Бизнес США и советская концессионная политика. 1920-е годы

Б.М. Шпотов

* Настоящая работа выполнена при содействии Института Кеннана в Вашингтоне (США) и Программы Фулбрайта. Подготовлена по материалам выступления на заседании «круглого стола» в Центре североамериканских исследований ИВИ РАН 23 ноября 2005 г.

---

Американские концессии в Советском Союзе – одно из проявлений экономического сотрудничества СССР и США в период новой экономической политики (нэп). В советской историографии был накоплен довольно большой фактический материал о концессиях, в том числе полученных европейскими компаниями. Современный интерес к ним вызван пересмотром некоторых традиционных представлений о нэпе, о масштабах и характере экономических связей СССР с Западом, а также введением в научный оборот источников, которые ранее замалчивались по идеологическим причинам. Назрела необходимость расширить эмпирическую базу исследований, обратившись к архивам не только России, но и США. Все это позволит сбалансировать точки зрения отечественных и американских авторов, несовместимые в годы холодной войны.

Передача государственной собственности во временное пользование, или концессию, иностранным компаниям (англ. concession буквально означает «уступка», «временное пользование») представляла собой коммерческую сделку. Компании инвестировали капитал в валюте и в товарной форме, чтобы либо самостоятельно («чистая концессия»), или на паях с советским государством («смешанная концессия») построить новое предприятие, реконструировать старое и эксплуатировать его в течение определенного срока с целью получения прибыли. Концессионными объектами могли быть предприятия добывающей и обрабатывающей промышленности, транспорта и связи, коммунальные предприятия, сельскохозяйственные, строительные, геологоразведочные работы, пушные и рыбные промыслы, лесозаготовки и т.д. В обиходе концессионные объекты назывались просто концессиями, а получившие их иностранные фирмы – концессионерами. Для управления концессиями открывались представительства этих фирм – «Грузинский марганец», «Лензолото», «Мологалес» и др.

Советские историки утверждали, что концессии явились вынужденной мерой, чтобы помочь государству поднять из руин народное хозяйство. Поэтому концессионерам якобы создавались самые благоприятные условия, советская власть шла им навстречу во всех вопросах. Но они принесли мало пользы из-за недостаточности капиталовложений, нарушения советских законов, стремления работать на старом оборудовании, нанимать самую дешевую рабочую силу и не выдерживали конкуренции с государственными предприятиями[1]. Американские же историки изучали положение концессий в общем контексте нэпа, рассматривая концессионную политику как тактику продолжения борьбы со всеми формами частного капитала. Концессионеры были практически беззащитны перед профсоюзами, органами финансового контроля и ОГПУ[2].

Недавно опубликованные документы российских архивов также говорят о том, что условия для концессионного бизнеса не были благоприятными – во всяком случае по сравнению с экономикой свободного рынка[3]. Компаниям предоставлялись выгодные лишь для советского государства условия конвертирования твердой валюты в червонцы (обеспеченные золотом рубли, применявшиеся в расчетных операциях) и обратно. После заключения концессионного договора фирма была обязана перевести нужную сумму валюты в Госбанк (1 долл. США обменивался на 1,94 руб. золотом), а не покупать советские деньги за границей по более низкому рыночному курсу[4]. Концессионеры получали право вывезти прибыль лишь после утверждения балансовых отчетов Наркомфином и предоставления банком валюты. На всем протяжении своей истории советское государство нуждалось в долларах, марках, фунтах стерлингов и др. для оплаты импорта, содержания дипмиссий и других организаций за рубежом, а также для поддержки мирового революционного и антиимпериалистического движения.

Советское руководство считало вывоз прибыли «неотъемлемой отрицательной чертой» концессий[5]. Зависимость от чиновников и ситуации с валютой стала одной из основных трудностей концессионеров. Банки давали краткосрочные займы в рублях, но требовали от экспортеров возвращать долг в валюте, включая проценты. Газета “New York Times” назвала это «коммунизмом на коммерческой основе»[6]. Фирмы, не занимавшиеся экспортом, были обязаны поставлять продукцию в первую очередь государственным и кооперативным организациям.

В договорах указывалось, что по истечении срока пользования концессией ее основной капитал (здания, станки, машины и др.) должен быть безвозмездно передан государству в полностью исправном состоянии, а оно имело право досрочного выкупа. Концессионеры отчисляли в бюджет долю производимой продукции или ее денежный эквивалент и уплачивали налоги (с оборота, подоходный и на сверхприбыль). Иногда вносили аванс за право пользоваться концессией. Отношения с государством и профсоюзами регламентировались советскими законами. Ставки оплаты труда должны были быть не ниже средних в промышленности. Концессионеров обязывали нести расходы и на социальную сферу, но на каких советских предприятиях законы о труде соблюдались полностью – это вопрос. В начале 30-х годов они были принесены в жертву форсированной индустриализации.

Работу концессий контролировали не менее шести общесоюзных ведомств – ЦК РКП(б), затем ЦК ВКП(б), Государственный концессионный комитет (ГКК) при Совете Народных Комиссаров СССР, Наркомфин, отраслевой наркомат, отраслевой профсоюз, ОГПУ, наблюдавшее за всем в стране, но особенно за иностранцами, и это не считая республиканских и местных советских, партийных и профсоюзных органов.

Концессионные предприятия имели некоторые льготы, например, право беспошлинного ввоза сырья, материалов, машин, поскольку в этом было заинтересовано советское государство, но ограничения на их работу налагались существенные. Чтобы возвратить государству в рабочем состоянии производственные здания, оборудование и остальное имущество, составлявшее основной капитал, требовалось иметь не только амортизационный фонд, но и фонд погашения основного капитала, т.е. увеличивать амортизационные отчисления как минимум вдвое, вычитая их из прибыли. Из-за этого не хватало оборотных средств, что признавал и Наркомфин[7]. Основной капитал являлся неотчуждаемым, и сделки с ним запрещались. Заложить имущество для получения кредита за рубежом, купить, продать его было нельзя (краткосрочные кредиты в рублях давали советские банки). Привлечение совладельцев, «разбавление» концессионного капитала деньгами советских частников также запрещались. Государство выступало против монопольного положения концессий, ограничивало их деятельность определенными районами, регламентировало производственную программу, ограничивало, под разными предлогами, вывоз валюты не только в виде прибыли, но и для импорта сырья и материалов, выплат иностранным служащим, лимитировало прием на службу иностранцев и т.д.[8]

По данным Наркомфина (1929), эти правила часто нарушались. В период нэпа процветал «черный рынок» и даже суровая с виду таможня оставалась проницаемой для тех, кто умел найти в ней лазейки. Концессионерам, видимо, удавалось переводить из-за рубежа около 60% средств в валюте, скупать по низкому курсу червонцы и сотрудничать с советским частным сектором. Некоторые захватывали монопольное положение в той или иной отрасли, поскольку использовали импортную технику и работали на более качественном привозном сырье. Это удешевляло продукцию, нс благодаря накидкам на себестоимость концессионеры получали высокую прибыль, и дела у них шли лучше, чем в государственном секторе[9].

Вместе с тем высшее руководство СССР признавало, что конфликты с концессионерами происходят не только по их вине. Требования советской стороны часто завышались, а местные власти проявляли к ним «недоверчивое, придирчивое, иногда враждебное отношение», игнорировались даже законные жалобы. Немало хлопот доставляли задержки с вывозом валюты из-за «подгонки» «к нашим валютным возможностям» и трудовые споры, которые решались на профсоюзных собраниях и в местных судах не в пользу концессионеров[10].

Договоры заключались на 15, 20, 30 и более лет, чтобы привлечь иностранные компании перспективой получения прибыли, но почти все прекращали существование через 2–4 года. Как представляется автору данной статьи, помимо политических соображений – не допускать разрастания частного сектора, советское руководство стремилось избежать морального устаревания основных фондов за долгий период их использования концессионером и получить не просто исправную, а самую новую технику.

Стратегия ликвидации концессий была весьма изощренной. Государство обещало не изменять и не расторгать договоры в одностороннем порядке, соблюдать все права концессионеров, но под разными предлогами избавлялось от них, как только поступали инвестиции и оборудование. В докладной записке Совнаркому председатель ГКК в 1926 г. Л.Д. Троцкий настаивал на получении отдачи от концессий за 3–5 лет, а не к окончанию действия договора. За минимум времени концессионер должен был сделать максимум инвестиций и выполнить основную часть работ, а прибыль получать потом. Строго запрещалось использование валюты для расчетов внутри СССР, а минимальный срок выдачи разрешения на ее вывоз Троцкий предлагал определить в два месяца после представления финансового отчета. При этом он настаивал на проведении гибкой политики, которая позволила бы включить концессии в планы народнохозяйственного развития, не вызвав экономической изоляции СССР[11].

Политика «кнута и пряника» требовала индивидуального подхода к концессионерам, даже определенных уступок в обмен на решение отложить вывоз валюты. Если концессионеры, опасаясь убытков, сокращали затраты, снижали темп работ, это давало повод обвинить их в плохом управлении, саботаже и т.п. Государство могло не только досрочно выкупить концессию, но и расторгнуть договор в случае его серьезного нарушения концессионером и конфисковать имущество по решению суда[12]. Судебные разбирательства по самым различным вопросам, включая дачу взяток советским чиновникам, сопровождали всю историю концессий. Чтобы спровоцировать расторжение контракта, практиковались усиление налогового пресса, приостановка вывоза валюты на неопределенный срок, забастовки, усиленные проверки со стороны финансовых органов, профсоюзных комиссий, ОГПУ и т.д. Считая продолжение бизнеса в таких условиях невозможным и нередко испытывая финансовые трудности, концессионеры шли на расторжение договоров. Споры возникали при оценке переходящего к советской стороне имущества. При досрочном выкупе обычно возмещалась неамортизированная часть капитала, а при отказе от концессии фирма могла потерять практически все свои вложения в СССР. Наибольшее возмещение затрат (25%) получила германская лесная концессия «Мологалес», и то по политическим соображениям[13].

При начавшемся в 1927 г. свертывании нэпа концессии еще года три интересовали советскую власть как источник валюты, и ГКК не скупился на обещания. Одно из таких заявлений, сделанных в США через Американо-русскую торговую палату, гласило, что концессия, предоставленная иностранной фирме, – не обычная коммерческая сделка под гарантию банка или другой частной фирмы, а договор с государством, предусмотренный советскими законами. Его можно расторгнуть по желанию одной из сторон или по обоюдному согласию, но условия расторжения определяет суд. Иными словами, гарантом концессии является советская правовая система[14]. В нее оставалось только верить…

Гораздо важнее для судеб концессии была не вера в обещания советской власти, а ее доверие концессионеру. Причем особое доверие, имевшее свою историю и политические корни. Благополучное завершение концессионной деятельности Дж. и А. Хаммеров, начатой на асбестовых разработках Урала и закончившейся пуском фабрики карандашей и канцтоваров в Москве – неслучайно. Имея первоклассную немецкую технику и немецких рабочих, фабрика за первый год работы (1926) при обороте в 2,5 млн долл. дала 600 тыс. долл. дохода, из которых 450 тыс. было вывезено из СССР. Оборот следующего года составил 3,5 млн долл., доход – 550 тыс., но вывоз валюты был приостановлен. Пытаясь расширить производство, концессионер задолжал Госбанку, а зарубежные банки отказали в кредитах. В декабре 1929 г. государство выкупило фабрику по «справедливой», как утверждал А. Хаммер, цене, позволило вывезти прибыль и даже оплатило долги. Давние доверительные связи с В.И. Лениным, а затем и с советским правительством сделали это семейство не просто фаворитом, но и агентом по сбыту в США конфискованных произведений искусства и музейных ценностей[15].

Концессии не вошли в первый пятилетний план. ГКК приостановил их планирование в декабре 1929 г.[16], но предложения западным фирмам еще делались. В 1930 г. бывший председатель правления Амторга[17] С.Г. Брон огласил в США длинный перечень вакантных концессий в ряде отраслей, включая коммунальное хозяйство и транспорт[18], хотя к тому времени были аннулированы почти все заключенные ранее договоры, в том числе долгосрочные[19]. Советские историки считали лучшими концессиями американскую А. Хаммера – The Moscow Industrial Concession и шведскую от фирмы SKF, но и им чинились препятствия в вывозе прибыли.

Реальные механизмы концессионной политики хорошо понимали на Западе. По мнению обозревателя берлинской газеты, концессионеров ожидали в СССР самые невероятные испытания, но основных было два. Первое – нехватка у государства твердой валюты из-за недостаточной ликвидности экспортной продукции, например, зерна. Концессионер терял до 60% инвестируемого капитала от перевода его в рубли по официальному курсу, и чтобы выправить положение, требовались огромные инвестиции. Прибыль выше 20–30% облагалась налогом, так что в дело шла только половина капитала. Однако концессия – это не только «дойная корова», но и канал утечки валюты из СССР.

Вторая серьезная проблема – это положение концессий как «островков» в окружении социализма, напряженные отношения с профсоюзами и рабочими, которые реагировали на концессионеров как на классовых врагов. По сообщению той же газеты, А. Хаммеру пришлось нанять юристов для решения трудовых и контрактных споров. На другом концессионном предприятии, где были заняты три тысячи человек, суд заседал почти ежедневно, и представители профкома присутствовали в зале, чтобы брать на заметку «прислужников капитала», дающих показания против рабочих, и исключать их из профсоюза. Юрисконсульта в одном провинциальном городе исключили из коллегии адвокатов, профсоюзного работника сняли с должности за посещение «капиталистического» банкета. Пресечь этот произвол ГКК был не в состоянии[20].

Конкретные причины досрочного расторжения некоторых договоров можно выяснить по архивным данным. Так, обращение к российским архивам позволило установить, что прекращение в 1924 г. договора бакинского треста «Азнефть» с International Barnsdall Corporation, заключенного в 1922 г. на 15 с половиной лет на поставку новой техники бурения скважин и выкачивания нефти, произошло не по вине американцев. Причиной стало решение «Азнефти» не приглашать специалистов из США, а посылать туда своих инженеров и мастеров для изучения нефтяного дела. Договор с американской фирмой удалось расторгнуть без огласки и взаимных претензий[21].

На деятельность американских фирм и граждан в СССР проливают свет документы Национального архива США (фонд Госдепартамента, внутренние дела Советского Союза в 1910–1929 и 1930–1939 гг.). Перед возвращением на родину американцы приходили в посольства и консульства США в странах Европы для перерегистрации паспортов. Там их подробно расспрашивали о советских порядках, о положении дел на предприятиях, где они работали, об условиях труда и жизни, отношениях с русскими и др. Была ли такая отчетность обязательной или нет, но американцы охотно давали показания. Ответы записывались и пересылались в Вашингтон под грифом «секретно» или «строго секретно», хотя не содержали сведений, добытых методами разведки (рассекречены в 1960–1980 гг.). Имена и фамилии добровольных информаторов, номера их паспортов и адреса в США указывались, но не подлежали разглашению. Сотрудники дипломатических миссий дополняли их своими комментариями, переводами или изложением материалов советской и европейской печати, аналитическими записками и др.

До установления дипломатических отношений Восточноевропейский отдел Госдепартамента, Департамент торговли, другие федеральные ведомства получили от американских граждан большой объем сведений, в том числе экономического характера, о Советском Союзе. После 1933 г. аналогичная информация поступала в Вашингтон из посольства и консульств США в СССР[22]. Таких «мини-историй» сотни, но по содержанию они близки между собой, а главное, не противоречат тому, что известно современным историкам о положении в СССР в 20–30-е годы. Особый интерес представляют сведения о том, что в интересах бизнеса концессионеры пытались принимать решения, нормальные для рыночной экономики, но в обход советских законов.

В 1925 г. промышленно-финансовая фирма У.А. Гарримана получила концессию на разработку марганцевой руды (предприятие называлось «Грузинский марганец») в Чиатури в течение 20 лет. Эта руда еще до 1914 г. была одной из важных статей американского и германского импорта, так как добавка марганца давала особенно прочную сталь. Цель концессии – оснащение примитивных рудников современной техникой, строительство завода по обогащению руды, прокладка ширококолейной железной дороги к черноморскому порту Поти и сооружение там погрузочного терминала. Но уже летом 1928 г. компания расторгла договор, столкнувшись с непредвиденными трудностями на внешних рынках и в СССР.

Американская фирма рассчитывала сбывать марганцевую руду в США по высоким ценам, что было выгодно и советскому государству, однако столкнулась с конкуренцией поставщиков из новых месторождений Африки и Бразилии. Цены на это сырье упали. С грузинским марганцем конкурировала руда из Никополя на Украине, добывавшаяся с помощью германского капитала. Чтобы снизить цены, компании Гарримана пришлось бы наращивать объем добычи и увеличивать капиталовложения, однако советская сторона ограничивала рост концессионных предприятий, да и гарримановская администрация к этому не стремилась. Она выполнила главное условие концессии – вложила в реконструкцию рудников 3,5 млн долл. и внесла еще 2 млн долл. в виде гарантийного залога и авансовых платежей. Однако перспективы этого бизнеса не обнадеживали.

Вложенного капитала не хватало, чтобы наращивать производство и вести борьбу на мировом рынке, и в этом заключался кардинальный просчет обеих сторон. Руководство компании поняло, что совершило ошибку, хотя в 1927 г. советская сторона согласилась пересмотреть некоторые условия договора: сократила отчисления в бюджет с тонны добытой руды, снизила экспортные пошлины и предложила взять на себя постройку железной дороги к Поти при финансировании работ Гарриманом. В 1925/26 финансовом году концессия дала прибыль в 280 тыс. долл., а в следующем – убыток в 700 тыс. золотых руб.[23], или 360 тыс. долл., если считать по советскому курсу.

Донесения, поступившие в Госдепартамент США, проливают свет на внутренние неурядицы. Инженер Дж.К. Хейс уведомил консульство США в Хельсинки в апреле 1928 г., что «компания Гарримана старается вырваться из России. Она считает невозможным вести дела с советскими служащими. Как бы тщательно вы ни готовили контракт, они могут перевернуть ваши планы и отказаться выполнять его в любой момент, когда заблагорассудится». Компания собиралась закупить машины и оборудование для рудников на 100 тыс. долл., и советские инженеры, назначенные контролировать работу, внимательно ознакомились со списком закупок, одобрили его, а несколькими неделями позже, когда оборудование было заказано, заявили, что не разрешают его использовать. Эти механизмы так и не удалось установить. Рабочие ведут себя как хозяева, делают что и сколько хотят. Увольнения возможны лишь под предлогом прекращения тех или иных работ. Дела остановились. «У инвестиций в России нет будущего, и компания Гарримана убедилась в этом на собственном горьком опыте»[24].

Споры с профсоюзом отнимали уйму времени. В течение одного года из-за различных инспекций и проверок пропали 127 рабочих дней. Компании пришлось сокращать вложения. эксплуатировать наиболее богатые и наименее трудоемкие месторождения, использовать старую технику, сохранившуюся на складах, и уволить много рабочих. Массовые увольнения, комментировал польский консул в Тифлисе, вызвали возмущение во всем Закавказье[25].

В июле 1929 г. бывший руководитель службы сбыта «Грузинского марганца» американец К.Л. Ранкин сообщил посольству в Праге некоторые существенные подробности. При заключении договора руководство компании знало о неудачах International Barnsdall Corporation и концессий других фирм, но было уверено в успехе после переговоров в Москве. Однако местные власти относились к американцам недоброжелательно и с подозрением. Чиатурские карьеры достались компании в сильно запущенном виде. «Марганцевую руду перевозили на телегах, запряженных волами, по скверным дорогам. Рабочие были разуты и одеты в лохмотья, спали они прямо в стойлах рядом с волами. Вскоре это изменилось. Американцы подняли их заработки до высшего уровня в СССР. Добились разрешения ввезти одежду из-за границы. Рудокопы получили высокие сапоги, прорезиненные шляпы и накидки. Всех рабочих снабдили английскими солдатскими ботинками. И сразу начались проблемы. Не состоявшие в профсоюзе были вполне довольны, а у объединенных пролетариев только разгорелся аппетит. Их требования выросли до небес. Интересно, что после ухода американцев советские хозяева начали с того, что понизили зарплату на 20% и отобрали у рабочих импортную одежду и обувь. Ее продали в Тифлисе, а деньги присвоили несколько высокопоставленных коммунистов»[26].

В СССР официальный курс обмена долларов на банкноты был значительно выше, чем на валютных рынках за границей. Руководители концессии сговорились с турецкими коммерсантами, приехавшими в Грузию после заключения торгового договора СССР с Турцией и хотевшими обменять рубли на доллары. За два года при помощи «черной биржи» удалось сэкономить 750 тыс. долл., но власти потребовали прекратить нарушать закон. Правление концессии доказывало, что делает нормальный бизнес, принятый во всем мире, но никакие доводы не помогали, что окончательно настроило фирму на прекращение договора. ГКК пошел на попятную и предложил урегулировать проблему, но глава фирмы наотрез отказался.

Недавно опубликованные советские документы подтверждают сообщения американцев. Невыгодность официального обменного курса вынудила гарримановскую концессию обратиться к «восточным купцам». Признаны были и сравнительно высокие заработки на приисках в Чиатури, хотя не на сдельной основе, и завышенные требования профсоюза по сравнению с государственными предприятиями, и отсутствие объективности в разрешении вопросов трудовой дисциплины. При этом комиссия Главметалла при ВСНХ СССР одобрила в феврале 1828 г. качество жилья для рабочих, хотя оно и строилось с отставанием от графика. Общий же вывод советского правительства был таков: административное вмешательство «не только противоречит договорным правам концессионеров, но в большинстве случаев и вредит действительным интересам развития нашего хозяйства, ибо ослабляет прогрессивное значение экономических форм борьбы и создает у наших госорганов уверенность в обеспеченности своего монопольного положения». Концессионер хотел компенсировать затраты путем ввоза червонцев по пониженному курсу, но поскольку советское правительство запрещало этот путь, оставалось либо вкладывать крупные средства, либо отказаться от концессии[27].

По мнению американского банкира Гриффита из финансовой компании “Dillon, Read and Company”, в неудаче Гарримана виновны были как сам предприниматель, переоценивший свои возможности стать монополистом на марганцевом рынке, так и советский профсоюз, выдвигавший неприемлемые требования[28]. Дело разбиралось в арбитражном суде в Берлине. Советская сторона не хотела огласки (представитель СССР долго не являлся в суд), но Гарриман стремился поскорее развязаться с концессией, и соглашение было достигнуто. Вложенные компанией средства (4450 тыс. долл.) конвертировались в заем на 15 лет под 7% годовых. Американская сторона потребовала включить в решение суда обязательство советской стороны не подвергать репрессиям бывших служащих фирмы из граждан СССР «за связь с американцами». Ответчик согласился. Но, по сведениям Ранкина, большинство их были арестованы. Они получили длительные сроки тюремного заключения, а двух стенографисток сослали на 10 лет в Сибирь.

Советы гордятся тем, что получили заем от крупного американского капиталиста, сообщал Ранкин. Но сколько американцев еще не знает правды о большевиках, которую он узнал за несколько лет общения с ними. Они «трубят по всему миру, что дают образование крестьянам и улучшают жизнь рабочих, однако то, что есть в действительности, это не коммунизм, не социализм и не капитализм, а соединение коррумпированности, некомпетентности и самой варварской жестокости, какое когда-либо видел мир… Однако [Россия] – изумительная страна, и сколько там еще осталось прекрасных людей во всех слоях общества! Я надеюсь снова в ней побывать»[29].

Он добавил, что руководители компании воздерживаются от каких-либо заявлений, чтобы не раздражать Советы и получить с них долг[30]. Тем же, кто расспрашивает их о положении дел России, говорят все, что считают нужным. О таком поведении бывшего концессионера Амторг уже знал. В тезисах о работе концессионной комиссии от 23 апреля 1929 г. подчеркивалось, что Гарриман «официально старается нам не вредить, но, по нашим сведениям, каждому, кто обращается к нему за справкой, рисует положение у нас в Союзе в таких красках, что у редкого охотника, после разговора с ним, а в особенности с его директорами, остается желание продолжать переговоры о концессии»[31].

Выводы о перспективах для бизнеса в советской стране концессионеры делали на основании личного опыта. А. Хаммер назвал управление концессиями в СССР очень трудным, но не безнадежным делом, если иметь достаточный капитал, не полагаться на советские кредиты и тщательно проработать все положения контракта[32].

После гарримановской концессии «лопнул» самый крупный проект второй половины 20-х годов. С помощью американского и германского капитала старый металлургический завод в Макеевке (Донбасс) предполагалось за три года превратить в самый современный – с годовой производительностью в 860–870 тыс. т чугуна и оснастить самыми мощными прокатными станами. Техническую часть проекта разработала американская инженерная фирма “Perin and Marshall”[33]. Финансово-промышленная группа с участием “Dillon, Read and Company”, “Ingersoll-Rand Company of New York” и двух германских фирм под общим руководством одного из директоров Американо-русской торговой палаты П. Фаркуара должна была предоставить СССР 6-летний заем в 40 млн долл. для закупки оборудования. Для оплаты работ на своей территории Советский Союз выделял 50 млн руб.

Заводское оборудование планировалось изготовить главным образом в Германии по американским патентам и стандартам. При успешной реализации этого проекта предполагалось расширение участия группы Фаркуара в советской индустриализации на условиях конверсии 6-летнего займа (не менее 30 млн долл.) в долгосрочный (до 20 лет). В этом случае группе были обещаны широкие возможности: финансировать модернизацию железных дорог на Украине и юге РСФСР, включая переоборудование линии Сталинград–Лихая в «супермагистраль», расширение и переоборудование порта в г. Николаеве, постройку на концессионных началах нового металлургического завода на 1 млн т проката, горнообогатительного комбината в Кривом Роге, а также строительство элеваторов, пристаней, складов, судоверфей в Сталинграде.

Германское правительство, заинтересованное в «совместной эксплуатации российского рынка», согласилось дать гарантию на половину займа – около 20 млн долл. Создавался механизм кредитования: в США учреждалась объединенная американо-германская корпорация по управлению заемным капиталом, помещаемом в “Deutsche Bank” в Нью-Йорке. Половину капитала составляли облигации, выпускаемые ею из 6% годовых под гарантию германского правительства. Остальная часть – кредиты банковских и промышленных компаний. Советский участник сделки, трест «Югосталь» должен был погашать заем акцептованными Госбанком СССР векселями, с уплатой около 11% долга во втором году, чтобы к концу шестого года оставалось погасить 57%.

Госдепартамент США расценил эту сделку как выгодную России и Германии, но не американскому бизнесу. Помощь России в форме не прямого, а «косвенного» займа, которым распоряжались американские инвесторы и немецкие поставщики, была объявлена нежелательной, так как советское государство не вернуло дореволюционные долги и конфисковало собственность американских граждан. По той же причине Госдепартамент осудил в апреле 1926 г. намерение У.А. Гарримана предоставить заем в 25–35 млн долл. немецким фирмам, поставлявшим товары в СССР[34]. Сделка сулила прибыль Гарриману как заимодавцу, но выглядела как помощь советской власти за американский счет. При этом правительство Соединенных Штатов не возражало против предоставления советским заказчикам фирменных кредитов, т.е. продажи товаров в рассрочку.

В ноябре 1927 г. Фаркуар все же пошел на заключение договора с СССР, уполномочив на это своего представителя Э. Эклунда. Председатель ГКК В.Н. Ксандров обнародовал этот факт перед журналистами[35]. Эклунд сделал в посольстве США в Берлине ряд заявлений. Имевший знакомства в Москве, этот американец шведского происхождения считал сделку политически важной. Ссылаясь на частный разговор с одним крупным советским чиновником, он процитировал его намеки на возможность смягчения некоторых советских законов, например, монополии внешней торговли, иначе-де «реалии жизни и экономические законы уничтожат Советы и без вражеского нашествия»[36].

В конце марта 1928 г. Фаркуар сообщил посольству США в Берлине, что вопрос с капиталом в 40 млн долл. для советского займа улажен – половина поступит из Германии, половина из США. Но 3 мая консул в Риге уведомил Госдепартамент, что по сообщениям советской печати («Экономическая жизнь» № 83 от 7 апреля 1928 г.) план реконструкции комбината в Макеевке забракован Гипромезом (Государственный институт по проектированию металлургических заводов). Гипромез привлек германского специалиста д-ра Кюппе и американскую инженерно-техническую фирму “Freyn Company” для консультирования и технической помощи. О займе, по поводу которого хлопотал Фаркуар, не упоминалось.

Инженер из Чикаго, работавший в группе Фаркуара, не мог понять, то ли советская сторона добивается лучших условий, то ли не хочет нести расходы по проекту. В Берлине он доложил посольству США, что начались аресты немецких и русских инженеров, посадили даже главного инженера «Югостали», а впечатление о производительности труда в России сложилось у американца самое неблагоприятное. «В промышленности не видно никакого просвета между всевластием ГПУ и профсоюзов»[37].

Было ли решение Гипромеза оправданным с инженерной точки зрения, или советское руководство сомневалось в получении займа, или передумало вступать в крупную финансовую сделку – сказать трудно. Вполне вероятно, что оно отдало предпочтение проекту создания крупнейшей металлургической базы на Урале, к которому имела отношение “Freyn Company”. Фаркуар отсудил у СССР через арбитражный суд в Германии 600 тыс. долл. компенсации издержек по подготовке проекта, причем, по мнению одного советского руководителя, проект стоил не более 400 тыс., и 200 тыс. долл. предприниматель положил в свой карман[38]. Фаркуар не делал порочащих СССР заявлений, но когда ему «за молчание» Москва вновь предложила сотрудничество, отказался иметь дело с «аморальными, циничными коммунистами»[39].

Последняя американская экспортная концессия – керосиновый завод в Батуми, который построила и эксплуатировала объединенная компания “Standard-Vacuum Oil”, перестала действовать к началу 1936 г. Как сообщал директор завода посольству США в Москве, концессия натолкнулась на «те же препятствия, которые вынудили другие фирмы прекратить вести дела в Советском Союзе»[40]. За разгрузку необходимых для завода химикатов (каустической соды, серы и др.) администрация Батумского порта стала произвольно взимать пошлины в шесть раз выше тех, что платили при разгрузке товаров из Ирана. Концессионер счел это вымогательством и обратился за содействием в посольство США в Москве. По ходатайству Наркомата иностранных дел пошлины были существенно снижены, но батумские власти обвинили компанию в незаконных сделках с валютой.

Речь шла об использовании так называемых торгсиновских рублей, или купонов, для выплаты части заработной платы работникам Батумского завода и снятия квартир для руководителей завода. Эти купоны являлись не валютой, а ее эквивалентом, и иметь валюту для их приобретения было разрешено осенью 1931 г. Они имели хождение на территории СССР и принимались в магазинах импортных товаров Торгсина (и, разумеется, на черном рынке). Получатель торгсиновских рублей мог купить на них то, что было недоступно в обычных магазинах, а при желании обменять на простые рубли по самому выгодному курсу: официально за торгсиновский купон давали 6 руб. 60 коп. и вдесятеро больше – на черном рынке[41]. Так, с риском быть задержанными за спекуляцию удавалось обходить принудительный банковский курс в 1,94 руб. за доллар. При фиксированной квартплате обменивать доллары на торгсиновские рубли, а их на совзнаки было гораздо выгоднее.

Концессионер знал, что торгсиновские рубли применялись для поощрения части советских работников, а в Москве, Ленинграде и ряде других городов существовал «валютный» жилой фонд повышенной комфортности, которым ведали отделения Интурбюро. В Батуми такого отделения не было. Вероятно, местное начальство не видело особой разницы между торгсиновской и настоящей валютой и энергично боролось с «валютчиками» и спекулянтами. Руководство компании объясняло, что легально меняло доллары на торгсиновские знаки, тогда как по курсу Госбанка за обычную двух- или трехкомнатную квартиру пришлось бы платить «абсурдную цену», эквивалентную 800 долл. в месяц. Но переписка и споры по данному вопросу затягивались, а в годы второй пятилетки руководство концессии и без того чувствовало себя «островком капитализма» в совершенно чуждой системе. Завод перешел к советским хозяевам.

Руководство компании Форда подошло к предложению ей концессии наиболее осмотрительно. Пять ее менеджеров посетили в апреле – августе 1926 г. СССР, чтобы всесторонне изучить ситуацию в стране, прежде чем принимать решение о строительстве тракторного завода. Из собственных наблюдений и переговоров в ГКК фордовцы извлекли один урок: строить на свои средства промышленные предприятия в советской стране – «безумная затея».

Основные неблагоприятные факторы они указали в отчете руководству компании. Это: 1) советский профсоюз выделяет по одному освобожденному представителю на каждые 300 рабочих, или даже по одному на 60, с единственной целью следить за их благосостоянием; 2) государство устанавливает твердые цены на выпускаемую продукцию; 3) экспорт тракторов разрешается только после удовлетворения внутреннего спроса; 4) вывоз валюты возможен раз в год после утверждения государственным аудитором балансового отчета; 5) трудности с получением сырья и материалов и их дороговизна в СССР. Кроме того, фордовские менеджеры сомневались в сохранности концессии. «У нас нет уверенности в том, что советское правительство не отберет завод без компенсации и досрочно… Оно может сделать это разными способами, а при отсутствии дипломатических отношений нельзя будет рассчитывать на помощь Соединенных Штатов… Советское правительство не преуспело в привлечении иностранного капитала для промышленных целей, но ему до некоторой степени удалось заинтересовать крупные компании в добыче полезных ископаемых и в других проектах, связанных с экспортом сырья и материалов. Однако нет ни одного концессионера, который не испытывал бы трудностей в управлении предприятием». В результате руководство компании отказалось от концессии в СССР[42].

Передача национализированной в России собственности в пользование иностранным предпринимателям вызвала новую волну протеста со стороны ее бывших владельцев. Первая имела место в годы национализации и была направлена против большевиков, а от второй досталось и американским компаниям, и правительству США. Хотя конфискованная собственность была пущена в оборот, бывшие собственники по-прежнему считали ее своей. В 1922 г. Госдепартамент заявил, что правительство Соединенных Штатов не санкционирует сделки американских граждан с большевиками, ущемляющие права других граждан, если правительства других стран займут такую же позицию. Получение концессий компаниями из разных стран, в том числе США, фактически свело это заявление к нулю, но протесты поступали.

Эмигрантское правительство Грузии, обосновавшееся в Париже, объявило сделку Гарримана с советским правительством незаконной и дважды вручало ноты протеста правительству США, с которым имело дипломатические отношения. Марганцевые рудники, заявляло оно, принадлежат грузинскому народу и тем предпринимателям, которые ими владели с санкции Национального правительства Грузии. Более 60% законных собственников – грузины, остальные – немцы, англичане, бельгийцы и греки[43]. В начале 1928 г. официальный протест США заявила Франция. В ответ на устное разъяснение ее послу в Вашингтоне, что договор с Фаркуаром не означает перераспределения собственности, посол передал мнение своего правительства: договор все равно нарушает законные права французских граждан (их инвестиции в металлургическую промышленность на юге Российской империи были весьма значительны). Министр иностранных дел Франции А. Бриан в конце февраля 1928 г. поднял тот же вопрос в беседе с полномочным представителем СССР. Советский дипломат отвечал, что речь идет лишь о займе для расширения завода в Макеевке, а бывшим французским собственникам в свое время были сделаны предложения о концессии, но они ими не воспользовались[44].

На одном из судебных процессов в Нью-Йорке было дано четкое юридическое толкование действий Советской России[45] по отношению к собственности бывших владельцев. Группа дореволюционных российских нефтепромышленников подала иск против компаний “Standard Oil of New York” и “Vacuum Oil Company” о признании их сделки с советским правительством недействительной, поскольку Соединенные Штаты это правительство не считают законным. Обвинение сводилось к тому, что американские фирмы пользовались нефтью, «украденной» у законных хозяев.

Решение суда от 11 июля 1933 г. поступило в Восточноевропейский отдел Госдепартамента США по его запросу, и в нем говорилось следующее: «Что такое Советская Россия с правовой точки зрения? Банда грабителей или государство? Всем известно, что это – государство. Это знают и в Государственном департаменте, и в [наших] судах, и в других странах, это известно любому прохожему». В фактически существующем государстве решения правительства имеют силу на всей его территории и касаются всего населения. «Государство не создается посредством признания… Признание лишь придает ему международный статус».

Далее разъяснялось, что американские суды не вправе давать оценку решениям иностранных правительств с точки зрения их соответствия законам этих стран. Конфискация собственности российских предпринимателей и ее последующая передача американским компаниям могут вызвать негативную политическую реакцию в США, но это внутреннее дело советского государства. Оно правомочно распоряжаться собственностью и определять ее владельцев (give title to property). Хотя в подобных исках «имеются отдельные выражения, дающие повод считать советскую власть бандой грабителей», невозможно игнорировать наличие в России государства. Оно принимает законы, которые действуют на его территории, а население им подчиняется[46].

Концессионная политика, которую СССР проводил около 10 лет, в основном совпала с периодом нэпа. Концессии все меньше устраивали советское руководство не только из-за недостаточности зарубежных инвестиций для индустриализации страны. При переводе экономики на государственные рельсы предпочтение отдавалось советским предприятиям, которые не вывозили прибыль. Сохранение заключавшихся на десятки лет договоров с капиталистическими фирмами было и политически неприемлемо, и экономически невыгодно для советского государства.

Что побуждало американские компании участвовать в столь необычном и рискованном бизнесе? Надо полагать, что негативная информация, во-первых, доходила не до всех и не всегда производила впечатление. Правительство США в июле 1920 г. разрешило американцам коммерческие сделки с Россией на свой страх и риск, а в 1920-е годы американские компании «прорубали окно в Европу», где условия также не всегда были благоприятными – приходилось конкурировать с национальными фирмами, а европейские правительства поддерживали их. Советская же власть не казалась серьезным препятствием, поскольку исключительно богатая природными ресурсами Россия находилась в бедственном положении, а государственный сектор был слабо развит. Во-вторых, крупные фирмы вкладывали в концессии небольшую часть свободного капитала, так что их потери не грозили дефолтом. В-третьих, каждый концессионер был уверен, что у него дела пойдут лучше, чем у дореволюционных собственников, других концессионеров или «красных».

Те, кто потерял свою собственность в России после 1917 г., а таких фирм в Америке было немного, надеялись возместить потери, заключив гораздо более крупные контракты, но на поставки своей продукции. Так поступили компании “International General Electric” и “International Harvester”. Американский историк Э. Саттон удивлялся доверчивости и слепоте бизнесменов, забывших в погоне за прибылью, что имеют дело с системой, которая укреплялась за счет Запада в экономическом и военном отношении и одновременно вела с ним борьбу[47].

Изменение советского внешнеэкономического курса заключалось в переходе от концессий к платной технической помощи, которая стала применяться с 1923 г. Иностранные фирмы не рисковали капиталом, а советские предприятия получали в полную собственность патенты, лицензии, чертежи и др. Заключая договоры техпомощи, компании брали на себя обязательство обучать как в СССР, так и на своих предприятиях советских специалистов и рабочих. Советское правительство погашало расходы компаний и выплачивало им вознаграждение. Кроме того, оно открыло двери тысячам «гастарбайтеров» из США и стран Европы, которые в экономически трудные 30-е годы приезжали работать по индивидуальным контрактам. Это помогло решить проблему индустриализации нашей страны[48]. В феврале 1930 г. журнал “Business Week” назвал экономическое признание Советской России «свершившимся фактом»[49]. Но техническая помощь натолкнулась как на новые, так и на старые проблемы, включая злополучный валютный вопрос, сроки исполнения договоров и напряженные отношения русских с иностранцами.