«Новое ощущение истории», или Переоценка интерпретаций прошлого в новейшей франкоязычной историографии Канады. 1991–2006*

В.А. Коленеко

* Статья подготовлена на основе материалов, собранных во время научной командировки в Канаду в ноябре–декабре 2006 г. Автор выражает свою глубокую признательность Министерству иностранных дел и внешней торговли Канады за финансовую поддержку этого проекта в рамках программы “Bourse de recherche en études canadiennes” (BRÉC). Окончательный вариант статьи реализован при финансовом содействии гранта Президента РФ на поддержку молодых российских ученых и ведущих научных школ № НШ-4405.2008.6. Ведущая научная школа академика Н.Н. Болховитинова «Северная Америка и ее отношения с Россией».

---

На рубеже XX–XXI столетий в Квебеке отчетливо проявилась тенденция по-новому взглянуть на свое не всегда понятное для современников прошлое — ощутить его в нынешнем столь быстро меняющемся мире. Отличительной чертой истории Квебека является тот неоспоримый факт, что вот уже на протяжении четырех столетий здесь развивается совершенно уникальное для Северной Америки самобытное общество. Католическая вера, французский язык и обычаи, унаследованные из более чем полуторавекового периода французского колониального господства в Канаде, были и остаются основными характерными чертами Квебека.

Историография Квебека, как специфического региона Канады, начала складываться еще в эпоху Новой Франции в XVII — первой половине XVIII в. Это были ранние попытки интерпретации истории Канады в трудах Марка Лекарбо (1570–1642)[1], Габриэля Сагара (1614–1636)[2], Жозефа-Франсуа Лафито (1681–1746)[3], Франсуа-Ксавье Шарлевуа (1682–1761)[4]. Все эти труды были написаны французскими авторами и, хотя характеризовали скорее имперскую, чем собственно канадскую историографию, оказали, тем не менее, большое влияние на становление историографии Квебека.

Британское покорение Канады в 1760 г., казалось бы, должно было положить конец существованию небольшого народа, насчитывавшего в ту пору не более 60 тыс. человек. Однако франкоканадцы не только выжили, но и полностью унаследовали все отличительные черты и атрибуты особой североамериканской нации. Большую роль в этом сыграли первые историки Квебека, которые своим подвижническим трудом реально помогли сохранить для потомков историческую память, без которой невозможно будущее никакого народа.

Процесс развития квебекской национальной историографии был по объективным причинам существенно замедлен и стал набирать силу только с середины XIX столетия, когда постепенно складывалась собственно франкоканадская «традиционная школа», знаменующая становление квебекского исторического сознания.

Каковы же были ключевые фигуры этого процесса?

Основная роль в становлении квебекской историографии принадлежит выдающемуся национальному историку Французской Канады Франсуа-Ксавье Гарно (1809–1860), создавшему к середине XIX в. свою знаменитую «Историю Канады»[5]. Этот труд заслуженно получил всеобщее признание как во Французской, так и в Английской Канаде и неоднократно переиздавался. Причем в силу специфики того времени интерпретация автора по отдельным вопросам существенно изменялась. Канадские историки по-разному оценивают восемь изданий этого труда. Большинство из них считают лучшим последнее восьмое канадское издание[6], однако, с точки зрения одного из самых известных специалистов по истории Новой Франции — Марселя Трюделя, такой оценки заслуживает все-таки издание, осуществленное во Франции в 1913 и 1920 гг.[7]

Отдавая Гарно должное как основоположнику национальной истории Французской Канады, следует правильно оценивать этого историка, слишком либерального по своим взглядам для первой половины XIX в., но достаточно консервативного с точки зрения и модернистской, и ревизионистской историографии второй половины XX в.

Среди историков традиционной школы, сыгравшей важную роль в становлении истории Французской Канады, следует упомянуть основных ее представителей, оставшихся практически неизвестными в России. Таковыми были Мишель Бибо (1782–1852)[8], историк-любитель, создавший первые, пусть и несовершенные труды по истории Канады; Этьен-Мишель Файон (1799–1870)[9], священник, член ордена сульпицианцев, преподаватель и историк; аббат Жан-Батист-Антуан Ферлан (1805–1865)[10]; Шарль-Этьен Брассер де Бурбург (1816–1874)[11], священник, историк, американист; Шарль-Оноре Лавердьер (1826–1873)[12], преподаватель Квебекской семинарии, историк и редактор документальных публикаций по канадской истории; Анри-Раймонд Касгрен (1831–1904)[13], историк-исследователь и издатель-составитель многотомной серии документов по истории Семилетней войны в Канаде; Нарсис-Этроп Дионн (1848–1917)[14], специалист по ранней колониальной истории Канады. Как видно, в основном это были ревностные католики, представители мирского духовенства, или отдельных религиозных орденов, что, несомненно, предопределяло их повышенный интерес именно к религиозным аспектам истории. В целом у них преобладала консервативная точка зрения на ход развития Канады. Несколько выпадает из этого ряда Бенжамен Сюльт (1841–1923)[15], человек более либеральных и даже антиклерикальных взглядов, автор уникальной многотомной «Истории франкоканадцев, 1608–1880», насыщенной большим фактическим материалом.

Без обращения к трудам историков традиционной школы, современников и свидетелей событий XIX в., трудно понять специфику и главные черты этого периода и, наоборот, достаточно легко их намеренно или невольно исказить в попытке пересмотреть исторические факты прошлого под более либеральным и даже атеистическим взглядом на исторический процесс, что и произошло фактически с представителями ревизионистской историографии Квебека 1970-х — 1980-х годов.

Первая половина XX в. тоже исключительно важна для изучения формирования исторической мысли Квебека. Здесь можно выделить несколько ключевых фигур, сыгравших решающую роль в преемственности традиций прошлого. Таковым был Томас Шапэ (1858–1946)[16], автор биографии о наиболее значительном интенданте Новой Франции эпохи Людовика XIV — Жане Талоне и многотомной истории Канады в период британского колониального господства. Для него были характерны умеренно-консервативные и даже лоялистские — пробританские взгляды на историю Квебека.

Наиболее значимой фигурой этого времени, безусловно, был Лионель Адольф Гру (1878–1967), сыгравший важную роль формировании квебекского исторического сознания в XX в. Его перу принадлежат многочисленные исторические сочинения и прежде всего первая научно обоснованная и последовательно изложенная история Французской Канады[17].

Труды франкоканадских историков первой половины XX в. свидетельствовали о несомненно сложившемся к тому времени профессиональном уровне изучения и преподавания истории в Квебеке.

Важную роль в изучении и популяризации в массах франкоязычного населения Канады политической истории Квебека сыграл и другой, ныне почти забытый историк, уроженец острова Мартиника Робер Рюмильи (1897–1983). Это самый плодовитый историк Французской Канады. Достаточно упомянуть его монументальную 41-томную «Историю провинции Квебек», охватывающую события с 1867 по 1946 г., не говоря уже о многочисленных популярных биографиях важнейших политических и общественных деятелей Квебека XIX — первой половины XX в.[18]

После Второй мировой войны, особенно в начале 1960-х — середине 1970-х годов, в период так называемой тихой революции основной тенденцией квебекской историографии в целом стала попытка полностью пересмотреть, если не начать с чистого листа, всю совокупность ключевых событий квебекской истории. Это было в равной степени присуще как историкам-модернистам (1950–1960-е годы), так и историкам-ревизионистам Квебека (1970–1980-е годы). Отсюда понятно присущее этому сорокалетнему периоду почти полное забвение трудов «традиционной школы», столь показательное и для ученых модернистской школы и особенно для представителей ревизионистской школы, несмотря даже на существенное расхождение взглядов на исторический процесс среди ее основных адептов.

В этот период в Квебеке сложились две основные ведущие школы исторической мысли: «монреальская школа» (ученые Монреальского университета — Морис Сеген, Мишель Брюне, Ги Фрего)[19] и «квебекская школа» (историки Университета Лаваля — Жан Амлен, Фернан Уелетт, Марсель Трюдель)[20]. Первая школа испытала определенное влияние Лионеля Гру, тогда как вторая продолжила традицию Томаса Шапэ[21].

В многочисленных постмодернистских и ревизионистских научных исследованиях 1980–1990-х годов вклад «традиционной историографии», казалось, был окончательно предан забвению. Однако на рубеже XX–XXI вв. новейшее поколение квебекских историков, уставшее от изысков модернистов и ревизионистов, вновь обратилось к изучению традиционной историографии, дабы с учетом этого фактора приблизиться к более целостному и объективному пониманию истории Квебека. Поскольку это процесс еще только недавно обозначился, достаточно трудно судить о его инициаторах как о новой сложившейся школе. Тем не менее появление отдельных монографий и коллективных трудов, выполненных именно под знаком постревизионизма — «нового ощущения» истории, свидетельствует о формировании иной парадигмы квебекского исторического сознания[22].

Одним из первых исследователей, обративших внимание на это новое явление в квебекской историографии, стал Рональд Рудин. В его исключительно содержательной и полезной работе «Творить историю в Квебеке» (1998)[23] рассмотрены ключевые моменты и наиболее значимые личности в процессе формирования профессиональной исторической науки в Квебеке. Посвятив две главы беспристрастному анализу исторического наследия историка традиционной школы Лионеля Гру, он, по сути дела, полностью реабилитирует этого знаменитого историка от обвинений ревизионистов за якобы присущие ему антимодернистские взгляды и, наоборот, подвергает резкой, но обоснованной критике представителей современной историографии за их нежелание признать достижения традиционной школы в их манере изложения исторических событий. По мнению Рональда Рудина, именно труды Лионеля Гру можно считать архетипом, т.е. прообразом и основной моделью, франкоканадского исторического повествования, которое было характерно для Квебека до конца 1960-х годов. Так, справедливо считает Рудин, именно Гру удалось первому установить связь между массовой пролетаризацией квебекцев и упадком в аграрной экономике Квебека, а сам этот упадок был следствием британского завоевания Канады в 1760 г. Вина англичан состояла в том, что они монополизировали новые земли и разрушили традиционный сеньориальный строй землепользования, закрыв таким образом Квебеку путь к аграрному росту, обрекая массы квебекцев эмигрировать в промышленные центры Новой Англии[24].

Рудин акцентировал внимание на четырехтомной работе Гру «История Французской Канады», подчеркнув, что если два первых тома, посвященных истории Новой Франции, рассматривали события той эпохи в традиционной манере, то 3–4 тома, трактующие период британского колониального господства, носили поистине современный характер, отдавая приоритет политическим факторам, что в те годы можно было рассматривать как вполне модернистский подход. В этом отношении это действительно была новаторская работа в Квебеке середины XX столетия[25].

Ревизионисты напрасно отказались видеть в Лионеле Гру первого профессионального историка Квебека, считает Рудин. Если бы они внимательно читали его исторические труды, то быстро бы убедились, что он, как и его последователи, да и большинство историков других стран, стремился найти точку равновесия между применением новых научных методов в понимании прошлого и практическим использованием этого для улучшения понимания истории в обществе его времени. Они убедились бы также в том, что профессия историка реально существовала в Квебеке уже в первые десятилетия XX в.[26]

Последующее поколение «ревизионистов» слишком расширительно трактовали понимание процессов индустриализации и урбанизации Квебека и в определенной степени выдавали желаемое за действительное. Присущие им слишком узкопонимаемая концепция объективности и излишняя профессионализация способствовали образованию разрыва между собственно изучением истории учеными и ее объяснением для широкой публики. Именно поэтому, считает Рудин, у молодых историков-постревизионистов и возникло вполне обоснованное желание преодолеть или хотя бы существенно сократить этот искусственный разрыв между исторической памятью и историей, как наукой.

Работа Рудина не осталась незамеченной, и, видимо, не без ее влияния в самом начале XXI в. почти одновременно были опубликованы исторические труды, прямо посвященные анализу исторических идей Лионеля Гру. Таковыми стали монографии Жерара Бушара «Два каноника. Противоречие и двойственность в мысли Лионеля Гру», Фредерика Буали «Национальная мысль Лионеля Гру» и Мари-Пиер Люно «Лионель Гру. Миф о пастыре»[27].

Бушар в попытке дать новое изображение Гру всячески подчеркивает противоречивый характер этого ведущего мыслителя первой половины XX в. Исходя из того, что Гру был прямым отражением квебекского общества, существовавшего в двойной зависимости: в политическом плане от Великобритании и федеральных властей, а в интеллектуальном — от идей французской консервативной мысли и религиозного влияния Ватикана, Бушар считает его эталоном раздвоенной мысли, неспособной примирить миф и разум. Однако его претензии к Гру не выглядят убедительными без учета фактора времени. Ибо так называемые противоречия Гру, которые Бушар считает главной особенностью его мышления, не маргинальной, а центральной чертой, не дополнительной, а структурной составляющей[28], на самом деле вовсе не носят структурного характера, а в должном временном контексте они вообще выглядят нормально для мыслителя, писавшего более полувека тому назад.

Согласно Бушару, Гру якобы было присуще два противоположных и взаимоисключающих ощущения истории: с одной стороны — это ортодоксальный историк с приматом религиозного над мирским, с крестьянскими семейными традициями, с другой — мыслитель, способный на резкие перемены и даже на разрыв с прежними приоритетами, а иногда даже поступающий как радикальный ревизионист, способный отказаться от некоторых догм прошлого в трактовке таких значимых явлений, как британское покорение, восстание 1837–1838 гг., истоки и сущность Канадской конфедерации[29]. Консерватизм и модернизм самым удивительным образом проявлялись в словах и деяниях Гру, считает Бушар. С одной стороны — это защита унаследованной еще от Ф.-К. Гарно концепции «выживания», с другой — не менее настойчивая поддержка реальной социально-экономической программы, требуемой временем[30]. Бушар справедливо отмечает, что Гру верил в демократию, но осуждал и презирал посредственных политиков, выполнявших волю тогдашней олигархии — большого бизнеса и финансовых кругов[31]. Но в этом нет никаких противоречий, а только констатация здравого смысла. Столь же смехотворны поиски симпатий к фашизму, или элементов антисемитизма в воззрениях Гру.

Не совсем верно обвинение Гру в антилиберализме. Да, он всегда был убежденным консерватором, но никогда не выступал против либеральной экономики. Его антилиберализм проявился скорее в политическом или философском плане, ибо Гру всегда отдавал приоритет коллективному перед индивидуальным, поскольку справедливо считал, что только в национальном коллективе возможен расцвет индивидуума. Он персонифицировал нацию, понимая ее как индивид и делая из этого основной принцип объяснения миропорядка. Как человек глубоко верующий Гру всегда выступал против разделения религиозного и мирского, считая, что католицизм в Квебеке должен быть основой социального порядка. По его мысли, католицизм, французский язык и национальные традиции как раз и составляли национальную индивидуальность Квебека, что вполне соответствовало персоналистской концепции нации-личности.

Интересно трактуется Бушаром и отношение Гру к событиям тихой революции 1960-х годов. С одной стороны, это явление выглядело для него, как практическое воплощение в жизнь личных планов и замыслов, с другой — он смутно осознавал опасности, таящиеся в столь быстро меняющемся Квебеке: подрыве католической веры, утрате роли церкви в духовной сфере, он не доверял лидерам тихой революции, опасался влияния США в ущерб традиционным связям с Францией[32]. Именно поэтому в своем последнем труде «Дороги будущего» (1964) столь отчетливо проявилось его откровенно критическое отношение к «тихой революции»[33].

Другой исследователь, Буали, выбирает более определенный аспект в творчестве Гру — его национальное мышление. С самого начала он подчеркивает непреходящее значение Гру для интеллектуальной истории Квебека. Все франкоканадцы, независимо от их идеологических предпочтений, признавали его бесспорное прямое или косвенное влияние на подавляющее число его соотечественников на протяжении более половины столетия. Именно Гру побудил квебекское правительство действовать в качестве национального государства. Буали приводит в качестве примера высказывания важнейших политиков Квебека, свидетельствующие, что они в равной мере и независимо от их идеологических разногласий справедливо видели в этом человеке одного из важнейших рупоров нужд и чаяний Французской Канады. Так, премьер-министр Квебека Рене Левек считал, что Гру преподал урок практического и просвещенного патриотизма и посеял семена независимости в душах квебекцев. Другой видный политик, долгое время бывший главным редактором газеты “Le Devoir”, а затем председателем Либеральной партии Квебека, Клод Райан охарактеризовал Гру как духовного отца современного Квебека. Все, что произошло нового и примечательного в Квебеке за эти несколько лет, несло отпечаток отца Гру. Тридцать лет спустя, в 1996 г. Риан подтвердил, что Гру — это своеобразный памятник, к которому нужно относиться со справедливостью и благодарностью[34].

В его концепции исторической эволюции франкоканадского народа 1760 год служил специфическим водоразделом между нормальным развитием квебекского общества до британского покорения и аномальной ситуацией его существования в условиях британского колониального господства. В этом смысле он рассматривает и дату образования Канадской конфедерации в 1867 г. как второе покорение франкоканадцев. Ибо для него конфедерация в идеале была результатом договора между двумя народами — франкоканадцами и англоканадцами, но ее дух был неоднократно нарушаем одной из договаривающихся сторон, явно стремившейся к единообразию и унитарности. Согласно мысли Гру, Канадская конфедерация стала победой индивидуализма а ля Дарэм и поражением коллективистского идеала, присущего Французской Канаде[35].

На рубеже 1940–1950-х годов Гру, стремясь научно обосновать и правильно охарактеризовать экономическую проблему франкоканадцев, использовал выражения «новое покорение» и «второе покорение». Это было связано прежде всего с ускоренной индустриализацией Квебека, проходившей помимо воли основной массы квебекцев и без их активного участия, поскольку руководящую роль в этом процессе играл иностранный капитал. По мысли Гру, это второе покорение было еще более опасным, чем первое, поскольку оно подрывало прежний ритм жизни, вызывало массовую пролетаризацию масс и их концентрацию в городских беднейших кварталах, способствовало росту нищеты, обесцениванию человеческого капитала, хаосу 1929 г., утрате веры в национальную идентичность и творческий потенциал франкоканадской нации. Виновником всего этого, считал Гру, был американский капитал. Уже в 1920-х годах он был встревожен американским нашествием в экономику Квебека, считая, что британский империализм уступил место американскому. И это касалось не только сферы экономики, но и культуры в самом широком смысле этого слова. Основанная на чисто материальной концепции счастья и проявлявшая полное безразличие к подлинным непреходящим ценностям, американская культура оказывала презрение к человеческой личности[36].

Как считает Буали, Гру опасался не военной мощи США, а образа жизни, импортируемого в Канаду. Именно американская культура представляла реальную опасность для выживания франкоканадской нации. Этот американский молох коснулся самых сокровенных сторон жизни национального организма: кинематограф, радио, телевидение, пресса воплощали в себе американский способ жизни и оказывали прямое пагубное влияние на традиционный образ мысли во Французской Канаде. Поэтому Гру постоянно предостерегал франкоканадцев от опасности внедрения в Квебеке американской культуры. В целом исследование Буали еще раз показывает, что национальные идеи Гру возникли не на пустом месте, именно потому они и оказались столь живучими и преемственными в совершенно иной конъюнктуре последующих поколений.

И, наконец, в работе Люно, основанной на исследовании многообразной корреспонденции Гру, делается оригинальный вывод, что этот талантливый мыслитель своим трудом добился признательности скорее простых франкоканадцев, чем политических властей. И это действительно так. Именно поэтому ему удалось стать не только бесспорным лидером интеллектуальной мысли своей эпохи, но и пастырем всего народа Квебека.

При чтении этой работы создается впечатление, что Гру был не противоречивым мыслителем, а скорее искусным хитрецом. В своих мемуарах он выглядит всего лишь как игрушка в руках провидения, тогда как на самом деле он, как паук, непрерывно плел свою паутину, приобретая облик народного пророка. Пессимизм Гру, проявившийся в течение 1930-х годов, свидетельствовал не об уменьшении его популярности, как считает Люно, а о несогласии Гру с курсом консервативных и традиционных лидеров того времени за их непонимание национального чувства квебекцев, именно как коллектива. Образно говоря, он напоминал кучера, беспрестанно погонявшего свою лошадь, которая, по его мнению, слишком медленно продвигалась вперед.

В те годы, по мнению Гру, в Квебеке создалась очень благоприятная конъюнктура для появления национального лидера, могущего придать нации уверенности в себе и в будущем Французской Канады. Экономический кризис подтверждал крах либерализма, угроза коммунизма стала реальной и для Северной Америки. В такой наэлектризованной обстановке вовсе неудивительно, что приход к власти в Квебеке Мориса Дюплесси означал для Гру продвижение именно в желаемом направлении[37]. Но ожидания Гру не оправдались — Дюплесси оказался типичным циничным политиком, каковых во Французской Канаде было немало. Вот как высказался сам Гру по этому поводу: «Режиму Дюплесси, долгому, слишком долгому, протяженностью в 28 лет, суждено было стать режимом продолжающейся медиократии». Но не нужно обвинять дюплессизм во всех бедах Французской Канады. Не с этой даты начинается удушение свободы мысли. При режиме Александра Ташеро квебекцы не думали более свободно. Дюплесси саботировал великие ожидания 1936 г. И до него другие политики разрушали столь же дорогие надежды, сковывали самые лучшие изначальные вдохновения Квебека. После поражения партии Национальный союз на выборах 1960 г. к власти в Квебеке пришли новые молодые силы. И Гру выражал надежду, что к ним вполне могли бы присоединиться национально мыслящие элементы старой гвардии, затем поколение 1930-х годов, которое никогда не простило Дюплесси надругание над их надеждами[38]. Разве это пессимизм?

Весьма интересный и новаторский подход к оценке исторического вклада Гру содержится в работе Люсии Ферретти, опубликованной еще в 1983 г. в форме брошюры и воспроизведенной двадцать лет спустя в таком традиционном общественно-политическом органе Французской Канады, как “Аксьен насьональ”[39]. Автору не только удалось проанализировать наиболее значимые произведения Гру и его конституционную позицию по национальному вопросу, но и охарактеризовать его концепцию истории Квебека от британского покорения 1760 г. до образования Канадской конфедерации в 1867 г. По мнению Гру, это был договор между двумя народами, благодаря которому франкоканадцы обрели свое национальное государство с четко очерченными границами его территории. Ферретти подчеркивает близость и влияние Гру на «монреальскую школу», критикуя сторонников последней за определенный пессимизм, присущий их видению истории Французской Канады.

В работе Жоселин Летурно «Идти в будущее: история, память, самобытность в современном Квебеке»[40] подчеркивается необходимость в меньшей степени подвергать прошлое анализу, а стремиться лучше и понятнее рассказать о нем, как это было характерно для лучших работ «традиционной школы»[41]. Он призывает историков выйти за депрессивные параметры повествования, поскольку в истории Квебека были события не только пессимистического, но и оптимистического свойства. Летурно призывает революционизировать квебекскую историческую память и выйти из господствующих до сих пор параметров национального повествования, где полностью доминирует классический триптих: нищета — меланхолия — переплавка[42].

Летурно наметил две задачи: переопределить отношение между предками и наследниками и перестать рассматривать Квебек как недоношенного ребенка. По сути дела этот автор призывает выйти за тесные рамки национальной истории, не способной якобы охватить изменяющие реалии франкоквебекской коллективности. А это уже чистой воды презентизм, т.е. адаптация истории под современность.

Эти идеи Летурно получили свое дальнейшее развитие и в его более популярной работе — «Квебек, квебекцы: протяженность исторического пути» и в самом последнем острополемическом труде «Чего же реально хотят квебекцы? Обзор национального замысла во (французском) Квебеке прежде и теперь»[43]. В последнем труде Летурно рассмотрел не только самые насущные проблемы истории Квебека, связанные с эпохой Новой Франции, британским покорением 1760 г., народным восстанием 1837–1838 гг., образованием Канадской конфедерации, тихой революции 1960-х годов, но и дал исчерпывающую интерпретацию фактам недавнего прошлого и настоящего Квебека, включая референдум о суверенитете 1995 г. и последующие события, вплоть до 2006 г.

Ему удалось по-новому осветить подлинную роль и влияние на события тихой революции ее основных протагонистов: Жана Лессажа, Рене Левека и Пьера-Элиота Трюдо[44]. Не менее интересна и его характеристика психологического климата в момент второго референдума по вопросу о суверенитете Квебека, а также интерпретация его результатов. Летурно справедливо полагает, что квебекское общество — более жизнеспособно, чем общество в современной Франции. Благодаря своему историческому опыту Квебек гораздо успешнее, чем Франция, интегрирует новых эмигрантов во франкоязычную среду и противостоит вызовам англосаксонской мондиализации[45]. Его прогноз ближайшего будущего Квебека, как и все подобные сценарии, грешит схематичностью, но главное — он оптимистичен. Опираясь на основной тезис Фернана Дюмона, высказанный в его поучительной книге «Генезис квебекского общества», что только интегральное осознание своей идентичности открывает культуре доступ к политике, Летурно приходит к обоснованному выводу: «Национальное сознание не ведет фатально ни к национализму, ни к национальному суверенному государству»[46]. Поэтому Квебек в качестве самобытного общества может развиваться в рамках более крупного государственного образования именно как нация и проводить политику, присущую независимому государству.

Более преемственная картина прослеживается в труде другого представителя новой волны в квебекской историографии — Жозеф-Ивона Терио «Критика американскости. Память и демократия»[47]. Этот автор критикует «американскость», т.е. принадлежность к единой американской культуре, отличной от изначально европейского франкоканадского идеала. По его мнению, эта теория слишком связана с духом радикальной современности, а потому предлагает неадекватное отношение к прошлому. Ее приверженцы склонны искать понимание квебекского общества не в его истории, а в континентальной принадлежности Квебека ко всей Америке. И это различие не заключается только в бинарном противопоставлении духовной культуры Европы и преимущественно материалистической Америке. Такая антиномия составляла сердцевину франкоканадской парадигмы, которая противопоставляла духовную миссию Французской Канады англо-американскому материализму, но такое толкование отделяет не Европу от Америки, а, скорее, разные подходы к постижению современности[48].

Терио тоже выступает за преодоление разрыва между историей и памятью. Он упрекает историков-ревизионистов за их отказ от «понятной истории» в пользу социально-экономической «объяснительной истории», тогда как в других странах Запада, наоборот, наблюдается возврат к событийной и политической истории. По его мнению, радикальная концепция современности, присущая ревизионистской школе, вовсе не так уж нейтральна, поскольку ведет к маргинализации памяти. «У франкоязычных квебекцев есть память, — считает он, — а у их историков ее нет»[49]. Этой проблеме посвящена целая глава под парадоксальным названием — «История без памяти, память без истории». Он обоснованно утверждает, что квебекская историография страдает амнезией, поэтому нужно восстановить в памяти политическую традицию, идущую от поколения к поколению.

Интересные размышления о форме постревизионистского ощущения квебекской истории выдвигаются в труде Жака Бошемена «История сверх нужного. Нечистая совесть квебекских суверенистов»[50]. Этот автор сразу же открыто заявляет о своем политическом приоритете — защите суверенитета Квебека. Он упрекает историков-ревизионистов за их недоверие к присутствию истории в современности, поскольку, по их мнению, франкоканадская история должна быть закамуфлированной, дабы не мешать утверждению суверенитета. Однако, считает Бошемен, желание суверенистов стереть следы франкоканадской памяти означает отказ от себя самих.

В период тихой революции 1960-х годов историки пытались внушить квебекцам необходимость дистанцироваться от традиционных консервативных франкоканадцев. В 1980–1990-х годах эта критика еще более усилилась, стирая последние следы, оставленные историей. Однако, справедливо рассуждает Бошемен, никакая общность не может построить свое коллективное представление, отказываясь от самой себя. Эта франкоканадская традиция несет в себе коммюнотарные элементы, полезные сегодня для становления этики социальной солидарности. Более того, уместность суверенности уменьшается по мере того, как ее защитники удаляются от коммюнотарного определения квебекской нации. В этом отличие Бошемена от Бушара, который, наоборот, стремится минимизировать коммюнотарный фактор.

Вслед за выдающимся квебекским социологом Фернаном Дюмоном[51] Бошемен считает, что нужно беречь элементы коммюнотарности франкоканадцев: взаимопонимание, чувство справедливости, приветливость, столь жизненно необходимые для защиты их этики социальной солидарности.

Большой научный и познавательный интерес представляет монография Жан-Филиппа Уоррена «Социологическая вовлеченность. Социологическая традиция франкоязычного Квебека, 1886–1955 гг.»[52]. Один из лучших представителей нового постревизионистского направления, Уоррен справедливо отмечает, что предыдущее поколение исследователей оказалось неспособным правильно оценить смысл ощущения социологов прошлого, предложив деформированное понимание истории квебекской социологии. Он опровергает мнение П.Э. Трюдо, Ж.-Ш. Фалардо и М. Фурнье, что до 1945 г. в Квебеке якобы не было социологии. Полагая, что квебекская социология развивалась не по пути прогресса, а, скорее, в процессе размышления между тем, что есть, и тем, что должно быть. Она, считает он, может быть правильно понята только внутри христианского видения миропорядка, которое преобладало в Квебеке с конца XIX до середины XX в. Отсюда центральный вывод — именно церковь была мотором развития квебекской социологии.

Два квебекских автора Е.-М. Менье и Ж.-Ф. Уоррен в работе «Выйти из “Великого затмения”. “Персоналистский” горизонт тихой революции»[53] подробно разбирают не совсем обычный аспект предпосылок «тихой революции», связанный с христианским персонализмом.

Наконец, два коллективных труда как бы подводят предварительный итог рассуждений по поводу новой парадигмы в историческом сознании Квебека. Прежде всего это — коллективный труд «Идеи ведут Квебек. Эссе об ощущении истории» под редакцией Стефана Келли[54]. Это своего рода библия для нового направления в современной квебекской историографии, о чем недвусмысленно свидетельствует вынесенное в подзаголовок его сущностное определение — “sensibilité historique”. Один из его участников “возмутитель спокойствия” Дональд Рудин, статьей которого открывается этот сборник, так определяет один из основных тезисов нового историографического направления в Квебеке: «…именно опыт “обычных” людей, представленный в доступной манере, может восстановить связь между историком и широкой публикой»[55]. Постревизионисты совершенно справедливо критикуют представителей ревизионистской школы за очевидную неблагодарность по отношению к предшественникам, за то, что «такой подход оставлял в тени целые разделы нашей исторической реальности и ограничивал доступ современников к лучшему пониманию их прошлого»[56].

Сам Келли объясняет сущность «нового ощущения» истории как новаторский способ понимания прошлого Квебека, критикуя как историков-модернистов с их претензией на современность, так и историков-ревизионистов, рассматривавших Квебек как изначально почти полностью современное по сравнению с остальной Америкой общество. Новое поколение историков-постревизионистов, как называет их Келли, по-новому ощущают свое прошлое, поскольку хотят понять настоящее, внимательно рассматривая утопии и идеалы, которые воодушевляли предшествующие поколения квебекцев. Один из авторов труда так понимает характер нового направления: «…это поколение “детей второго ватиканского собора” обращается к прошлому не для того, чтобы укрыться в теплом и комфортабельном месте, а дабы обрести утраченный смысл, который стал бы в определенном смысле гарантом ценностей, рекомендованных в грядущем будущем»[57].

Авторы этого сборника, несомненно, хотят установить более плодотворный диалог с прошлым, засвидетельствовать свое уважение тем, кто им предшествовал в интеллектуальном труде, пересмотреть прошлое Квебека в свете более понятных для широкой публики толкований. В отличие от модернистов или ревизионистов, которые возвели амнезию, или забвение прошлого, в ранг идеологии, постревизионисты, наоборот, искренне хотят примириться с давним и недавним прошлым Французской Канады. В этом смысле упреки в их адрес в том, что, критикуя тихую революцию, они будто бы «плюют в суп»[58], отрицая ее позитивные результаты и прежде всего демократизацию системы образования, не справедливы по существу. Дело не в супе, считает Келли, а в многочисленных поварах того периода, которые полностью оккупировали все место, оставив новому поколению только крохи.

Опубликованный совсем недавно под редакцией Дамиен-Клода Беланже, Софи Купаль и Мишеля Дюшарм коллективный труд «Идеи в движении: Перспективы интеллектуальной и культурной истории Канады»[59] расширяет границы рассмотрения этой проблематики до масштабов всей Канады. Это, пожалуй, очевидное признание необходимости отойти от исторически сложившегося шаблона «двух одиночеств», когда представители Французской Канады и Английской Канады развивались как бы в вакууме, вольно или невольно игнорируя взаимные достижения и проблемы, стоящие перед исторической наукой в Канаде. Это ярко отразилось в параллельном существовании двух специализированных исторических журналов: “La Revue d’histoire de l’Amérique française” и “The Canadian Historical Review”, вплоть до настоящего времени не объединяющих, а разъединяющих профессиональных историков Канады.

Данный труд, собравший вместе лучших представителей двух национальных общин, несомненно, свидетельствует о стремлении к единству, к необходимости по-новому взглянуть на события канадской истории. Так, видный англоканадский историк Рамсей Кук подводит итоги развития интеллектуальной истории Канады, отдавая должное достижениям двух национальных историографий, и приходит к довольно оптимистическим выводам в отношении перспектив данного направления[60]. С новым призывом сделать историческое исследование более доступным для широкой публики вновь обращается Жослин Летурно[61]. Необходимость бережного отношения к предшественникам и творческого осмысления исторических традиций подчеркивает Пьер Трепанье[62]. Совершенно новый подход об отношении современного ученого не только к собратьям по ремеслу, но и прежде всего к обществу, в котором он живет, высказывает англоканадский ученый А.Б. Маккилоп, акцентируя внимание на различной трактовке термина “Public Intellectual” в американской, британской и англоканадской исторической традиции[63].

Подводя итоги, следует отметить, что возникновение новейшего направления в квебекской историографии, весьма удачно охарактеризованного, как «новое ощущение истории», безусловно, свидетельствует о начале качественно нового этапа в развитии исторической науки в Квебеке. Стремление приблизить историю к простому человеку следует понимать как ее демократизацию и как давно назревшую необходимость отказа от слишком узкопонимаемого в прошлом профессионализма. Есть все основания полагать, что недавно наметившаяся и стремительно набирающая рост и значимость в интеллектуальных кругах и среди широкой публики новаторская позиция молодого поколения квебекских историков окажет позитивное влияние и на историческую науку всей Канады, реально способствуя сближению двух канадских наций.