что США оставляли за собой право самостоятельно решать, где и когда наносить удар.

Стратегия «массированного возмездия» имела много слабых мест. Наиболее активные ее критики – Уильям Кауфам и Генри Киссинджер обратили внимание на ее низкую эффективность в предотвращении локальных военных конфликтов. Мало вероятно, что стратегическое ядерное оружие может использоваться в конфликтах малой интенсивности на территории развивающихся стран. Для ведения таких войн необходимо поддерживать эффективные боеспособные силы нестратегического назначения. Парадоксально, но доктрина «массированного возмездия» противоречила убеждениям самого Эйзенхауэра, ибо приводила к несбалансированному развитию разных родов войск, а следовательно, ограничивала выбор средств. По мнению начальника штаба армии Мэттью Риджуэя, эта доктрина ставила Соединенные Штаты перед дилеммой – «все или ничего»[24]. Более того, новая доктрина подразумевала немедленный и массированный ответный удар по Советскому Союзу в случае возникновения угрозы. Таким образом, нарушалось право Конгресса объявлять войну. Критики доктрины не могли добиться от администрации четких объяснений, в результате возникновения каких угроз Соединенные Штаты пойдут на применение объявленной доктрины, без одобрения законодательной ветви власти.

Под влиянием критики администрация вынуждена была скорректировать свои планы. В итоге появился «Новый новый взгляд». Его отличительная характеристика — оправдание существовавших оборонных программ без увеличения военных расходов. Основные характеристики новой стратегии: продолжать усилия по стабилизации военных расходов; сократить мобилизационный потенциал и резервистов; для сдерживания прямой атаки на территорию США или угрозы жизненно важным интересам достаточно стратегического возмездия; неохотное признание необходимости строительства и поддержки сил, способных вести ограниченную войну.

«Новый новый взгляд» означал переход военных на подготовку к ведению ограниченной войны. Особенностью предложенной стратегии стало признание роли тактического ядерного оружия в локальных военных действиях, т.е. массированное воздействие не могло быть эффективным сдерживающим элементом в конфликтах такого рода. Администрация понимала тщетность любых попыток достигнуть какого-либо ядерного превосходства или же вынуждена была ликвидировать дисбаланс в области обычных вооружений. Выражалась надежда, что потенциальный агрессор будет остановлен одним осознанием всего масштаба катастрофы в случае нападения на США. Даже военные пришли к выводу, что ни одно из государств не может гарантировать безопасность простым увеличением количества самолетов или других видов вооружений[25]. Сложившийся своего рода «баланс страха» между США и Советским Союзом ставил очень трудные задачи перед дипломатами, которым трудно было получить какие-то реальные политические выгоды, разыгрывая карту ядерного превосходства. Доктрина массированного возмездия, таким образом, была скорее пропагандистским шагом, ориентированным даже не на внешнего, а на внутреннего потребителя.

Республиканское руководство склонялось к мысли, что тактическое ядерное оружие позволит сократить расходы на обычные вооружения. В отличие от предыдущей администрации окружение Эйзенхауэра делало реальную ставку на более «дешевое» оружие в качестве гаранта национальной безопасности. Однако, подчеркивая особую роль тактического ядерного оружия и предполагая его дальнейшее размещение на театре возможных боевых действий — в Европе, Вашингтон закладывал мину замедленного действия под отношения со своими европейскими союзниками. Сама мысль, что тактическое ядерное оружие будет применено в густонаселенной Европе, приводила в шок не только руководство, но и большинство населения европейских стран. Первыми свое негативное отношение к возможному использованию тактического ядерного оружия выразили Париж и Бонн[26].

В знаменитой статье в октябрьском журнале «Foreign Affairs» за 1957 г. автор внешнеполитической стратегии администрации Эйзенхауэра Даллес объяснил, что возникновение будущих конфликтов по советско-китайскому периметру не могут быть сдержаны угрозой массированного возмездия. В это же время многие аналитики, среди которых был и Генри Киссинджер в своей нашумевшей статье «Ядерное оружие и внешняя политика», настоятельно рекомендовал использовать ядерное оружие как инструмент, гарантирующий выполнение союзнических обязательств. Справедливости ради следует отметить, что в 1961 г. он изменил свою позицию по данному вопросу.

Что заставило администрацию Д. Эйзенхауэра, буквально через несколько лет после принятия программы «Нового взгляда», пойти на ее пересмотр. Скорее всего, это стало реакцией на серьезные достижения в военно-технической и ракетной области как в Советском Союзе, так и в самих США. Вторая причина, видимо, кроется в неблагоприятной экономической ситуации, сложившейся к середине 1950-х годов в США. Администрация, которая проблемы экономической безопасности поставила в качестве приоритетного направления в концепции национальной безопасности, не могла не реагировать на продолжавшуюся рецессию и растущую инфляцию. Выбирая между увеличением национального долга и сокращением военных расходов, республиканская команда выбрала последнее. В конце пребывания Д. Эйзенхауэра в Белом доме администрация пошла на ограничение военных расходов. В 1958 финансовом году они составили 39 млрд долл., в 1959 и 1960 — 41,2 млрд долл., в 1961 – 43,2 млрд долл. Если не брать инфляцию, то военные расходы в 1960 г. были меньше, чем в любом из предшествовавших годов начиная с 1951 г.

В начале 1950-х годов произошло разделение ядерного оружия на стратегическое и тактическое. Первое предполагалось использовать для нанесения удара по жизненно важным объектам на территории противника, второе – для поддержки армии в наземных операциях. Таким образом, должно было произойти возвращение оружия на поле сражения. Развитие тактического ядерного оружия предполагалось не в качестве альтернативы, а дополнения, которое также могло быть полезным в условиях атомного века.

Развитие тактических ядреных вооружений обосновывалось тремя причинами. Во-первых, в этой области западные страны на некоторое время могли сохранить преимущество над СССР. Во-вторых, их использование, по мнению экспертов, говорило об оборонительном характере национальной стратегии. Действительно, эффективность тактического ядерного оружия в 1950-е годы была наивысшей только в случае отражения атаки превосходящего противника, которым считался Советский Союз. В-третьих, согласно оценкам военных, применение тактического оружия наносит меньше вреда гражданскому населению, поскольку применяется на поле битвы против непосредственных участников сражения. Эти и схожие идеи разделяли эксперты и политики, близкие к республиканской партии[27]. В 1953 г. многие военные на самом деле полагали, что тактическое оружие не нанесет вреда гражданскому населению, однако очень скоро, как свидетельствует Лоуренс Фридмен, пришло понимание, что даже одностороннее применение тактического ядерного оружия со стороны стран НАТО на территории Европы приведет к гибели примерно 1,7 млн человек и 3,5 млн раненных[28]. Таким образом, ошибочным признавались прежние оценки о так называемой «точечности» тактического ядерного оружия. Американские эксперты пришли к выводу о невозможности использования тактического ядерного оружия как обычного, по крайней мере на европейском театре военных действий. К концу 1950-х годов академическое и экспертное сообщество потеряло интерес к концепциям ограниченной ядерной войны. Лучший способ избежать перерастания обычной войны в глобальную катастрофу – вообще не использовать ядерное оружие[29].

В 1960 г. будущий советник по национальной безопасности Г. Киссинджер пришел к такому же выводу и обратился к разработкам концепций, ориентированных на обычное оружие[30]. Однако хватило нескольких лет, в течение которых тактическое ядерное оружие активно производилось и поступало на вооружение в действующую армию, чтобы интегрировать его в систему военного планирования во многих странах — членах НАТО. Американские войска, расположенные на территории европейских государств, также получили это оружие. Снимать его с вооружения в этой ситуации было политически неловко и затруднительно. Более того, появился и другой фактор, укладывавшийся в логику противостояния периода холодной войны. Советский Союз к тому времени тоже приступил к производству тактического ядерного оружия, что позволило сторонникам этого оружия использовать положения доктрины сдерживания для его сохранения.

Поскольку оружие оставалось в Европе и оно было интегрировано в военные структуры, появился интерес к его модернизации и превращению в эффективный инструмент защиты от советской угрозы. Однако эксперты НАТО, изучавшие роль ядерного оружия в военной стратегии альянса, пришли к выводу, что ценность тактического ядерного оружия может заключаться лишь как в символе американских обязательства перед Европой в мирное время и как возможное средство, демонстрирующее готовность стран НАТО использовать его в случае войны[31]. Таким образом, ядерному оружию отводилась символическая роль. На протяжении многих десятилетий в военной доктрине и стратегии национальной безопасности сохранялись положения, регламентировавшие применение этого оружия. Концепция национальной безопасности США становилась заложником исключительно технических и финансовых проблем, связанных с поддержанием и хранением оружия, произведенного несколько лет назад, но потерявшего, или вернее не ставшим эффективным средством, способным реализовать цели, возлагавшиеся на него в момент разработки. На примере судьбы тактического ядерного оружия мы можем проследить характер влияния технического прогресса на стратегию национальной безопасности, а также влияние на процесс ее формирования институциональных факторов. Интеллектуальные игры, о которых говорит А. Уткин, оценивая внешнюю политику Д. Эйзенхауэра, свидетельствуют не просто о «рационализации заведомо иррационального». Анализ воспоминаний Д. Эйзенхауэра позволяет говорить о понимании высшим руководством последствий применения ядерного оружия. Люди привыкли к тому, что разработанное, произведенное на деньги налогоплательщика оружие должно применяться. Иначе могут последовать выступления оппозиции с обвинениями в нежелании использовать все возможные ресурсы для обеспечения национальной безопасности. Такое непонимание в обществе, только что пережившего истерию периода «охоты за ведьмами» и искренне строившего бункеры и бомбоубежища, опасаясь ядерной атаки со стороны Советского Союза, можно было довольно легко использовать. Особенно сильными опасения в американском обществе, по оценкам историков, стали заметны после успешного запуска в СССР искусственного спутника в 1957 г.

Президент неоднократно говорил о невозможности повторения операции по открытию второго фронта в Нормандии, если бы Германия обладала ядерным оружием. Опытный боевой командир, он четко представлял реальную картину на поле боя после его применения. Посылать войска в такую зону невозможно. Где бы это ни произошло, в Европе или Азии, использовать наземные силы, по мнению Д. Эйзенхауэра, нельзя. В этой связи возрастает нагрузка на стратегические бомбардировщики и управляемые ракеты, использование которых позволит решить военные задачи по остановке продвижения армии противника. То же самое будет происходить и в случае ядерной бомбардировки американских городов и предприятий. Неизбежно возникшую после этого панику и неразбериху можно погасить, только введя в зону поражения резервистов, в обязанности которых войдет поддержание порядка и возобновление производства на предприятиях[32]. Таким образом, американская общественность должна была оценить данное решение Эйзенхауэра как военное, а не как бюджетное. Именно такая идея была заложена в ежегодное послание президента Конгрессу в январе 1955 г.

В начале 1950-х годов среди экспертов активно обсуждался вопрос о целесообразности нанесения превентивного удара. Изначально проблема была разделена на две: ядерную и неядерную. Идея превентивного удара работала в отношении противника, обладающего атомным оружием. Предполагалось, что превентивным ударом будет уничтожено ядерное оружие возможного противника. Причем стратегическое мышление развивалось в традиционном для того времени ключе — основная роль отводилась военно-воздушным силам. Однако в 1954 г. СНБ принимает решение отказаться от концепции превентивной войны и любых действий, способных спровоцировать войну[33].

В конце 1940-х годов в экспертном сообществе сформировался консенсус относительно эффективности сил возмездия. На существовавшем в то время уровне развития разведывательных средств и техники определить место дислокации ракет было проблематично. С развитием технологий, особенно в сфере наведения и разведки, появился новый интерес к проблеме оружия возмездия. В планах ядерной войны большое внимание уделялось поиску, разведке и уничтожению растущего ядерного потенциала Советского Союза[34]. Руководство ВВС постаралось убедить администрацию, что это их ответственность и задача обеспечить безопасность страны и, в случае необходимости, нанести превентивный удар по территории противника. Доминирующая роль ВВС не нравилась представителям других родов войск, и в первую очередь армии и военно-морского флота, однако на протяжении всего пребывания Д. Эйзенхауэра в Белом доме военно-воздушные силы поддерживали необходимый уровень готовности для выполнения любых военных задач[35].

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКТОР В РЕГИОНАЛЬНЫХ НАПРАВЛЕНИЯХ ПОЛИТИКИ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ США

Республиканская партия традиционно уделяла особое внимание азиатскому направлению во внешней политике. С приходом в Белый дом администрация Д. Эйзенхауэр вынуждена была в срочном порядке отвечать на новые угрозы, проявившиеся на азиатском направлении. Республиканцы должны были реализовать на практике то, за что они критиковали демократов. Вашингтон предпринимал попытки по-новому посмотреть на события в Китае и Корее. Происходил отказ от абсолютизации событий, происходивших в Старом Свете. Особое внимание стало уделяться безопасности самих США и активизации азиатского направления[36]. В академической среде, близкой к республиканской партии, укрепилось понимание важности сохранения стабильности в этом регионе.

В ходе предвыборной кампании республиканцы предлагали дополнить «сдерживание» доктриной «отбрасывания» коммунизма. Однако после победы республиканской администрации пришлось умерить антикоммунистическую пропаганду и разработать более взвешенную политику в отношении азиатского региона в первую очередь. Поскольку, как справедливо заметил А.Д. Богатуров, «сочетание наступательности и внимания США к восточноазиатским делам привело к тому, что начиная с 50-х годов проблематика мировой периферии стала превращаться в основной источник советско-американских противоречий»[37], а следовательно, события на так называемой периферии вошли в сферу жизненно важных интересов США.

Главным противником был объявлен коммунистический Китай[38], что отвечало чаяниям американского общества и, что более важно, поддерживалось большинством в Конгрессе[39]. Однако антикоммунистические настроения соседствовали с антиколониальными, особенно в академической среде. Республиканцы вынуждены были учитывать этот факт.

Для оправдания репутации партии, уделявшей внимание азиатскому направлению, в платформе особое место отводилось критике политики администрации Трумэна в отношении Кореи. По мнению республиканцев, официально объявив Корею вне сферы своих интересов, демократы спровоцировали нападение коммунистического Севера. В конечном итоге близорукая политика администрации Трумэна привела к большим человеческим жертвам. Причем обвинения распространялись и на практические дела президента, который не смог организовать идеологическую и психологическую поддержку действиям вооруженных сил в самих Соединенных Штатах.

Первая региональная проблема, которую вынуждена была решать администрация Д. Эйзенхауэра, — это судьба военнопленных корейского театра военных действий. Белый дом настаивал на добровольном характере обмена военнопленными. Возвращались только те, кто пожелал бы вернуться. Северная Корея и коммунистический Китай настаивали на безусловной репатриации всех попавших к противнику граждан. Весной 1953 г. Эйзенхауэр согласился на создание нейтральной комиссии по репатриации. Несмотря на это, Белый дом продолжал угрожать применить ядерное оружие с целью оказания психологического давления на Северную Корею в ходе переговоров. Таким образом, ядреный шантаж рассматривался в качестве приемлемого инструмента политики национальной безопасности на Дальнем Востоке и, хотя эти угрозы не помогли Вашингтону получить какие-либо дополнительные уступки со стороны Пекина, Эйзенхауэр продолжил подобную практику и в дальнейшем: в период кризиса в Индокитае в 1954 г. и двух кризисов в проливах 1954—1955 гг. и 1958 г.[40]

Гарантии безопасности не были распространены, например, на Гонконг, являвшийся в то время колонией Британии. В апреле 1953 г. Эйзенхауэр принимает решение о предоставлении США гарантии эвакуации американских граждан и граждан других стран из Гонконга в случае нападения на него со стороны коммунистического Китая[41]. В январе 1954 г. Вашингтон подтвердил свою позицию по острову и гарантировал только помощь в эвакуации. Одновременно администрация президента давала гарантии военной помощи в случае агрессии коммунистического Китая в Индокитае, Бирме, Малайе и Таиланде[42].

Вашингтон отнюдь не собирался действовать в одиночку. Эйзенхауэр и Даллес были убеждены в необходимости коллективных действий, что реализовалось в созданном союзе, объединившем Соединенные Штаты, Новую Зеландию, Филиппины, Таиланд, Великобританию, Францию, Австралию. Союз должен был работать в рамках доктрины сдерживания. Эти решения логически вытекали из программных установок новой республиканской администрации, настаивавшей на экономии ресурсов и делавшей упор на ядерное сдерживание и привлечение региональных ресурсов. Ядерный шантаж стал обычным инструментом внешнеполитического давления Эйзенхауэра, что вызывало недовольство основных союзников США – Франции и Великобритании. Лондон опасался, что такая политика может спровоцировать Китай на агрессивные действия в Юго-Восточной Азии и приведет к резкому осложнению ситуации в Британской империи.

Однако коллективные антикоммунистические действия со стороны союзников в 1954 г. не предпринимались. В мае 1954 г. Франция потерпела очередное поражение во Вьетнаме, что привело в конечном итоге к выводу французских войск и разделу Вьетнама на Север и Юг. Казалось бы, победа коммунистов на Севере должна была сокрушить администрацию Д. Эйзенхауэра, обещавшую ограничить распространение коммунизма. Более того, Франция получала помощь от Вашингтона для ведения войны в Индокитае. Но все это оказалось бесполезным. Нам представляется, что антикоммунистическая карта использовалась Даллесом для решения куда более важной задачи — формирования жизнеспособного союза в регионе. Блоковая политика стала важным инструментом решения проблем национальной безопасности США в эти годы.

В ходе Женевских переговоров проявились противоречия в позициях Вашингтона и Лондона по поводу зоны ответственности нового союза. Англичане хотели включить в договор Гонконг, Макао, Португальский Тимор, Голландскую Новую Гвинею и некоторые другие территории. Даллес же сопротивлялся такому широкому членству, если за пределами договора останутся Тайвань, Южная Корея, Япония[43]. Видно, что линия разногласий проходила по поводу колониальных владений. Вашингтон не хотел включать в зону своих жизненно важных интересов колонии Великобритании, Португалии или Нидерландов, даже если сами территории находились в стратегически важных районах. Нация, родившаяся в процессе антиколониальной борьбы, не могла открыто защищать колониальные империи. Республиканцы, внимательнее относившиеся к религиозному компоненту национальной стратегии, пошли на обострение отношений с союзником, но сохранили приверженность основам стратегической культуры.

8 сентября 1954 г. в Маниле подписывается Договор о коллективной обороне Юго-Восточной Азии (СЕАТО), членами которого стали Соединенные Штаты Америки, Великобритания, Франция, Новая Зеландия, Филиппины и Пакистан. Зону ответственности сформировали Лаос, Южный Вьетнам, Камбоджи. За три года до этого США, Австралия и Новая Зеландия создали военно-политический союз (АНЗЮС).

Кризис возник вокруг островов, расположенных между материком и Тайванем. Речь шла о трех группах островов: Кэмой, Мацу и группа мелких островов Рачен. В 1954 г. КНР стала обстреливать острова Кэмой и Мацу, одновременно блокируя их транспортные коммуникации с Тайванем. В январе 1955 г. Конгресс принял резолюцию, разрешающую президенту применить силу при необходимости защитить Тайвань. Решение было принято на фоне постоянных публичных угроз применить ядерное оружие против Китая. В пролив были направлены американские авианосцы с ядерным оружием на борту. Более того, корабли ВМС США стали сопровождать гоминьдановские суда, курсировавшие между островами и Тайванем. Если позиция по Тайваню была вполне конкретной, то политика в отношении Гонконга отличалась меньшей определенностью и осуществлялась в контексте документа СНБ 256, который ограничивал поддержку Британии в деле сохранения своих колониальных владений.

17 июля 1957 г. межведомственный комитет по планированию разработал для СНБ проект документа по Гонконгу. В СНБ 5717 определялись интересы США в отношении Гонконга. Во-первых, говорилось о важности сохранения позиции Великобритании в Гонконге. Более того, подчеркивался важный пропагандистский эффект, который может принести популяризация достижений Гонконга по сравнению с материковым Китаем. Во-вторых, не считалось целесообразным идентифицировать США с усилиями Британии укрепить свою колониальную администрацию и сохранить статус колонии. В-третьих, в случае нападения коммунистического Китая на Гонконг в интересах США объявлялась эвакуация как американцев, так и граждан других стран[44]. 9 августа 1957 г. президент Эйзенхауэр одобрил проект. Однако, как справедливо отметил Йоханес Ломбардо, даже при организации эвакуации американцы сделали оговорку: в случае быстрой оккупации Китаем Гонконга американские вооруженные силы не будут посланы в регион[45]. Таким образом, исключалась возможность прямого вооруженного столкновения с коммунистическим Китаем из-за британской колонии. Хотя справедливости ради следует отметить тот факт, что в Вашингтоне были убеждены в отсутствии у Пекина намерений нападать на Гонконг из-за опасений объединенного американо-британского военного ответа[46].

Гонконгу отводилась роль будущего азиатского Западного Берлина. Даже в колониальном статусе Гонконг должен был стать базой для ведения психологической и разведывательной войны против Пекина, а также «витриной» достижений капиталистического хозяйства[47]. Таким образом, политика в отношении Гонконга укладывалась в рамки новой стратегии национальной безопасности США, отличительной особенностью которой была экономия средств. Приоритет отдавался психологическим и специальным операциям, активизации деятельности разведывательного сообщества и усовершенствованию ядерного оружия как главного гаранта безопасности страны. Более того, предполагалось использовать авторитет и потенциал ООН. В случае атаки коммунистов на Гонконг Соединенные Штаты должны были поддержать действия ООН, обращая внимание международного сообщества на то, что действия коммунистического Китая множат число беженцев и не соответствуют нормам международного поведения[48].

Второй кризис в Тайваньском проливе в 1958 г. привел к эскалации американского военного присутствия в регионе и новым угрозам применения ядерного оружия. На фоне такой активности несколько странным выглядит нежелание Вашингтона предоставить четкие гарантии безопасности Гонконгу и прохладное отношение к военной операции Великобритании, Франции и Израиля против Египта. Видимо, не последнюю роль в последних случаях играл тот факт, что Великобритания и Франция действовали как колониальные державы. Республиканцы, которые более чутко относятся к моральным аспектам внешней политики, вероятно, не могли реагировать иначе.

В 1959 г. произошла переоценка американской политики в отношении Гонконга. СНБ 5913/1 Эйзенхауэр подтвердил приверженность стратегии сдерживания на Дальнем Востоке и в качестве главной цели определил «сохранение территориальной и политической целостности стран Свободного мира и других территорий Свободного мира от коммунистической экспансии». Гонконг был включен в «территории Свободного мира»[49].

Позиция Вашингтона изменилась, по мнению Й. Ломбардо, в том числе и благодаря новой политике Лондона. Белый дом требовал, чтобы Великобритания поддержала позицию США в Персидском заливе и не выступала столь категорично против дальнейшего углубления интеграционных процессов в Европе. Вашингтон настаивал на разрыве отношений с коммунистическим Китаем и приведении британской политики в отношении Пекина в соответствие с американской[50]. Нельзя говорить, что гарантии безопасности Гонконгу были жизненно важны для Лондона. В обмен на изменение своей позиции Великобритания получала, в частности, доступ к ядерным секретам США, что было куда важнее. Однако на примере эволюции политики Соединенных Штатов в отношении Гонконга мы видим специфику политики республиканской администрации Д. Эйзенхауэра. В конце второго срока пребывания в Белом доме администрация согласилась включить британскую колонию в зону ответственности, намереваясь создать там базу для ведения разведывательной и подрывной деятельности в Китае. Гонконг должен был доказать успех социальных и экономических преобразований, подчеркивая непривлекательность и бедность коммунистического Китая.

ПОЛИТИКА В ОТНОШЕНИИ ИСПАНИИ

Позиция Соединенных Штатов в отношении Испании представляет особый интерес, поскольку позволяет оценить роль идеологических факторов в политике национальной безопасности США. Резолюция ООН от 12 декабря 1946 г. рекомендовала своим членам отозвать своих дипломатических представителей из Мадрида и исключить Испанию из организаций, связанных с ООН. Соединенные Штаты придерживались этих рекомендаций в первую очередь по идеологическим соображениям, прекратив также экономическую помощь режиму Франко[51]. Однако уже через год, по настоянию военных, в СНБ началась работа по пересмотру этой политики. Аналитики из Комитета по планированию государственного департамента соглашались, что смена режима Франко отвечала бы интересам США, однако произойти это должно при минимальном использовании силы[52]. Рекомендация комитета по планированию была следующей: «вместо открытой оппозиции режиму Франко мы должны начать работу по нормализации американо-испанских отношений, как в политической, так и экономической областях»[53].

Военные из ОКНШ настаивали на более активном вовлечении Испании в сферу интересов США. «В свете ухудшения ситуации в Европе и неспособности стран НАТО защитить Францию и другие страны от советской угрозы ОКНШ настаивает на необходимости принятия конкретных шагов как правительством США, так и других стран, членов НАТО, чтобы в случае войны Испания стала нашим союзником»[54]. Генералы рекомендовали государственному департаменту проработать вопрос о возможности военного сотрудничества с Испанией либо в рамках двусторонних соглашений, или пригласив ее в НАТО или Европейский союз. Для этого необходимо было оказать политическое давление на Лондон и Париж, которые пока не стремились улучшать свои отношения с режимом Франко[55].

Республиканская администрация Д. Эйзенхауэра поддержала рекомендации военных, имевших сильные позиции в новой команде. Вашингтон пошел на заключение официального договора между США и Испанией, который и был подписан в 1953 г. Теперь не только военные, но и другие эксперты говорили о стратегически важном расположении Испании. Причем речь шла не просто об обороне Пиренейского полуострова, а о защите Западной Европы и Ближнего Востока[56].

ТАЙНЫЕ ОПЕРАЦИИ В СТРАТЕГИИ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

Тайные операции были объявлены одним из важных инструментов решения проблем национальной безопасности США. «Мы должны научиться организовывать перевороты, акции саботажа и разрушать инфрастуктуру противника более совершенными и эффективными средствами, чем они используют против нас», — говорилось в одном из секретных документов президентской комиссии 1950 г. (доклад Дулиттла Комиссии Гувера)[57].

1954 г. был назван самым опасным годом для безопасности США, поскольку именно к этому времени, по подсчетам экспертов ЦРУ, СССР произведет достаточное количество бомб для нанесения смертоносного ядерного удара по территории США. Скоре всего, этот факт способствовал принятию президентом Эйзенхауэром беспрецедентного в истории международного права решения о возобновлении разведывательных полетов над территорией Советского Союза[58].

Несмотря на упразднение в 1953 г. Управления психологической стратегии, в администрации очень серьезно подходили к «невоенным» инструментам политики национальной безопасности. Как справедливо отметил А. Макарычев, это решение было принято с одной целью — предотвратить фрагментацию системы внешнеполитического планирования. В числе приоритетных направлений деятельности созданного нового Управление координации операций (Operation Coordination Board) наравне с ядерной безопасностью и другими традиционными вопросами выделялись: во-первых, использование электронных средств коммуникаций и, во-вторых, культурные, идеологические и образовательные программы.

15 марта 1954 г. принимается директива СНБ 5412, в которой речь идет о целях и методах тайных операций в политике национальной безопасности США. Цели тайных операций:

— создавать и культивировать точки напряжения для международного коммунизма, наносить ущерб советско-китайским отношениям, а также между ними и их сателлитами; способствовать дестабилизации обстановки в СССР, Китае и подконтрольных им странах, препятствовать формированию военного и экономического потенциала;

— дискредитировать престиж и идеологию международного коммунизма, ослабляя позицию партий и других элементов;

— отражать любую угрозу, исходящую от партии или конкретного человека, которые прямо или косвенно реагируют на стремление коммунизма играть доминирующую роль в странах свободного мира;

— ослаблять контроль международного коммунизма в любом регионе мира;

— способствовать переориентации других народов и стран свободного мира на Соединенные Штаты, подчеркивая, где это возможно, общность интересов этих народов с интересами США, убеждая их в обоюдной выгоде подобного сотрудничества; вырабатывать волю и желание сопротивляться международному коммунизму;

— в соответствии с утвержденной политикой в районах, контролируемых международным коммунизмом, развивать внутреннее сопротивление и содействовать проведению тайных и партизанских операций сформированными силам; сделать возможным их участие в случае возникновения войны; созданные таким образом базы могут быть использованы военными для военных операций; создание складов хранения или убежищ[59].

Особого внимания заслуживает проект организации корпуса добровольцев за свободу (Volunteer Freedom Corps), предложенный Д. Эйзенхауэром сразу же после переезда в Белый дом. В феврале 1953 г. на обсуждение членам СНБ поступил меморандум СНБ 143, в котором говорилось о важности рекрутирования молодых людей из социалистических стран с целью формирования воинских подразделений для борьбы с коммунизмом. Проектом предусматривалось, что после решения соответствующих юридических формальностей в армии США появится добровольческий корпус из представителей тех национальностей, которые находятся за железным занавесом. Армия США предоставит все необходимое вооружение и возьмет на себя расход по подготовке этих подразделений. Каждый национальный батальон будет иметь свои знаки отличия, знамена и другую необходимую атрибутику. Корпус будет формироваться за счет лиц без гражданства, сбежавших из государств за железным занавесом, разделяющих антикоммунистические принципы. Название корпуса «Добровольцы за свободу» свидетельствует о том, что эти солдаты не просто наемники, а идейные борцы с коммунизмом[60]. Предполагалось, что прошедшие специальную подготовку и показавшие наилучшие результаты молодые люди будут зачислены в отряды для осуществления спецопераций на территории своих бывших государств. Причем президент предложил включать эти подразделения в состав либо американской армии, либо вооруженных сил, выступающих под флагом ООН[61].

Сам Эйзенхауэр был глубоко убежден в том, что «атомную войну нельзя даже вообразить, обычную войну нельзя выиграть, а с тупиковой ситуацией нельзя согласиться». Именно поэтому он уделял большое внимание спецоперациям и активно поддерживал ЦРУ как основной орган, ответственный за их осуществление. С приходом республиканской администрации активизировались деятельность спецслужб, получивших особое внимание со стороны Д. Эйзенхауэра. Одной из главных целей их деятельности стал Советский Союз[62].

ЦРУ и Национальное агентство безопасности организовали и осуществили несколько специальных операций. Можно выделить два направления их деятельности – сбор информации с применением самолетов-разведчиков и внедрение подготовленных шпионов. В 1954 г. три разведывательных самолета РБ-47 проникли в воздушное пространство СССР в районе Кольского полуострова. По оценкам американских военных, Мурманская область представляла стратегически важный интерес для безопасности США, поскольку с ее территории могла исходить реальная военная угроза.

Весной 1956 г. началась одна из наиболее серьезных и рискованных спецопераций США против СССР. Президент одобрил вторжение в советское воздушное пространство с целью сбора разведывательной информации. Границу пересекали переоборудованные бомбардировщики, которые имели на борту специальную подслушивающую аппаратуру и фотокамеры. Самолеты начали взлетать с аэродрома в Гренландии. В задачу входило пересечь границу воздушного пространства СССР в районе Северного ледовитого океана и пролететь над малоизученной северной территорией Советского Союза от Берингова пролива до Мурманска. Этот регион представлял особый интерес для США с точки зрения обеспечения безопасности: северная часть СССР была недостаточно известна; с этой территории самолеты и ракеты могут достичь границ США в самые короткие сроки; в Кольском заливе базировался самый мощный военно-морской флот СССР, представлявший особый интерес для военных; эти территории, скорее всего, стали бы главным направлением для возможного американского вторжения.

21 марта 1956 г. группа бомбардировщиков РБ-47 взяла курс на Советский север. Каждый день в течение следующей недели около 8—10 бомбардировщиков покидали аэродром в Гренландии, дозаправлялись в районе Северного полюса и направлялись на юг к территории СССР. Они летали парами. Один самолет разыскивал радары, авиационные базы, другой — фотографировал все наземные объекты. В задачу разведчиков входил также сбор информации о таком стратегически важной объекте, как Новая Земля, где Советский Союз проводил испытания атомного оружия. Во время полета американским летчикам предписывалось сохранять полное радиомолчание[63].

6 мая была проведена широкомасштабная разведывательная акция. 6 вооруженных РБ-47е пересекли Северный полюс и проникли в воздушное пространство СССР. Они появились в Западной Сибири, затем повернули на восток, собирая ценную информацию, пролетая над авиабазами и пусковыми установками, расположенными на обширной территории до Анадыря и Берингова пролива. Более 10 часов несколько американских бомбардировщиков находились над советской территорией. Их полет завершился на военной базе в Аляске. Полученные сведения поступали в Национальное агентство безопасности. Эксперты определили, что ни один из самолетов не был засечен радаром, что позволило предположить об отсутствии радаров на северном направлении.

В общей сложности было совершено 156 полетов, в ходе которых американские разведчики производили прослушивание и фотографирование территории Советского Союза, нарушая его воздушное пространство. Сама операция получила название «Проект Хомран». Ее результаты можно считать вполне успешными, поскольку ценная разведывательная информация была получена без каких-либо потерь.

Разведывательная деятельность США очень быстро перешла на высокотехнологичный уровень. Достижения в авиации и освоении космоса американцы одними из первых стали использовать для нужд национальной безопасности. В августе 1960 г. на встречу с президентом Эйзенхауэром были приглашены Джон Рубел (заместитель министра обороны по техническим вопросам), профессор Джордж Кистиаковски (советник президента по науке) и Джозеф Чарик (заместитель командующего ВВС). Обсуждался вопрос о создании специальной службы, которая взяла бы на себя осуществление разведывательной деятельности с использованием спутников. К тому времени спутник Корона (CORONA) давал уникальную информацию. Разрабатывался другой – Самоса (SAMOSA).

Эйзенхауэр пытался разрешить довольно типичную конфликтную ситуацию. ВВС и ЦРУ боролись за контроль над космической разведкой. Дело в том, что военные были недовольны тем, что разведывательные полеты У-2 курировались ЦРУ. Понимая, что ЦРУ получило опыт проведения разведывательных операций с использованием авиации, ВВС опасались, что программа Корона уйдет в ведомство ЦРУ.

Военным «помогли» советские ПВО, сбившие 1 мая 1960 г. самолет-разведчик, пилотируемый Пауэрсом. Эйзенхауэр принял решение, что космическую программу будет курировать смешанная структура – военно-гражданская. Было объявлено о создании службы по ракетным и спутниковым системам в структуре ВВС. Позднее она была переименована в службу космических систем, что и стало «прикрытием» для национальной разведывательной службы, о существовании которой было открыто заявлено лишь в 1992 г. Возглавил ее Джозеф Чарик. Таким образом, ВВС смогли одержать небольшую победу над ЦРУ.

Подводя итог использования специальных операций, можно сказать следующее. Во-первых, они играли важную роль в системе обеспечения национальной безопасности. В условиях, когда открытое применение военной силы в отдаленных от страны районах было трудно оправдать перед Конгрессом и общественностью, руководство страны не располагало другим инструментом защиты национальных интересов. Во-вторых, институционально у президента были «развязаны руки». До конца 1960-х годов ЦРУ фактически бесконтрольно могло планировать и осуществлять тайные операции. В структуре администрации президента и Конгресса не было органа, осуществлявшего контроль за этой деятельностью. Формальное одобрение операций подобного рода происходило в подкомитетах СНБ. В-третьих, администрация США делала ставку на наиболее эффективные, по ее мнению, силы, при этом идеологический фактор не играл принципиальной роли. Главная цель — не допустить распространения просоветски настроенных сил. Речь шла не столько о идеологии, сколько о появлении нового государства, подпавшего под влияние Советского Союза. Именно поэтому поддержку могли получать и социалистические, социал-демократические, христианско-демократические и откровенно авторитарные силы.

* * *

Итак, можно говорить о формировании двух главных принципов, определивших содержание понятия «безопасность» республиканской администрацией Д. Эйзенхауэра. Безопасность рассматривалась не только в контексте существования внешней военной угрозы, но и необходимости поддержания внутренней стабильности и экономического процветания американского народа. Трансформируя этот принцип в конкретные политические акции, Вашингтон вынужден был отказаться от суверенного права на односторонние действия. Стремясь к увеличению числа стран, разделяющих демократические ценности и идеалы, США перешли к совместным действиям, вовлекая другие государства и международные организации в военное планирование и силовые акции. Военно-политическое сотрудничество становится важнейшим принципом решения проблем безопасности. Хотя следует принимать во внимание тот факт, что республиканские лидеры не один раз заявляли, что Соединенные Штаты оставляют за собой право на односторонние действия.

Стратегия национальной безопасности администрации Д. Эйзенхауэра соответствовала основным положениям идеологии республиканской партии. Сокращение расходной части бюджета позволяло уменьшать налоги. Можно долго спорить, что было первичным для республиканской администрации – сокращение налогов или новая «более дешевая» стратегия национальной безопасности, однако факт остается фактом. Д. Эйзенхауэр одобрил стратегию, которая, скорее, отдавала приоритет экономическим инструментам обеспечения безопасности страны. «Экономичное» сдерживание основывалось на ядерном превосходстве и активизации тайных подрывных акций. Военная сила использовалась только там, где не было прямого столкновения с советской армией. Таким образом, последние политологические и исторические исследования открыли новый этап в изучении влияния идеологии на политику партий. Различное толкование базовых ценностей и идеалов как раз и определяло позицию партии по важнейшим вопросам как внешней, так и внутренней политики. На решение проблем национальной безопасности не могли не сказываться межпартийные противоречия, поскольку национальная безопасность – это ценностная категория.

Что представляется неизменным у республиканцев, так это приверженность «старым» идеям и ценностям. Они вполне справедливо считали себя хранителями национальных традиций. Выступления республиканских политиков (период президентства Д. Эйзенхауэра не является исключением) отличает страстная, яркая, захватывающая патриотическая риторика. Демократы тоже являются хорошими ораторами и довольно часто используют национальные символы и традиции для пропаганды партийных идей. Однако делают они это не с такой настойчивостью и не так часто, как республиканцы. Анализ показывает, что такие фразы, как «американский образ жизни», «американская форма правления» чаще используют президенты-республиканцы.

Америка представлялась в речах Д. Эйзенхауэра, скорее, как символ веры, а не национальное государство. Уилки назвал одну из своих статей «The Faith That Is America». Республиканские ораторы говорили о своей стране как величайшей во все времена среди других стран. Эйзенхауэр обещал своим избирателям, что мир скоро опять признает Соединенные Штаты Америки в качестве духовного и материального свершения того, о чем человек мечтал с первых дней своего существования.

Республиканских политиков первых послевоенных десятилетий достаточно часто обвиняли в разжигании антикоммунистической истерии. Однако необходимо отметить важный, с нашей точки зрения, исторический факт. Антирадикальная тема приобрела популярность среди республиканцев задолго до разгула макартизма. В 1938 г. в Палате представителей был создан комитет по антиамериканской деятельности. В то время его работа концентрировалась на поиске фашистских и других организаций, занимавшихся антиамериканской пропагандой на территории страны. В программе партии 1940 г. эти группы подверглись резкой критике. Республиканцы обратили внимание общественности на их существование и планы, заключавшиеся в стремлении неконституционным путем изменить государственный строй в Америке. Задолго до активной деятельности Джозефа Маккарти республиканцы предупредили действовавшую администрацию о недопустимости назначения антиамерикански настроенных претендентов группы на высшие государственные посты. Партия торжественно обещала бороться с предательской деятельностью «пятой колонны» в Америке.

Алармистская риторика республиканцев была направлена не просто против коммунизма. Республиканцы скорее выступали против роста популярности радикальных левых идей среди интеллигенции северо-восточного побережья. Борьба против реформ Рузвельта, которые оппоненты называли не иначе, как социалистическими, потребовала от лидеров республиканцев ужесточения риторики. Они выступили против революции, раздора и разрушения, за сохранения социального порядка и спокойствия в обществе. Таким образом, республиканский антикоммунизм имеет более сложную природу. Кандидаты от Демократической партии использовали антикоммунистическую лексику во внешнеполитическом контексте. Республиканцы же не жалели красок, описывая ужас коммунизма и пугая американцев деятельностью коммунистических агентов на территории самих Соединенных Штатов. Демократы обращали внимание американцев на международную ответственность США, республиканцы делали акцент на существовании внутренней угрозы.

Завоевав Белый дом на исходе корейской войны, республиканцы были лучше готовы к проведению минималистского внешнеполитического курса, предлагая американскому обществу либеральные по сути экономические рецепты, направленные в первую очередь на снижение экономического бремени, вызванного военными расходами. Нам представляется, что республиканская партия идеологически была подготовлена лучше для использования «мирных дивидендов» (ставка на ядерное оружие, блоковая политика, доктрина массированного возмездия).