Джеймс Рассел Лоуэлл: трудные поиски истины

Т.В. Алентьева

Джеймс Рассел Лоуэлл (1819–1891) – человек, щедро одаренный природой, был поэтом и критиком, журналистом и редактором, юристом и политиком, аболиционистом и реформатором, преподавателем и дипломатом. Он происходил из известного в США рода. Этот род дал стране революционеров, священников, политиков, предпринимателей, поэтов. Основатель американской ветви рода купец Персифаль Лоули прибыл в Массачусетс в 1639 г. Дед Джеймса Джон Лоуэлл был членом Массачусетского конституционного конвента, предложившим отменить рабство в родном штате. Дядя поэта Френсис Кэбот Лоуэлл – знаменитый текстильный фабрикант, основавший город Лоуэлл. Другой дядя Джон Лоуэлл – известный юрист и политик, основатель знаменитого Лоуэлловского института в Бостоне. Отдаленные потомки Джеймса – поэты Эми Лоуэлл (1874–1925) и Роберт Лоуэлл (1917–1977)[2].

Имя Джеймса Лоуэлла достаточно популярно в современной Америке, о чем говорят многочисленные сайты в Интернете, перепечатка его поэтических произведений, а также существующая с 1968 г. специальная премия его имени, присуждаемая за “выдающиеся работы в области литературной критики, лингвистики, биографистики”[3]. Американцы заново открывают для себя Лоуэлла, как поэта и прозаика. Однако его политическая деятельность, его взгляды, работа в качестве журналиста остаются недостаточно исследованными.

Его жизнь и творчество описывали и изучали главным образом американские[4] и отечественные[5] литературоведы. Большинство из них отказывали Лоуэллу в выдающемся вкладе в американскую литературу и считали посредственным политиком, относя к “консервативным браминам”[6]. Они полагали, что пик политической активности Лоуэлла был в 1848–1853 гг., и не видели его серьезного вклада в формирование антирабовладельческого общественного мнения в период сецессии и Гражданской войны. Ни в одной из работ отечественных исследователей не предпринималась серьезная попытка показать влияние Лоуэлла как журналиста и публициста. Они считали его литератором-“брамином”, поглощенным только собственным творчеством.

Джеймс родился 22 февраля 1819 г. в Кембридже (Массачусетс) в семье состоятельного священника Чарльза Лоуэлла (1782–1861). Его отец получил прекрасное образование в Эдинбурге, был лично знаком со многими английскими поэтами (Водсвортом, Саути, Скоттом), придерживался передовых взглядов на религию, осуждал рабство. Мать поэта Гарриэт Спенс происходила из старинной епископальной семьи выходцев с Оркнейских островов. Она была чрезвычайно чувствительной и экзальтированной, что впоследствии привело к трагическому исходу – сумасшествию (в 1845 г. она была временно помещена в лечебницу). Этот недуг передался также ее дочери Ребекке. До своего заболевания мать была первой наставницей будущего поэта, так как обладала неистощимой фантазией, являлась прекрасной рассказчицей сказок и исполнительницей баллад.

Джеймс был младшим из шести детей, у него было три брата (Чарльз, Уильям и Роберт[7]) и две сестры (Ребекка и Мэри)[8]. Его родовое гнездо “Вязы” – типичный каменный дом, выстроенный в XVIII в. и приобретенный отцом Джеймса в 1818 г. Как пишет В. Брукс, «“Вязы” почитались в лоуэлловском Кембридже центром мироздания; посреди старомодного сада стоял просторный с прямыми очертаниями и высокими пилястрами трехэтажный дом в георгианском стиле, а сзади подступали луга» и открывался вид на реку Чарльз[9].

Будущий поэт получил прекрасное домашнее образование, которое включало не только знакомство с современной английской литературой, но и древние языки[10]. У него был учитель-англичанин У. Уэллс, а другим иностранным языкам его обучала одна из тетушек Мэри Лоуэлл, которая была настоящим полиглотом. В детстве он засыпал под звуки английских баллад и стихов Шекспира и Спенсера, которые напевала и читала его мать. В отцовской библиотеке он зачитывался сочинениями Сократа, Платона, Сенеки и говорил по латыни не хуже, чем по-английски. С неисчерпаемым энтузиазмом он изучал природу родного края, бродил по полям и лесам, слушая пение птиц, любуясь цветами и деревьями. Он любил с отцом обсуждать “естественную историю”. Все это питало его поэтическую натуру, которая была необычайно сложной и противоречивой. Интересную портретную зарисовку юного Джеймса дает В. Брукс: “Мускулистый коротышка, коренастый, лохматый; его друг Уильям Пейдж запечатлел его на потрете с длинными белесыми патлами и бородкой клинышком, в черном жилете и кружевном воротничке, словно он и впрямь походил на Шекспира… Живой, впечатлительный, непостоянный, он мог показаться одним из чувствительных романтиков, но люди, знавшие его ближе, угадывали в нем черты душевной скованности, застенчивость и упрямство… Фантазией он обладал безграничной. Среди кембриджской молодежи Лоуэлл выделялся не только глубоким умом, но и высокими душевными качествами… И все-таки основной чертой его оставалась способность безмятежно наслаждаться – книгами ли, цветами в саду, прогулками, беседами, сигарой, ликером, чтением”[11].

Он поступил в Гарвардский университет, где уже пробовал писать пьесы для студенческой самодеятельности и стихи в “Гарвардиану”. Литературное творчество было помехой серьезной учебе. Джеймс был даже временно исключен и отправлен в Конкорд, где познакомился с трансценденталистами и Эмерсоном, в доме которого последние любили собираться. По словам Брукса, он проникся “горячей привязанностью” к конкордскому философу и готов был пешком шагать из Бостона, чтобы послушать его лекции. Дружба с Эмерсоном продолжалась долгие годы, несмотря на существующие между ними разногласия[12].

После окончания учебы Джеймс был допущен к юридической практике, но она совсем не привлекала его, и он продолжил заниматься сочинительством. Уже в это время в его взглядах начинает проявляться радикализм, о чем свидетельствуют его письма к другу Джорджу Лорингу, в которых он выражает симпатии к английским чартистам. Осенью 1839 г. в Уотертауне, который находился в получасе ходьбы от Кембриджа, он встречает девушку своей мечты Мэри Уайт, которая также была поэтессой и интеллектуалкой. Его избранница была исполнена, по его словам, самых высоких достоинств, она – само совершенство. “Я абсолютно счастлив”, – пишет он Лорингу[13]. В ней он нашел родственную душу, однако ждать свадьбы пришлось почти пять лет из-за финансовых проблем. Мэри была одной из учениц и почитательниц Маргарет Фуллер, увлекалась различными реформаторскими движениями, в том числе аболиционизмом, что не могло не повлиять на ее поклонника. В 1841 г. Лоуэлл публикует свой первый поэтический сборник “Год жизни”, правда, не имевший особого успеха у читателей, и посвящает его своей невесте. Джеймс с энтузиазмом включается в движение за женское равноправие и за отмену рабства, за трезвый образ жизни. Последнее заставляет его соседа Г. Лонгфелло всерьез опасаться за свои винные погреба. Джеймс выражает симпатию к фабричным рабочим, выступает против смертной казни. Он не считает, что все социальные язвы можно искоренить мгновенно, и полагает, “что атака должна быть постепенной”, но при этом не отрицает и радикальных действий. Главное, полагает он, – оказывать влияние на общественное мнение северян, пробуждая их от состояния индифферентности. В статье, названной им “Общественное мнение”, он утверждает, что в XIX в. именно газеты стали тем инструментом, который усиливает “моральную агитацию”. В доказательство своей правоты он приводит отмену рабства в Вест-Индии и африканской работорговли, считая, что эти шаги были предприняты под давлением общественного мнения[14].

В 1842 г. в Бостон прибывает Чарльз Диккенс. Его приветствует не менее полудюжины журналистов и толпы народа на улицах. В его честь был устроен банкет, на который был приглашен и Джеймс Лоуэлл. Но он с сожалением вынужден отказаться из-за своих трезвеннических принципов, хотя с энтузиазмом разделяет антирабовладельческие взгляды английского писателя. Он пишет Лорингу, что рабство чудовищно по самой своей сути: “Ужас рабства может понять только тот, кто почувствовал его на себе, или тот, кто имеет достаточно воображения, чтобы поместить себя на место раба”. Рабство является преступлением против свободы и должно быть немедленно и безусловно отменено[15].

Лоуэлл принимает активное участие в деле беглого раба Дж. Латимера, которого верховный суд Массачусетса постановил вернуть хозяину и отправил в бостонскую тюрьму. Активисты аболиционистского движения организовали массовую акцию протеста и добились освобождения Латимера, а его владелец вернулся в Виргинию без своей собственности. Лоуэлл с иронией сообщал в частном письме, что “виргинцы грозились вторгнуться в Бостон и наказать северные штаты”. Он пишет амбициозную поэму “Прометей”, в которой представляет главного героя радикальным мыслителем и борцом, исполненным “духа свободы”[16]. В “Стансах Свободы”, впервые прочитанных на антирабовладельческом пикнике, он называет всех новоанглийцев, которые отказываются бороться против рабства, рабами по сути, пособниками рабовладельцев. Две его поэмы – “Нынешний кризис” и “Захват беглого раба около Вашингтона” – были специально посвящены борьбе против рабства и вызвали сильнейшее негодование южан[17].

В то же время он начинает сотрудничество с аболиционистскими изданиями “Liberty Bell”, “National Anti-Slavery Standard”, а также с консервативными “Boston Miscellany” и “Boston Courier”, стремясь завоевать признание у публики. В 1843 г. вместе со своим другом Робертом Картером он пробует издавать литературно-критический журнал “Pioneer”, который должен продвигать новые идеи в литературе. На его страницах печатались Р. Эмерсон, Н. Готорн, Э. По, что свидетельствовало о хорошем литературном вкусе Лоуэлла. Через несколько месяцев журнал прекратил свое существование по причине финансовых затруднений и болезни редактора. Однако именно этот первый опыт навсегда привил Лоуэллу любовь к журналистике. Известный историк журналистики Ф. Мотт считал журнал “Pioneer” одним из лучших литературных изданий Америки, а биограф Р. Бьютти называл его блестящим. Лоуэлл написал для своего журнала 14 различных материалов[18]. Однако первое журналистское начинание принесло существенные убытки, долг главного редактора составил 1800 долл. Вместе с тем редакторский эксперимент помог завязать полезные связи в литературной среде и получить признание коллег. В Нью-Йорке он знакомится с редактором и критиком Чарльзом Бриггсом, ставшим его надежным другом, а также с художником Уильямом Пэйджем, который впоследствии иллюстрирует его книги и пишет его портрет[19].

В 1844 г. Джеймс женится на Мэри Уайт. Свадьба была на редкость скромной, венчал молодую пару отец жениха. Зиму и раннюю весну 1845 г. они решают провести в Филадельфии, где более мягкий климат, чем в Новой Англии, поскольку жена Лоуэлла страдает заболеванием легких. Поселяются они в доме квакерши-аболиционистки Эммы Паркер. Один из дальних родственников вводит Джеймса в элитарный Уистер-клуб, однако интеллектуальная среда Филадельфии кажется Лоуэллу беднее новоанглийской. Он счастлив со своей суженой и не стремится расширять дружеские контакты. В то же время он полностью согласен с ее реформаторскими идеями: “Ее чудесный голос всегда находит искренний отзвук в моем сердце”[20]. Лоуэлл активно сотрудничает в различных литературных журналах, пишет передовицы в антирабовладельческий “The Pennsylvania Freeman”. Довольно ярко аболиционистская тема прозвучала в его втором сборнике стихов. Он открыто заявляет, что горд и счастлив, присоединившись к “героическим мужчинам и женщинам”, заняв радикальную позицию и поддержав сторонников У.Л. Гаррисона. Поэтому, разделяя позицию гаррисоновцев, он был вначале категорически против участия аболиционистов в политической борьбе, считая его ошибочным и настаивая лишь на моральном осуждении рабства. Однако постепенно он сближается с антирабовладельческой Партией свободы и даже голосует за ее кандидата. Во время президентских выборов 1848 г. он поддерживает фрисойлеров[21].

В своих статьях в аболиционистской прессе Лоуэлл постоянно анализирует политику двух ведущих партий: демократов и вигов. У него нет ни тени сомнений в прорабовладельческом характере демократов. К вигам он относится более дифференцированно, считая, что в этой партии имеется антирабовладельческое крыло, что со временем может привести к расколу этой партии на противников рабства и его сторонников. Он убежден, что маска вигов, как сторонников компромиссов, рано или поздно будет сорвана, и тогда станет очевидной их двуликость. Одно их лицо повернуто к Югу, а другое обращено на Север. Множество северных вигов поддержало поправку Уилмота, однако руководство партии не желает видеть рост антирабовладельческих настроений[22]. По его мнению, виги упустили свой шанс отойти от политиканства и обрести моральную основу, отказавшись протестовать против аннексии Техаса и выдвинув на пост президента “героя” Мексиканской войны, рабовладельца и генерала З. Тэйлора. В то же время он совершенно четко показывает читателям, что для обеих ведущих партий важна борьба за власть, а не отстаивание принципов. “В назначении своих кандидатов обе партии демонстрируют все наихудшее, что у них есть. Обе они молчаливо признают, что проблема демократического правления является неразрешимой на основе честных выборов. Каждая из них стремится предложить кандидата, подходящего для наиболее невежественной и грубой части народа”[23]. Более того, их стремление выдвинуть на президентских выборах 1848 г. генералов он рассматривает как уловку для привлечения избирателей. Особенно его возмущает, что оба кандидата практически неразличимы, что они не выступают с речами, храня молчание по важнейшему, по его мнению, вопросу о рабстве. “Кажется, что наиболее важным для них является, чтобы американский народ знал как можно меньше о предполагаемых кандидатах, и что для них есть только один вероятный исход: купить другую свинью вместо Полка”[24].

Лоуэлл постоянно поддерживает У.Л. Гаррисона и защищает его от различных нападок, как сторонников, так и противников. Мир, считает он, нуждается в агитаторах и фанатиках, подобных Гаррисону, поскольку только они искренностью своей веры и уверенностью в своей правоте способны пробудить общественное мнение от спячки материальной самоуспокоенности[25]. Он полагает, что именно агитация, начатая Гаррисоном в начале 1830-х годов, принесла свои плоды и способствовала росту антирабовладельческих настроений на Севере. Конечно, это еще не означает, что большинство северян стали аболиционистами, но свидетельствует о том, что идеи отмены рабства уже укоренились в их умах[26].

Как и Гаррисон, Лоуэлл критически настроен к “благословенным американским институтам”: церкви, конституции и Союзу. Особенно он нетерпим к священникам, поддерживающим рабство[27]. Он осуждает конституцию за признание собственности на людей. То, что в XVIII столетии считалось допустимым, в XIX в. должно быть отменено. Вместо того чтобы задаваться вопросом: “является ли это конституционным?”, политики, по его мнению, должны спрашивать: “справедливо ли это?” Так же, как и конституция, союз штатов создавался для защиты неотъемлемых прав человека. Но поскольку он перестал служить этой цели, он превратился “в орудие тирании”[28]. Однако Лоуэлл отказывается следовать за Гаррисоном, призывавшим к расторжению Союза. Поэт полагает, что это лишь “отделит аболиционистов от зла рабства, но само это зло сохранится неприкосновенным”. “Я никогда не соглашусь на разделение Союза”, – пишет он своему другу-редактору Сиднею Гэю. Он совершенно точно констатирует, что угроза раскола Союза стала наиболее действенным аргументом в идеологии южан, и они прибегают к нему каждый раз, когда им необходимо оказать давление на северян[29]. В то же время он разоблачает прорабовладельческую пропаганду за ее идеализацию рабства и общего положения дел на Юге. Он высмеивает утверждения о процветании Юга, о его превосходстве над Севером, о гармонии отношений между рабовладельцами и рабами. Он совершенно правомерно пишет о том, что самой страшной угрозой для плантаторов является страх перед восстаниями этих самых рабов[30]. В своих статьях он настойчиво проводит мысль о том, что рабство приводит к деградации прежде всего сам Юг, где очень много “белых бедняков”, бедных и невежественных. Но эта же система оказывает самое негативное влияние на все американское общество, укрепляя тенденцию его разделения на высших и низших, что чревато социальной нестабильностью и восстаниями угнетенных. “Необходимость немедленного освобождения рабов нарастает ежедневно, поскольку само существование рабовладения приближает общество шаг за шагом к опасности восстания… Нет никакого иного средства, кроме его мирной отмены”[31].

Лоуэлл не стремится к идеализации Севера, как делают многие современные ему публицисты, называвшие северные штаты оплотом свободы и демократии. В статье “Толкать телегу впереди лошади” он снова проводит мысль о том, что “рабство негров на Юге не более отвратительно, чем наемное рабство на Севере, и основанием этого зла является монополия на землю”. Вместе с тем, отмечает он, положение наемного рабочего допускает исключения в лучшую сторону в случае его настойчивой и энергичной работы и стремления к образованию, что совершенно невозможно для рабов[32].

Несмотря на широкую распространенность среди северян расистских предубеждений против негров, Лоуэлл признавал их равенство с белыми. Он писал, что когда “среди белых появится человек, подобный Туссену Лувертюру, только тогда они смогут говорить о превосходстве своей расы”[33]. Он заявлял в своих статьях в “National Anti-Slavery Standard”, что в “свободных штатах приниженное положение негров основывается на несправедливом и нехристианском общественном мнении”, на “предубежденных публикациях северных редакторов”. Он считал необходимым бороться против подобных взглядов и требовал улучшения экономического положения свободных цветных. “Нам представляется, – писал он – что аболиционисты могут добиться значительно большего в своей священной борьбе, если отыщут способ улучшить положение цветной расы в северных штатах и разрушить искусственные барьеры между ними и их привилегированными братьями”[34].

Активная антирабовладельческая деятельность Лоуэлла не прекращается и после переезда семьи из Филадельфии в Массачусетс. После внезапной смерти отца Мэри получает небольшое наследство. Поздней весной 1845 г. Лоуэллы переезжают в Кембридж, в свою родовую усадьбу “Вязы”. Здесь появляются на свет их дочери: Бланш, Мэйбел и Роуз[35]. Дом всегда открыт для многочисленных гостей. Среди них побывала известная путешественница и почитательница таланта поэта Фредерика Бремер, которая оставила живое описание дома и его обитателей. Особенно она отмечала глубокое чувство любви, которое связывало Джеймса и Мэри: “Он полон жизни и юношеского задора, она прекрасна, как лилия, и представляет собой глубоко любящую женщину… Эта молодая пара принадлежит к разряду тех, каждый из которых совершенно уверен в другом; в то же время ни один из них не может обойтись без другого и часа”[36].

Несмотря на болезнь матери, сестры и жены, а также серьезные финансовые проблемы, Лоуэлл напряженно работает, шлифуя свое поэтическое мастерство, постоянно публикуя свои стихотворения в различных периодических изданиях. В 1846 г. он становится корреспондентом “London Daily News”, а также одним из редакторов “National Anti-Slavery Standard”, сотрудничество с которым продолжалось ряд лет. По существу это был главный орган аболиционистского движения, поскольку он был основан Американским антирабовладельческим обществом, в то время как знаменитый “Liberator” У.Л. Гаррисона был его личным начинанием. Главный редактор “Standard” С. Гэй считал, что включение Лоуэлла в состав редакции укрепит позиции издания и повысит его популярность среди читателей[37]. Сам Лоуэлл полагал, что “его место в антирабовладельческом движении – служить делу, как поэт”[38]. Однако он взялся вести новую, придуманную им самим “забавную рубрику” – “пасквили недели”, где в комическом виде представлял современных политиков[39].

В своих серьезных антирабовладельческих статьях он выступал против готовящейся аннексии Техаса, считая ее преступлением, совершаемым при поддержке демократов. Однако и позиция вигов представляется ему лицемерной. Хотя значительная часть партии осуждает аннексию, в ней немало “крупных капиталистов и монополистов Севера, которые чувствуют естественную симпатию к монополистам Юга”. Поэтому трудно ожидать, что эта партия займет решительную и честную антирабовладельческую позицию. По его мнению, позиции северных капиталистов и южных рабовладельцев совпадают, потому что и те и другие живут за счет чужого труда. “Дело не в деньгах, железных дорогах или фабриках, а в том, что они держат в своих эгоистических руках человеческую свободу подобно своим собратьям на Юге… Система наемного труда на Севере не намного лучше рабского труда на Юге”. Такой вывод журналиста говорит о более глубоком понимании политической ситуации, чем у других аболиционистов. Однако он все же выражает надежду, что часть вигов и демократов, стоящих на почве “распространения территории свободы”, остановят своими усилиями в Конгрессе “рабовладельческую колесницу Джаггернаута”[40].

Считая, что журналист должен главным образом воздействовать на общественное мнение читателей, он ставит перед ними животрепещущий вопрос: “Будет ли рабство усиливаться и распространяться дальше?.. Что делает его сильнее, если не поддержка в умах и не голосование на выборах?” Именно этому необходимо, как он считает, сказать решительное “нет”. “Возмущенная совесть каждого порядочного человека в стране говорит: нет!.. Свобода с разгорающимся светом надежды в глазах, с улыбкой говорит: нет! Зарождающееся чувство солидарности в наших душах и сердцах говорит: нет!”[41] Аболиционизм рассматривался Лоуэллом как великое нравственное движение, как одна из ведущих политических сил современности, определяющих будущее страны.

Взглядам Лоуэлла в это время присущ определенный радикализм. Его прозаические произведения были, по образному выражению В.Л. Паррингтона, начинены порохом. Любая революция, где бы она ни совершалась, вызывала у него сочувственный отклик. Он энергично выступал в защиту восставших в июне 1848 г. французских рабочих. «Серьезная проблема избытка рабочей силы не должна решаться путем физического уничтожения части класса трудящихся, будь то с помощью пушек или с помощью голода. Не следует думать, что гигант рабочий класс просто-напросто повернулся с бока на бок, чтобы принять более удобное положение. Скорее можно говорить о том, что он поднялся, “как слепой Орион, ожидающий утра”»[42].

Неудивительно, что он активно осуждает аннексию Техаса и агрессию США против Мексики. Начавшаяся война вызвала неоднозначное отношение в новоанглийском обществе. Аболиционисты считали ее захватнической и позорной для американцев. Лоуэлл разделял подобное отношение к войне. 17 июня 1846 г. в “Boston Courier” появляется первое письмо от м-ра Иезекия Биглоу почтенному редактору Джозефу Бакингему, которое открывает публикацию знаменитых “Записок Биглоу”. В нем заявлялось, что является моральной изменой записываться в американскую армию, и выражалось пожелание, чтобы “орды Скотта и Тэйлора” до единого человека отправились в “лучший мир”[43]. В “Записках Биглоу” Лоуэлл осудил Мексиканскую войну, призванную служить интересам рабовладельцев. Для этой цели он ввел в свою поэму образ Б. Соуина, который пошел добровольцем на войну под влиянием пропаганды, уверявшей, что “мексиканцы и не люди, а вроде бы орангутанги; что это существа, которых можно убивать, ни разу потом и не вспомнив об этом”. Однако на войне взгляды его героя меняются на прямо противоположные[44]. Образ Хоси Биглоу, сына Иезекии, доморощенного деревенского стихотворца, который бесхитростным, простонародным языком излагал мысли самого писателя, был настоящей творческой удачей, впрочем, как и второй персонаж – преподобный Гомер Уилбур, комически педантичный, но добросердечный пастор. В десяти стихотворных “письмах” были и сатира на лицемерного политика (“что думает г-н Робинсон”) и пародия на речь уличного оратора. Автор высмеивал в солдатских дебатах речи сенатора-южанина Кэлхуна, а также “символ веры набожного редактора”. Особо язвительно была представлена юмористическая декларация принципов “предполагаемого кандидата в президенты”. Главный герой поэмы Хоси Биглоу стоит не только на позициях пацифизма, но и выражает радикальные аболиционистские взгляды. Он считает рабство греховным “служением дьяволу” и выступает за его немедленную отмену.

Вторая тема книги – назревающий конфликт между Севером и Югом. Биглоу зло и остроумно высмеивает сторонников рабства, обличает рабовладельческий Юг и советует “парням” в правительстве решительнее защищать интересы Севера. Главный герой приводит в подкрепление своих взглядов басню о двух братьях, которым дядя Сэм оставил в наследство ферму. Старший брат, Север, энергично взялся за дело, он работает в поле, не гнушается тяжелым трудом. Младший же брат, Юг, разыгрывает из себя джентльмена, бездельничает, да еще обманывает Север при любой возможности. Вопрос об исходе борьбы между братьями остается еще нерешенным, заключает писатель[45]. Благодаря образности, живости изложения, сочному языку новоанглийских фермеров произведение имело большой успех у читающей публики. В. Брукс назвал “Записки Биглоу” вехой в истории литературы. Это произведение сделало его автора знаменитым, было переиздано в Англии. Еще не достигнув 30-летия, Лоуэлл изведал вкус славы и занял почетное место в американской литературе, которое до самой его смерти никто не думал оспаривать[46].

1848 год стал периодом наивысшей литературной и политической активности Лоуэлла. Он продолжает регулярное сотрудничество с аболиционистской прессой. Только для “Anti-Slavery Standard” в течение года он написал 45 статей. Он публикует сразу четыре тома своих произведений. Среди них поэмы “Колумб”, “Мечты индейского лета”, “Видение сэра Лаунфаля”, а также знаменитая “Басня для критиков” и “Записки Биглоу”. Сюжет популярной в настоящее время поэмы “Видение сэра Лаунфаля” основан на повествовании Т. Мэлори о легендарном короле Артуре и рыцарях круглого стола. Накануне того дня, когда он намеревается пуститься на поиски чаши Св. Грааля, герою во сне является нищий, которому он бросает всего лишь медную монетку. Дальше он видит себя годы спустя: поиски оказались напрасными, и “старик, согбенный, жалкий и тщедушный”, возвращается домой. Вновь перед ним тот же нищий, но теперь герой делится с просящим коркой хлеба: отныне ему ясно, что Грааль, не найденный им в дальних краях, – это чаша милосердия, и, разделив ее с нищим, он чувствует прилив живительных сил[47]. “Басня для критиков” – это своеобразная антология американской литературы, первая в литературной критике Америки попытка дать нелицеприятные и объективные оценки виднейшим прозаикам и поэтам, да к тому же в сатирической и стихотворной форме. В ней представлены такие видные писатели и критики, как Р.У. Эмерсон, В. Ирвинг, У.К. Брайант, Д.Ф. Купер, Г. Лонгфелло, Э. По, Э.О. Дайкинк, М. Фуллер. Наибольшее уважение у Лоуэлла вызывают поэты-аболиционисты Д.Г. Уиттьер и Л.-М. Чайльд[48].

В 1850-е годы продолжается аболиционистская деятельность писателя. Активную позицию неприятия Лоуэлл выразил в серии статей, посвященных известному компромиссу 1850 г. и закону о беглых рабах, который назван им “чудовищным”[49]. Он язвительно замечал, что скоро символическое изображение “святого компромисса” будут чеканить на монетах. Конечно, его нельзя считать соглашением между Богом и Сатаной, но несомненно, что Сатана и Маммона представлены в нем в тесном союзе. Лоуэлл справедливо отмечает экономическую выгодность и прибыльность рабства для южан. Но особенно оно нуждается в политическом господстве, которое и обеспечивает политика компромиссов[50]. Поэт гневно осуждает Д. Уэбстера за его поддержку рабовладения, за отступничество от принципов нераспространения рабства, называет его “самым подлым предателем и ненадежным человеком”[51].

Смерть матери, болезнь жены вынудили Лоуэлла отправиться всей семьей в Европу в 1851 г. Главная цель путешествия – Италия. Но здесь семью постигла тяжелая утрата – скончался маленький сын Уолтер. В ноябре 1852 г. они возвращаются домой, и Лоуэлл пишет серию очерков о своих европейских наблюдениях в различные издания[52]. Затем последовал новый удар судьбы, от которого он долго не мог оправиться, – смерть от туберкулеза любимой жены 27 октября 1853 г.

Зимой 1855 г. по приглашению своего кузена он читает курс лекций по английской поэзии в Лоуэлловском институте в Бостоне. Его заключительная двенадцатая лекция “Предназначение поэта” исполнена верой в национальную американскую поэзию. “Нет никаких причин, мешающих нашему континенту петь не хуже остальных. Практические дела были навязаны нам нашим положением. Надо было привести в порядок целое полушарие. Мы – потомки людей, огрубевших в суровой борьбе с необходимостью. Пуританам было не до поэзии. Но если кто имеет право на творческую фантазию, то именно потомки этих пуритан. У них ее было вдоволь, иначе не родился бы замысел созданного ими великого эпоса, где вместо книг – Штаты, эпоса, начертанного на пространстве от штата Мэн до Калифорнии”[53]. Задача поэта в XIX в., по мнению Лоуэлла, состоит в том, чтобы воспеть технический прогресс и мощь научного гения, “открыть то поэтическое, что таится в паре, чугуне и телеграфных проводах”[54]. Но он категорически против преклонения перед материальным благополучием и считает, что славу Америке принесет не столько экономическое процветание, сколько поэты и писатели. “Народ может завоевать будущее не материальным богатством и процветанием, – решительно заявляет он, – но единственно лишь нравственным величием, идеями и искусствами… Пока Америка не научится любить искусство не ради развлечения, не ради украшения своих городов… но за его способность облагораживать и очеловечивать, за способность делать людей лучше, пробуждая в них сознание любви к тому, что прекрасно… до тех пор она не преуспеет в том высоком смысле, который один только и делает из населения нацию и из пустого названия превращает ее в живую силу”[55].

Этот первый опыт лекторского искусства оказался весьма ценным, Джеймс получает почетное приглашение в Гарвард преподавать современную филологию вместо ушедшего Лонгфелло. Своим условием он ставит необходимость годичной стажировки в Европе, где большую часть времени проводит в Германии и Италии, совершенствуя свое знание немецкого, итальянского, французского, испанского языков.

Вернувшись домой, он приступает к обязанностям преподавателя. Острота его ума, обширные познания, доброжелательность и дружеское расположение к студентам создают ему непререкаемый авторитет. Почти 20 лет он будет связан с преподавательской деятельностью. В 1856 г. он женится на Френсис Данлэп, исполненной “замечательных достоинств и привлекательности”, которая взяла на себя заботу о падчерице Мэйбел и сделала его “семейную жизнь исключительно счастливой”[56]. Несмотря на огромную занятость преподавательской работой, семейными проблемами и поэтическим творчеством, Лоуэлл с неослабевающим вниманием следит за событиями в стране.

В 1854 г. он выступил в защиту беглого раба Э. Бернса, дело которого всколыхнуло всех бостонских аболиционистов[57]. Гражданская война в Канзасе вызывает его искреннюю симпатию к фристейтерам. Он продолжает поддерживать контакты со многими ведущими аболиционистами. Фрэнк Сэнборн советует ему “направить Хоси Биглоу в Канзас”, чтобы сообщать о происходящих событиях читателям[58]. Лоуэлл с большим вниманием относится к новой республиканской партии, которая выступила за ограничение рабства существующей территорией. В 1856 г. на президентских выборах он голосовал за ее кандидата Джона Фримонта, считая, что его избрание может стать “общенациональным выбором, а не… делом клики политических спекулянтов”[59].

В 1857 г. был основан журнал “Atlantic Monthly”. Решение о его создании было принято на знаменитом обеде в доме Т. Паркера, на котором присутствовали издатели и редакторы Ундервуд и Филлипс, а также цвет новоанглийской интеллигенции – Эмерсон, Холмс, Кэбот, Мотли, Лонгфелло и Лоуэлл. Бизнес-менеджером согласился стать Ф. Ундервуд, а редактирование было поручено Дж. Лоуэллу с жалованьем в 2500 долл. в год. По словам его друга Э. Хэйла, он относился к журналу “с материнской заботой”[60]. Первый номер вышел в ноябре и порадовал читателей своим содержанием и оформлением. Журнал выявил замечательные способности Лоуэлла как редактора, прежде всего в отборе авторов. Наряду с уже известными новоанглийскими авторами в журнале сотрудничали У. Уитмен, Г. Бичер-Стоу, Г. Мелвилл, Н. Готорн, Дж. Уиттьер, Брет Гарт, а также южане П.Х. Хэйн, Дж. Кеннеди, Ф. Либер. Лоуэлл стремится задать высокую планку литературного уровня журнала и одновременно добивается, чтобы он был актуальным в политике и приобрел общенациональный, а не региональный характер[61]. Его также заботило политическое лицо журнала, поэтому он приглашает известного радикального журналиста Парка Годвина написать серию статей об общественных делах. Он печатает в журнале статьи о различных современных социальных проблемах таких известных радикалов, как Т. Паркер, Т. Хиггинсон, Э. Квинси. Он сам возвращается к политической журналистике, его статьи Эмерсон находит “блестящими”. По словам современников, журнал по уровню не уступал европейским, за два года его тираж увеличился с 20 до 30 тыс. экземпляров. Сотрудничество с “Atlantic Monthly” Лоуэлл продолжал до конца своих дней, хотя от поста редактора отказался в 1861 г. в пользу Дж. Фильда[62], так как ему все труднее становится сочетать обязанности редактора и преподавателя[63]. Одновременно он редактировал вместе со своим другом Чарльзом Нортоном “The North American Review” (1862–1872 г.).

Особенно актуальным становится открытое выражение им политических взглядов в период неотвратимого приближения Гражданской войны. После решения Верховного суда по делу Дреда Скотта Лоуэлл пишет Нортону: “Итак, теперь страницы раскрыты, и вскоре мы увидим, кто преступно вонзит древко копья: Север или Юг”. Он осуждает продолжение компромиссной политики: «Пора Северу понять, что ничего уже не может быть решено с помощью компромиссов и что ему следует сохранить уважение к самому себе. Ничто не сможет удовлетворить южных экстремистов, кроме перехода Севера на позиции поддержки их “особого института”»[64]. В 1858 г. он публикует в “Atlantic Monthly” чрезвычайно важные политические статьи: “Администрация м-ра Бьюкенена” (в апреле), “Американское религиозное общество” (в июле), “Карманное празднование 4 июля” (в августе), “Образец логики” (в ноябре). В 1859 г. он не пишет о политике, отдавая свой досуг поэзии, в декабре появляется его новая поэма “Италия, 1859”. Однако в 1860–1861 гг. он возвращается к активной политической полемике. Из-под его пера выходят блестящие статьи, такие, как “Выборы в ноябре”, “Вопрос этого часа”, “Во множестве едины”, и другие[65].

В критический для американской республики период он считает обязанностью представителей интеллигенции разъяснять широким массам суть происходящего, воздействовать на общественное мнение американцев в направлении сохранения единства страны. “Реальная опасность для демократического правительства возникает тогда, когда общественное мнение сковано, потому что люди неспособны или не желают думать. В демократии долгом каждого гражданина является именно обязанность думать, иметь определенное мнение, которое и ведет к активным действиям… Если люди не в состоянии сформировать свою позицию, то находятся политиканы, которые формируют и направляют общественное мнение в соответствии со своими целями и желаниями”. Вот почему Лоуэлл считает, что у всех рядовых американцев должно быть совершенно четкое представление о намерениях политиков, представляющих разные партии, поскольку на выборах 1860 г. выдвинуто четыре различных кандидата. “В обществе, подобном нашему, где каждый мужчина может свое собственное мнение отразить в истории и судьбе страны, опустив бюллетень в избирательную урну, особая ответственность лежит на каждом гражданине… Каждый четвертый год народ имеет возможность выразить свое отношение к проводимой политике… Осуществление права голоса становится неотъемлемой частью права управлять”. Именно это обстоятельство заставляет Лоуэлла внимательно проанализировать предвыборные программы двух фракций демократов, партии Союза и республиканцев и отдать предпочтение кандидату последних[66].

Лоуэлл не согласен с теми аболиционистами, которые не считали нужным поддерживать на выборах 1860 г. республиканцев, поскольку их лозунг “нераспространения рабства” не затрагивает “особый институт” там, где он существует. Он уже давно отошел от фанатичности гаррисоновцев, которые ради уничтожения рабства готовы были пойти на разрушение единства страны. “Рабство уже не является основным вопросом дебатов… Главное теперь заключается в восстановлении законности и единства страны”, в “подтверждении права правительства использовать свою власть для самозащиты”[67]. Лоуэлл верит, что у республиканцев “честные намерения”. У них нет цели немедленного уничтожения рабства, но они хотят обеспечить действительную свободу каждого американского гражданина. “Они верят, что рабство является моральным уродством, политической ошибкой и реальным несчастьем всюду, где оно существует, что оно принижает нас за рубежом и заставляет идти на сделки в ущерб нашим лучшим намерениям внутри страны”. Именно поэтому своим принципом нераспространения рабства на новые территории республиканцы будут способствовать постепенному уничтожению этого “чудовищного дракона”, “реликта древних времен”[68].

Вначале, правда, Лоуэлл отдает предпочтение У. Сьюарду, как политику, известному своими антирабовладельческими взглядами. Но когда на конвенте республиканской партии кандидатом в президенты был выдвинут А. Линкольн. Лоуэлл находит, что у него есть способности и энергия, хотя и недостаточно опыта. Выборы 1860 г. он считает краеугольными, поскольку они должны завершить период бесплодных компромиссов и покончить, наконец, с рабством. В своем замечательном эссе о выборах он прямо пишет, что если рабству позволят распространяться на новые территории, это будет означать конец всякой свободы. “Американское правительство создавалось для целей, гораздо более высоких, чем алчность, ради интересов более широких, чем у какой-либо секции или касты. Пришло время напомнить ему о других целях и интересах. Настало время вспомнить, что труд имеет права, так же, как и капитал, что негры тоже являются людьми, что принципы свободных штатов нуждаются в защите не меньше рабовладельческих”. По мнению Лоуэлла, просто нелепо требовать от Севера прекратить агитацию по вопросу о рабстве, поскольку дискуссия по любому животрепещущему вопросу всегда была неотъемлемой частью свободного общества. Без постоянного диалога права человека превратятся в безжизненную формулу. Реальная опасность для Союза – не продолжение дебатов, а продолжение политики компромиссов. Поэт уверен, что угрозы сецессии в случае победы республиканцев являются фальшивыми, их звучало уже немало за время существования Союза[69].

Однако события, последовавшие вслед за избранием Линкольна, опровергли прогнозы Лоуэлла. Он был уверен, что страна будет умиротворена, что Юг признает голосование большинства, что кризис будет преодолен. Но этого не произошло. Началась сецессия южных штатов и распад Союза. В статье “Во множестве едины” Лоуэлл возлагает ответственность за происходящее на действующего президента Дж. Бьюкенена. «М-р Бьюкенен, кажется, уверен, что “править мало” – это означает править хорошо, поэтому он ничего не делает, чтобы улучшить положение дел», он слишком предан либеральной доктрине laissez-faire. Писатель обвиняет трех министров правительства в связях с сецессионистами и в прямой измене. Он пишет о “недееспособности” и “моральном банкротстве” исполнительной власти. Он полагает, что Бьюкенену следует проявить твердость, а не отделываться фразами о нерушимости единства страны. В своих политических статьях он предлагает даже принять нечто “вроде закона о беглых рабах” в отношении “беглых южных штатов”, чтобы вернуть их обратно в Союз. Его возмущает стремление южан опереться на помощь иностранных правительств. Для своего самосохранения правительство должно препятствовать выходу штатов из Союза любыми законными способами, которых у него немало. “Правовое следствие сецессии состоит не в том, что штат становится суверенным… а, напротив, в том, что… он аннулирует все свое прежнее законодательство и отменяет свое собственное существование как штата”, он становится на агрессивный путь мятежа, ведущий к гражданской войне[70]. В письме своему приятелю Чарльзу Нордхоффу он пишет: “Вот чего мы все желали: нам бы хоть на час Старину Гикори[71] или Старого Забияку[72], – людей, которые способны принимать решения и могли бы навести порядок в этом хаосе”[73].

Однако при этом Лоуэлл совсем не убежден в необходимости применения силы. Он уверен, что сецессия – дело рук меньшинства, что это результат заговора группы амбициозных политиков. Поэтому он полагает, что большинство южан останутся лояльными Союзу, особенно, если президент окажет поддержку южным юнионистам. Он уверен, что между северянами и южанами нет глубоких культурных различий: у них один язык, один закон, одна религия. Раскол страны он считает глупостью и “самоубийством для Юга”, поскольку независимая Южная конфедерация не сможет экономически выжить без Севера. Очень скоро с одним своим хлопком они окажутся на положении нищих, и им придется “глотать такое же горькое лекарство, как Ирландия”. “Эти южнокаролинские экономисты лучше преуспели в химерических фантазиях, чем в подсчетах. Они считают, что весомость статистических данных уступает пылкости их речей. Они так могущественны в возбуждении энтузиазма масс и так беспомощны в увеличении собственных доходов. Питаясь своими собственными словами, они рано или поздно убедятся… что гораздо лучше иметь что-то из еды. Сецессионисты сильны в декламациях, но они абсолютно слабы в экономических расчетах и гроссбухах”[74]. Он высмеивает заявления сецессионистов о том, что их движение является новой революцией, подобной Войне за независимость. Он пишет, что на самом деле, это – пародия на революцию, карикатура на Декларацию независимости, поскольку взамен “стремления к счастью” поставлена “более реальная привилегия нескольких людей преследовать своих негров”. Самоубийственный курс сецессионистов может привести, по его мнению, к тому, что южные штаты снова станут “британскими провинциями”[75].

Большинство из мыслей, высказанных Лоуэллом в период сецессии, были созвучны взглядам А. Линкольна и нашли отражение в его первом инаугурационном послании. Лоуэлл активно поддерживает первые шаги новой администрации. Как и Линкольн, он считает, что форт Самтер стал символом национального правительства. За несколько месяцев он проходит путь от веры в мирный исход кризиса к признанию применения силы. Он заявляет, что “нет цены, достаточно высокой, чтобы сохранить социальное и политическое единство целого континента… Мы не хотим ни Южной Республики, ни Северной, но только единой Республики, созданной нашими отцами, объединившей целый континент под флагом, который пользовался уважением во всем мире”[76]. Яркие и аргументированные выступления Лоуэлла в период выборов 1860 г. и сецессии служили сильной пропагандистской поддержкой республиканцам и Линкольну.

Война становится серьезным испытанием политических взглядов Лоуэлла. Она также испытывает на прочность не только союз штатов, но и каждую американскую семью. Лоуэллы не стали исключением. Три племянника Джеймса отправились на войну. Лейтенант Уильям Лоуэлл Патнэм был убит в сражении в октябре 1861 г. Лейтенант Джеймс Джексон Лоуэлл смертельно ранен в Виргинии в июне 1862 г. Чарльз Рассел Лоуэлл, бригадный генерал, скончался от ран, полученных в сражении при Седар Крик в октябре 1864 г. Среди тех, кто ушел добровольцами на войну и не вернулся, было немало учеников Лоуэлла. Однако сам Лоуэлл никогда не сомневался в победе Союза над мятежниками[77]. Он верил, что война приведет к значительным переменам в общественном мнении северян, и они поймут, наконец, правоту Гаррисона и Филлипса, которые еще 30 лет назад призывали покончить с рабством. Он был убежден, что война приведет к ликвидации “особого института” Юга. “Мы верим, что Бог на стороне сильнейших батальонов. Южная армия будет сражаться за Джефферсона Дэвиса, или, возможно, за свободу анархии, в то время как мы пойдем до конца в защите тех единственных принципов, которые делают правительство мудрым, а гражданское общество возможным”[78].

На протяжении всей войны он сохраняет верность своим политическим принципам. В статье “Мятеж, его причины и последствия” он дал отпор южным пропагандистам, которые уверяли, что борьба возникла вследствие существенных различий между двумя секциями: “рыцарственным Югом и меркантильным Севером”, что она ведется в защиту особых южных прав и из-за аболиционистской агитации. Он доказывает, что главная проблема всей предвоенной истории страны заключалась в стремлении южан расширить территорию рабства на новые земли, и осуждает политику компромиссов, которую проводил Север. Он также считает, что важную роль в возникновении войны сыграла южная пропаганда, которая длительное время внушала южанам убеждение, что “сецессия – это единственное средство самозащиты и сохранения их свобод”. “Реальная правда состоит в том, что борьба ведется между правом и привилегией, между законом и его подделкой… Лидеры южного мятежа организовали заговор против демократического правительства с целью превратить великую республику в простого удобного раба их интересов”. Но эта война, которая началась ради восстановления и сохранения единства страны, по мнению Лоуэлла, будет иметь одно главное последствие – отмену рабства. Естественное равенство людей утвердится всюду. “Вопреки всему Свобода станет единственным всепоглощающим интересом целого народа, превращающим нас в нацию, живущую… осознанием этой великой цели и своей избранной судьбы”[79].

На страницах “Atlantic Monthly” он публикует вторую серию “Записок Биглоу”. Только в них, в отличие от первой серии, он не осуждает войну как таковую, а признает дело Севера справедливым и достойным героизма и самопожертвования. В то же время он не идеализирует войну. Его герой высказывает немало критики по поводу нерешительности и просчетов федерального командования, наглости наживавшихся на войне спекулянтов, расистских предрассудков многих северян. В книге есть стихотворения, воспевающие героизм простых людей, их благородство и самоотверженность. Объединяют эти разноплановые стихи размышления рядового фермера Х. Биглоу, для которого война сама по себе величава и романтична, но будни военного времени тягостны, прозаичны[80].

Став редактором “North American Review”, Лоуэлл снова обращается к политической публицистике, написав блестящие статьи, такие, как “Политика президента”, “Отчет Макклелана”, “Мятеж: его причины и последствия”, “Макклелан или Линкольн?”.

Лоуэлл был среди тех современников Линкольна, которые рано увидели его будущее величие и славу и оказывали постоянную поддержку его администрации. Он писал: “Обвинение в непостоянстве является одним из тех, с которым каждый публичный политик или честный мыслитель должен рано или поздно столкнуться. Только дураки и мертвецы никогда не меняют своих мнений. Курс великих политиков похож на действия лоцмана, умеющего обходить любые препятствия, находя поддержку широкого общественного мнения… на пути прогресса и процветания”[81]. Во время выборов 1864 г. Лоуэлл активно агитирует за переизбрание Линкольна, считая, что этот человек воплотил в себе лучшие качества американского народа, «объединяя свое собственное “Я” с великим целым “Мы” своих соотечественников… Простой, не поддающийся эмоциям, он демонстрирует нам трудный процесс выработки собственных решений наглядно и открыто… Он всегда обращается к разуму человека, но никогда к его предубеждениям или невежеству… Он настолько естественно является нашим представителем, что когда он говорит, кажется, что народ слышит собственные мысли, высказанные вслух»[82].

Смерть Линкольна потрясла его. Лоуэлл посвятил этому трагическому событию такие слова: “Никогда еще так много людей не оплакивали кончину того, кого они даже не знали в лицо. Как будто в это страшное апрельское утро они потеряли близкого друга, без которого их жизнь стала холодной и мрачной. Красноречивее любых похоронных речей были те взгляды, которыми молча обменивались незнакомые люди на улицах. В их глазах светилось сострадание друг другу – ведь род человеческий осиротел”[83].

В послевоенный период он пишет множество литературно-критических эссе, сочиняет стихи, оды, поэмы. И по-прежнему отдает дань политике. В “North American Review” появляются его размышления-эссе “Реконструкция”, “Обезвредить змею или убить ее?”, “Реакция Сьюарда-Джонсона” и другие. Все его политические статьи были впоследствии опубликованы в сборнике “Политические эссе” и являются одними из наиболее блестящих сочинений подобного рода в американской литературе. Он завершает его следующим размышлением: “Мы должны лишь хранить нерушимую верность подлинной Америке, в которую мы верим и на которую возлагаем свои надежды, – и тогда все истинно американское от одного конца нашей страны до другого инстинктивно встанет на нашу сторону и окажет нам более чем достаточную помощь в нынешнюю тяжелую минуту, обеспечив конечное торжество подлинной Америки. Лишь верно служа истине, люди в конце концов узнают, как верно может служить истина им самим”[84].

В 1868 г. его приглашают преподавать также в Корнельский университет. 1871–1874 гг. он проводит в основном в Европе. Он получает почетные докторские степени в Оксфорде, Кембридже, Эдинбурге и Болонье. После возвращения в Америку снова включается в политическую деятельность. В 1876 г. он становится выборщиком президента и способствует избранию Р. Хейса. После выборов получает назначение дипломатического посланника в Испанию, отвергнув ранее предложенные ему посты в Санкт-Петербурге и Вене. Находясь на дипломатической службе, Лоуэлл считал, что его обязанности состоят в том, “чтобы служить буфером в обществе, предотвращая столкновения как людей, так и наций”[85].

В 1880 г. он получает более высокое назначение в качестве американского посланника в Лондоне и остается в этой должности до 1885 г. Он приобретает широкую известность в Англии как беллетрист и оратор, прилагает немало усилий к сближению двух стран. Впоследствии свои публичные речи он издаст отдельной книгой под названием “О демократии”[86]. Много внимания он уделял ирландскому вопросу, проявляя горячее сочувствие к борющимся за свою независимость ирландцам. Он осудил английское вторжение в Египет, оставаясь в целом почитателем английского политика У. Гладстона. В 1885 г. его постиг новый удар судьбы, умирает его вторая жена. Лоуэлл, чьи полномочия посланника были окончены, решает вернуться на родину.

Он возвращается в Америку, но часто посещает Европу, особенно Англию. Его популярность и слава постоянно растут. В 1890 г. выходит прижизненное 10-томное собрание его сочинений. Он удостаивается самых лестных оценок, а под конец – неслыханной для иностранца чести: предложения занять должность профессора английского языка и литературы в Оксфордском университете[87].

Последние месяцы его жизни проходят в “Вязах”, где он скончался 12 августа 1891 г. Посмертно его бюст был установлен в “уголке поэтов” Вестминстерского аббатства. Потомкам он завещал светлую веру во всемогущество поэзии, любви, красоты, добра и милосердия. В своих трудных поисках смысла жизни он не раз убеждался в том, что для человека гораздо важнее удовлетворения материальных потребностей стремление к высоким духовным ценностям, умение приносить пользу людям, раскрывать им глаза на их истинное предназначение. «Иной раз приходится слышать разговоры, наводящие на мысль, что для мира настал послеобеденный час, и человечество обречено… лишь поудобней вытянуть под столом ноги, толковать об акциях и как-то убивать время, оставшееся до сна… Но божественная красота и поклонение ей всегда найдут на земле апостолов… Каждая эпоха говорит своим поэтам, как женщина своему возлюбленному: “Скажи мне, какова я”, и, смотря по тому, сколько она порождает вещей, достойных восхищения, она нуждается в провидцах и находит их. Наше время вовсе не лишено поэзии. Мы живем в героический век… Красота и добро, прекрасное, благородное и истинное никогда не исчезнут из мира… Каждому поколению они предстают в новом, вечно изменчивом облике. Священный долг и благородная миссия поэта состоит в том, чтобы открывать и истолковывать их людям»[88].