«Нет, свобода не там»: славянофильский образ Америки

В.В. Носков

Интерес к Америке как к философско-исторической проблеме родился в России одновременно с рождением самобытной русской философии. «Работа русской мысли и русского сознания естественно зачалась в то время, — писал известный историк, — когда, после долгого периода европеизма, наполнившего царствование Екатерины и Александра, начался у нас возврат на самих себя, родилось чувство национальности, чувство государственной и народной самостоятельности. Они и вызвали сознательное отношение к самим себе и другим». Эта «работа мысли» нашла тогда выражение в форме так называемого славянофильства, представлявшего «первое в России самостоятельное умственное движение»[1]. С момента его зарождения Америка заняла важное место в сознании русских мыслителей.

Далекая заокеанская страна привлекала интерес прежде всего своей исторической молодостью, что позволяло сопоставлять путь ее развития с российским, открывая в них черты сходства и различия. Америку, как и Россию, противопоставляли дряхлеющей Европе, находя в ее опыте, наряду с собственным, одну из возможных альтернатив будущего исторического развития[2]. Необходимо иметь в виду, что проснувшийся в России интерес к философии сразу же определился как «типично романтический интерес к философии истории»[3]. Философия славянофильства зарождалась «прежде всего как философия истории»[4]. Философия истории составляла «стержень всего славянофильского учения»[5]. Поэтому и феномен Америки рассматривался славянофилами именно в философско-исторической перспективе.

Один из первых исследователей этого духовного явления писал: «славянофильство появилось у нас как естественная и неизбежная реакция против рабского европейничанья и создано было по-преимуществу двумя условиями: во-первых, разочарованием в возлагавшихся на Европу надеждах, сопровождавшимся критикой начал европейской мысли и жизни, и отрицанием пригодности этих начал для русской цивилизации: во-вторых, потребностью в идеале, на котором могла бы остановиться русская душа»[6]. Русский публицист подчеркивал: «Славянофильство есть в сущности не что иное, как выражение русского народного мировоззрения, очищенного и возведенного до его идеалов, это — самосознание Русского народа»[7]. Таким образом, духовные поиски славянофилов стали важнейшим этапом в процессе поиска «русской идеи».

Один из наиболее известных мыслителей русского зарубежья полагал, что славянофильство «еще сыграет значительную роль в создании будущей России»[8]. Однако, как указывал один из последователей этого идейного направления, «борьба духа и плоти, ярко изображенная Хомяковым в “Семирамиде”, продолжается и до сего дня. И в этом случае Славянофильство — явление мировое»[9]. Сам термин «славянофильство» довольно условен и может служить лишь для обозначения широкого комплекса разнообразных идей, выдвинутых достаточно разными во всех отношениях мыслителями. Каждый из них, отличаясь оригинальностью и независимостью мышления, демонстрировал различные подходы к одним и тем же проблемам, что можно увидеть и на примере их отношения к Америке.

В своих рассуждениях русские славянофилы опирались на высшие достижения тогдашней западноевропейской мысли — германскую классику и французский романтизм. В связи с этим представляется полезным напомнить некоторые характерные высказывания наиболее известных представителей этих философских направлений об Америке. Во многих случаях мы обнаружим затем поразительные совпадения и глубинное созвучие между идеями, выдвинутыми мыслителями столь разных стран. Один из основоположников философии истории французского романтизма, Ж. де Местр еще в 1797 г., производя сравнение Французской и Американской революций, категорически высказался против ссылок на пример Америки, заявив: «Я не знаю ничего столь выводящего из терпения, как похвалы, которыми награждают это дитя в пеленках: пусть оно вырастет»[10]. Еще «не пришло время приводить ее в пример», продолжал он, тем более, что я «не только совершенно не верю в устойчивость американского правления, но и особые учреждения английской Америки не внушают мне никакого доверия». Вместе с тем де Местр отмечал, что в ходе своей революции американцы «построили, а отнюдь не уничтожили все до основания, как французы»[11].

Другой яркий представитель французского романтизма, Ф.Р. Шатобриан, относил открытие Нового Света к числу величайших событий всемирной истории нового времени[12]. В 1791 г. он совершил путешествие в Америку, а в дальнейшем уже никогда не упускал происходящее там из виду. США были для него прежде всего страной, возвращающей Франции «революцию, которую та поддержала своим оружием». Набор первоначальных представлений, с которыми французский аристократ прибыл на противоположный берег Атлантики, выглядел так: «Зыбкость королевской власти в Европе, причина которой — этот новый мир; гибель старого общества в юной Америке; республика неведомого типа, возвещающая преображение человеческого духа»[13]. По прибытии он оценил, как на своих «просторах, раскинувшихся позади узкой полоски чужой цивилизации», американцы, это «могучее племя превращает пустоши в цветущие сады»[14]. Однако, оговаривался Шатобриан, человек «вроде меня, который прибыл в Соединенные Штаты, исполненный преклонения перед народами древности», не мог не испытать разочарования, «наблюдая неравенство состояний, бесчестность, царящую в банках и игорных домах»[15].

Французскому наблюдателю «бросается в глаза одна грустная вещь – быстрое вырождение таланта от эпохи первых американских смут до наших недавних событий». «Одиночество, в котором оказались американцы, повлияло на их натуру», отмечал в связи с этим Шатобриан. Поэтому самое большое разочарование ожидало его в духовной сфере. По убеждению Шатобриана, «не следует искать в Соединенных Штатах того, что отличает человека от других тварей, того, что сообщает ему бессмертие и украшает его жизнь», поскольку «словесность новой республике неведома. Американцы заменили умственную деятельность практической». Им доступны «только механика да точные науки, потому что у точных наук есть материальная сторона». Поэтому «в Америке нет литературы как таковой, литературы в собственном смысле слова; там имеется литература прикладная, служащая различным нуждам общества». Поэзия и воображение, этот «удел горстки бездельников, рассматриваются в Соединенных Штатах как ребячество». Литература, уточнял Шатобриан, «при всей ее посредственности, представлена несколькими романистами и поэтами, заслуживающими упоминания». Однако «американские романисты: Купер, Вашингтон Ирвинг – вынуждены искать критиков и читателей в Европе». Судьба английского литературного языка в Америке печальна: он «креолизировался, провинциализировался, варваризировался, но не приобрел среди девственной природы новой мощи». Правда, нельзя было вменять американцам в вину их «равнодушие к искусствам: не до того им было. Заброшенные по различным причинам на пустынную почву, они занялись сельским хозяйством и торговлей»[16].

В специальном разделе, озаглавленном “Опасности, грозящие Соединенным Штатам”, Шатобриан указывал, что США “возникли и развивались благодаря своей оторванности от других стран”. Там, вдали от Старого Света “население Соединенных Штатов пока еще не простилось с одиночеством: свою свободу оно обрело в пустынях”. Самую главную проблему он видел в том, что “интересы северных, южных и западных штатов расходятся; это общеизвестно; союз их может распасться”. По его представлениям, вообще “трудно превратить в отечество совокупность штатов, которые не имеют ни общей религии, ни общих интересов”, “произойдя в разное время из разных источников”. Помимо того, в Америке “начинает забирать власть корыстолюбие; стремление к наживе становится национальным пороком”. Страна утрачивает “любовь к независимости, ибо любовь эта не зиждется на нравственном чувстве, но проистекает из жажды наживы”. На огромных просторах Америки “образуются кочевые сообщества”, которые “всюду насаждают дух предпринимательства”, а в ее городах “царит холодный, жестокий эгоизм”. Считается, что в США все равны, продолжал Шатобриан, но “это совершенно неверно”. Американские нувориши, эти “знатные плебеи стремятся к кастовости, идя вспять по пути просвещения, сделавшего их равными и свободными”. В связи с этим он обращал внимание на развлечения этих “полудикарей, которых может рассмешить разве что смерть”. “Огромная разница состояний — еще более серьезная угроза духу равенства”, – писал Шатобриан далее.

Но самое удивительное он видел в том, что одновременно с “выплескивающимся наружу неравенством состояний и появлением аристократии” в Америке сохранялось “внешнее стремление к равенству”. Еще одна угроза, по его мнению, заключалась в том, что после завоевания независимости США в основном наслаждались миром и покоем. Отсюда – “многочисленность населения и богатства со всеми неудобствами, вытекающими из такого избытка богатства и населения”. Но нравам “свободного общества”, “пристал мир, сдерживаемый войною, и война, сдобренная миром. Рано или поздно американцы расстанутся с оливковым венком: оливы не растут на их берегах”, предупреждал он. “В общем и целом Соединенные Штаты производят впечатление не метрополии, а колонии; у них вовсе нет прошлого, нравы же их рождены законами”, заключал Шатобриан и выносил свой приговор: “Прочное общество им, кажется, не суждено”[17].

Как религиозный мыслитель и горячий сторонник возрождения христианства в форме обновленного католичества, Шатобриан затронул также вопрос, привлекавший особое внимание русских искателей истины: “Среди современных сектантов есть такие, которые, предвидя несбыточность своих теорий, примешивают к ним, дабы сделать их более приемлемыми, слова о нравственности и религии; они думают, что, за неимением лучшего, для начала нам следует принять за образец идеальную посредственность американцев; они забывают о том, что американцы собственники, и собственники рьяные, а это несколько меняет дело”. В связи с этим он категорически заявил: “Я буду рад уйти из жизни прежде, чем мне выпадет счастье стать американцем”[18].

Несколько страниц в разделе “Географическая основа всемирной истории” своей “Философии истории” посвятил Америке Гегель. “Америка всегда была и все еще продолжает быть, – писал он, – бессильной в физическом и духовном отношениях. Ведь после того как европейцы прибыли в Америку, туземцы стали мало-помалу гибнуть от дуновения европейской деятельности. В Североамериканских Соединенных Штатах все граждане суть потомки европейцев, с которыми туземцы не могли смешаться, но были оттеснены ими”. И так как “первоначальная нация исчезла или почти совершенно исчезла, деятельное население происходит преимущественно из Европы, и то, что совершается в Америке, исходит из Европы”. Гегель видел в североамериканской цивилизации определенные положительные черты, отметив, в частности: “Для тех, которые хотят усиленно работать и не нашли средств для этого в Европе, в Америке несомненно открывается поле деятельности”. В Северной Америке “мы видим преуспеяние, вызываемое как ростом промышленности и возрастанием народонаселения, так и гражданскими порядками и прочной свободой”. Помимо того, США представляли собой “пример существующей много лет республиканской конституции”. “Всеобщая охрана собственности” возведена там в ранг национальной политики. Однако именно в этом, указывал Гегель, выражалась и “основная характерная черта, заключающаяся в стремлении частных лиц к наживе и к прибыли, в преобладании частных интересов, причем к общему стремятся здесь лишь для достижения собственных выгод. Конечно, существуют правовой порядок, формальные законы, но эта формальная законность существует без честности”[19].

Протестант Гегель так же, как и католик Шатобриан, хотя и с иных позиций, затрагивал важнейший для русских мыслителей религиозный вопрос, причем в самом чувствительном для них аспекте. США, напоминал он, — страна “преимущественно протестантская, хотя вообще в ней существует много сект”. Но если, с одной стороны, протестантская церковь “порождает имеющее существенное значение доверие, то, с другой стороны, именно благодаря этому в ней имеет значение момент чувства, которое может переходить в самый разнообразный произвол”. У каждого, с этой точки зрения, может быть “свое собственное мировоззрение, а следовательно, и своя собственная религия. Этим объясняется распадение на столь многие секты, которые доходят до крайних пределов безумия”. Этот “полный произвол” становится возможным потому, что “церковь не является чем-то в себе и для себя существующим и обладающим субстанциональною духовностью и внешней организацией, но то, что относится к религии, истолковывается по благоусмотрению. В Северной Америке господствует необузданнейшая дикость всяких фантазий и отсутствует то религиозное единство, которое сохранилось в европейских государствах”, утверждал Гегель[20].

Серьезное внимание он уделил также государственному устройству США, рассматривая его в свете своей теории государства. “Что же касается политики в Северной Америке, – писал Гегель, – то общая цель еще не определилась как нечто само по себе постоянное, и еще не существует потребности в прочной солидарности, потому что настоящее государство и настоящее правительство возникают лишь тогда, когда уже существует различие сословий, когда богатство и бедность становятся очень велики и когда возникают такие отношения, при которых огромная масса уже не может удовлетворять свои потребности так, как она привыкла. Но это напряженное состояние еще не угрожает Америке”, подчеркивал он, так как она постоянно может в значительной степени использовать исход, заключающийся в колонизации, и множество людей непрерывно устремляются в равнины, по которым протекает река Миссисипи. Благодаря этому средству устраняется главный источник недовольства и обеспечивается дальнейшее существование нынешнего буржуазного строя. Поэтому нельзя сравнивать Североамериканские Соединенные Штаты с европейскими странами”. Лишь “тогда, когда в Северной Америке, как в Европе, прекратится простое увеличение числа земледельцев, жители, вместо того чтобы стремиться на поля, позаботятся о развитии городской промышленности и транспорта, образуют компактную систему гражданского общества, и у них появится потребность в органическом государстве”[21].

Итоговые выводы Гегеля сводились к следующему: “Америка есть страна будущего, в которой впоследствии, может быть… обнаружится всемирно-историческое значение; в эту страну стремятся все те, кому наскучил исторический музей старой Европы”. А пока “Америку следует исключить из тех стран, которые до сих пор были ареной всемирной истории. То, что до сих пор совершалось там, является лишь отголоском старого мира и выражением чужой жизненности, а как страна будущего она здесь вообще нисколько не интересует нас; ведь в истории мы имеем дело с тем, что было, и с тем, что есть, – в философии же не с тем, что только было, и не с тем, что еще только будет, а с тем, что есть и вечно есть — с разумом, и этого для нас достаточно”[22]. Суждения классика германского идеализма, как и соображения французских романтиков вызвали отзвук в произведениях русских мыслителей, о чем наглядно свидетельствуют их собственные размышления об Америке.

Много внимания заатлантической республике уделял уже один из основоположников славянофильства, И.В. Киреевский. Касаясь его взглядов, историк русской философии отмечал, что “в философско-исторических концепциях того времени проблема Америки вообще ставилась очень часто”[23]. В “Обозрении русской словесности 1829 года”, высоко оценив заслуги Н.И. Новикова в деле просвещения России, Киреевский писал далее: “Замечательно, что почти в то же время другой типографщик, более славный, более счастливый, типографщик Франклин, действовал почти таким же образом на противоположном конце земного шара; но последствия их деятельности были столь же различны, сколь Россия отлична от Соединенных Штатов”[24]. Продолжая сравнение двух стран, он указывал: “Из всего просвещенного человечества два народа не участвуют во всеобщем усыплении: два народа, молодые, свежие, цветут надеждою: это Соединенные Американские Штаты и наше отечество”. Но, добавлял русский мыслитель, “отдаленность местная и политическая, а более всего односторонность английской образованности Соединенных Штатов всю надежду Европы переносят на Россию”[25].

Два года спустя, в одной из наиболее известных своих статей Киреевский отмечал черты сходства между двумя странами: “Старое просвещение связано неразрывно с целою системою своего постепенного развития, и, чтобы быть ему причастным, надобно пережить снова всю прежнюю жизнь Европы. Новое просвещение противуположно старому и существует самобытно. Потому народ, начинающий образовываться, может заимствовать его прямо и водворить у себя без предыдущего, непосредственно применяя его к своему настоящему быту. Вот почему и в России и в Америке просвещение начало приметно распространяться не прежде восемнадцатого и особенно в девятнадцатом веке”[26]. Киреевский писал это в период своих европейских увлечений и недостаточной информированности о реальном положении дел в Америке. С начала 1830-х годов, после Июльской революции во Франции и вмешательства западных держав в русско-польский конфликт, ситуация начала меняться. В эти годы в России постепенно распространялось общее разочарование в Европе, которое дополнялось начинающимся разочарованием и в Америке, демонстрировавшей первые результаты своего самобытного развития. Этому способствовал как нараставший поток критической литературы о заатлантической республике, шедший из Европы, так и первые самостоятельные исследования о США, опубликованные в России[27]. Большое значение имела, в частности, публикация в 1836 г. известной статьи А.С. Пушкина “Джон Теннер” с критикой американской демократии.

Неудивительно поэтому, что в статье, написанной в этот период (1845), Киреевский выносил суровый приговор современной ему Америке. “Казалось, – писал он, – какая блестящая судьба предстояла Соединенным Штатам Америки, построенным на таком разумном основании, после такого великого начала! И что же вышло? Развились одни внешние формы общества и, лишенные внутреннего источника жизни, под наружною механикой задавили человека. Литература Соединенных Штатов, по отчетам самых беспристрастных судей, служит ясным выражением этого состояния”. “Огромная фабрика бездарных стихов, без малейшей тени поэзии”, “совершенное бесчувствие ко всему художественному; явное презрение всякого мышления, не ведущего к материальным выгодам; мелочные личности без общих основ”, “наружное уважение к внешней стороне законов при самом наглом их нарушении; дух сообщничества из личных выгод… при явном нарушении всех нравственных начал”, – вот что, по его мнению, характеризовало новую страну за океаном. А “в основании всех этих умственных движений, полагал Киреевский, очевидно лежит самая мелкая жизнь, отрезанная от всего, что поднимает сердце над личною корыстью, утонувшая в деятельности эгоизма и признающая своей высшей целью материальный комфорт со всеми его служебными силами”. “Нет! – заключал русский мыслитель. — Если уже суждено будет русскому за какие-нибудь нераскаянные грехи променять свое великое будущее на одностороннюю жизнь Запада, то лучше хотел бы я замечтаться с отвлеченным немцем в его хитросложных теориях; лучше залениться до смерти под теплым небом в художественной атмосфере Италии; лучше закружиться с французом в его порывистых, минутных стремлениях; лучше закаменеть с англичанином в его упрямых, безотчетных привычках, чем задохнуться в этой прозе фабричных отношений, в этом механизме корыстного беспокойства”[28].

В канун решительного столкновения России с Западом, 15 октября 1853 г., Киреевский писал А.И. Кошелеву: “Пример Американских Штатов… ничего не доказывает. Это не государство, а случайное совокупление нескольких разнородных масс, беспрестанно готовых распасться. Они держаться только тем, что не пришли к самосознанию”. Такое состояние стало следствием того обстоятельства, что “правительство в них не может захватить власть над религией потому, что у них нет одной религии. Взаимное противоречие многих религий составляет условие их независимости”[29]. Русский мыслитель не испытывал доверия к “государству, слепленному из разнородных кусков, как Соединенные Штаты”. США представляли для него лишь случайный “слепок разногласных народностей”[30]. В конечном итоге у Киреевского сложилось в целом отрицательное отношение к североамериканской республике, во многом совпадавшее с преобладающими тогда в России настроениями. Его неприятие вызывала прежде всего американская атмосфера “корыстного беспокойства”, в которой происходил прогрессировавший упадок руководящих “нравственных начал”.

Другой родоначальник славянофильства, А.С. Хомяков, тоже довольно критически воспринимал США, хотя и по несколько иным причинам. В своих записках о всемирной истории (1838—1852) он напоминал, в частности, о судьбе американских индейцев, “которых европейцы теперь вытеснили из Соединенных Штатов”[31]. «Кочевые народы Северной Америки, — писал Хомяков, — говорят просвещенным американцам: “Мы вашего посещения не желаем, потому что вы уже нас ограбили и хотите отнять последний клок земли, на которой мы живем»»[32]. Он затронул также не менее острую и всегда вызывавшую интерес в России негритянскую проблему: “Россия называет своею славою и радостью правнука негра Ганнибала, тогда как свободолюбивые проповедники равенства в Америке отказали бы ему в праве гражданства и даже брака на белолицей дочери прачки немецкой или английского мясника”[33].

Русский мыслитель резко осуждал тип человека, избегавшего общения с себе подобными, поскольку “его побуждения телесны: святыня мысли для него исчезла, а с нею и святыня слова, чудного храма, созданного для мысли”. Примером для него в данном случае служил знаменитый американский пионер: “таковы в наш век выходцы жизни европейской и образованности европейской, удаляющейся из границ Соединенных Штатов или Канады в дикую степь за бесконечную реку (Миссисипи) или в кочевье краснокожих звероловов”[34]. “Любовь словесного общения”, отмечал Хомяков, – “вот разгадка многих явлений, непонятых еще учеными мира”. Но именно этого дара лишен переселенец, который “ходит скватером в пустыне Миссисипи”[35]. Вообще же “великий материк Америки”, считал он, был открыт для того, чтобы стать “поприщем кровожадного бездушия народов германо-романских и раздражительного эгоизма народов кельто-германских”. В его представлении “Америка есть земля великих движений народных без разумных начал, бедствий народных, которые превосходят все, что было в других частях света, разъединенности почти невероятной и одичалости упавшего человека”. Здесь все “в беспорядке, все без смысла и положительного очерка, все без отрады для человечества и науки. Америка не имеет отдельного значения для филолога и историка”, заключал Хомяков[36].

В статье, написанной на рубеже 1840—1850-х годов, он охарактеризовал США как “государство, признающее себя за простое или, лучше сказать, торговое скопление лиц и их естественных интересов”. Такому государству русский мыслитель отказывал в праве заниматься воспитанием своих граждан, хотя и Североамериканские Штаты, признавал он, “не дозволили бы воспитательного заведения с явно безнравственною целью”[37]. Помимо того, говоря о пользе соединения в одном государстве способностей разных народов, Хомяков указывал на “смешение голландских поселений с массою английских колоний за Атлантическим океаном: от него многие штаты получили особенный характер, который до сих пор составляет едва ли не лучшую сторону Северо-Американской республики”[38]. Несмотря на появление некоторых положительных оценок, в целом Хомяков продолжил критику Америки, перенося акцент на слабость духовных начал в ее цивилизации.

Третий из “отцов-основателей” славянофильства, Константин Сергеевич Аксаков, исходил из полной противоположности России и Америки, видя в них два различных варианта того будущего, которого могло ожидать человечество. В передовой статье газеты “Молва” от 4 мая 1857 г. он отмечал: “Для Америки имя Россия знаменует крайнюю ей противоположность, но в то же время самобытное, юное государство, которому, вместе с нею, принадлежит будущее мира”[39]. Как полагал К.С. Аксаков (передовая “Молвы”, 6 июля 1857 г.), по происхождению “Северо-Американские Соединенные штаты есть совершенное создание Европы; это те же англичане, несмотря на то, что находятся в Америке”. Он продолжил традиционную для русской общественной мысли критику рабовладения в США, заметив тут же: “Образованная Америка смотрит на негров как на животных”[40]. Этот сюжет затрагивался также в номере газеты от 24 августа 1857 г. “Труд есть долг человека, есть его нормальное состояние на земле”, — писал К.С. Аксаков. – Но не всем, однако, людям дан удел вольного труда. Мы видим, например, в Америке негров, работающих скованными руками, совершающих тяжелый невольный труд”[41].

Как отмечал его биограф, “и молодая Америка весьма мало симпатична нашему пламенному ненавистнику всего непохожего на Россию и русские порядки. У него даже хватает ослепления усматривать неполноту в американской гражданской свободе”. Несмотря на очевидную полемичность такой оценки, можно согласиться, что по существу она достаточно верно отражала позицию К.С. Аксакова. В его статье “Об основных началах русской истории” политическое устройство США изображалось таким образом: «В Соединенных Штатах вместо живого народа государственная машина из людей. Отношения там становятся политическими: мир и спокойствие основаны не на любви, а на взаимной выгоде. Как ни блестящ внешний порядок, но блеск его наружный; как ни строен он кажется, но это строй машины, как ни кажется он свободен, но это свобода – личный взаимно-ограниченный произвол. “Нет, свобода не там”», – заключал К.С. Аксаков[42]. Эта тема была продолжена в заметках по поводу первого тома “Истории России” С.М. Соловьева. “Республика, — писал К.С. Аксаков, — есть попытка народа быть самому Государем, перейти ему всему в Государство; следовательно, попытка бросить совершенно нравственный свободный путь, путь внутренней правды, и стать на путь внешний, государственный. Самое крайнее выражение такой попытки, самое гибельное огосударствление народа видим в Америке, в Соединенных Штатах; там это гибельное огосударствление народа может иметь место, потому что там нет ни природной связи единородности, ни воспоминаний местных, ни преданий, ни единства веры”[43].

Итоги своим размышлениям об Америке К.С. Аксаков подвел в посмертно опубликованной статье, в которой он писал об европейских колонизаторах Америки: “С помощью своего предприимчивого ума и отважной деятельности они явились среди чужих народов просвещенными зверями, употреблявшими преимущество своего просвещения на страшные дела”. “Туземные народы в лице своих завоевателей увидали просвещение, но не умягчившее души, а лишь придавшее утонченность и победоносную силу насилию и коварству”. Вспомните, призывал русский публицист, “обращение европейских колонистов с туземцами, наконец, современных демократов американских, содержащих у себя целые заводы негров”. Для него “Северо-Американские штаты — колония Западной Европы”, в которой “материальные успехи заняли умы всех”. В Америке процветает “могущественное государство, продолжал К.С. Аксаков, но Северо-Американские штаты являют только крайнее ожесточение европейского недуга, для которого в Америке уже нет смиряющей его родной почвы, ни чувства народности, ни исторического предания. Условное устройство взаимных политических отношений заменило здесь вполне чувство любви. Северо-Американские штаты — это великолепное общество-машина”[44].

“Там, где начало личности принято за основание, тот, в ком оно не признано, является существенно униженным,” – констатировал русский мыслитель. И “всего сильнее выразилось это начало в Соединенных Штатах Северной Америки”. В Европе, отмечал он, сохранилось еще немало добрых побуждений, которые умеряли “жестокость эгоистического начала; но в Соединенных Штатах нет никаких подобных неудобств. Самая почва их — почва новая, чужая. Вся составленная из выходцев, свободная даже от племенных связей, не знающая даже дней первоначальных, даже не народ, Северная Америка вся насквозь проникнута эгоистическим, холодным началом и вся представляет обширную общественную сделку людей между собою, лишенную всякой любви, сделку спокойную, крепкую, ибо основанную на себялюбивом расчете”. Нигде, считал К.С. Аксаков, “нет такого полного признания этой личности в каждом, как в общественной сделке Северной Америки; нигде нет такой страшной деятельности, устремленной, главное, на выгоду, как в Северной Америке; и зато нигде нет такого страшного эгоизма, такого бездушного тиранства и унижения себе подобных, как в Северной Америке, разводящей и продающей людей, искалеченных общественною сделкою, людей, не признаваемых людьми, несчастных негров”. “Самое сильное проявление начала личности и условности, самую резкую противоположность началу общины и свободе жизни представляет в наше время Северная Америка. Это великолепное общество-машина”, повторял он, добавив: “Не таково, конечно, призвание человека. Духовные потребности живут в нем и не падут в борьбе с материальным смыслом”[45]. К.С. Аксаков рисует еще более мрачную картину происходившего за океаном, чем его предшественники, делая упор на коренной противоположности двух стран, особенно в области государственного и общественного устройства. Американское “общество-машина”, “наружный блеск” которого скрывает “жестокость эгоистического начала”, противопоставляется им не столько российским, сколько общечеловеческим духовным началам.

Еще больше внимания уделял Америке его младший брат, Иван Сергеевич Аксаков, единственный долгожитель среди славянофилов, имевший возможность дольше всех следить за ее развитием. Его представления отличаются наибольшим разнообразием, а их длительная эволюция представляет особый интерес. Первые впечатления И.С. Аксакова, навеянные чтением Ч. Диккенса, были резко отрицательными. “Описание Америки очень интересно, хотя и видна национальная ненависть, – писал он родителям 5 ноября 1844 г. – Как отвратительны Соединенные Штаты, эти гнилые плоды Европы на чужой почве, эти преждевременно перезревшие дети”[46]. Однако необходимо иметь в виду, что эта оценка касалась так называемой цивилизованной Америки. Относительно Америки как далекого неосвоенного континента молодой И.С. Аксаков сохранял широко распространенные в России того времени романтические представления. Сообщая брату о своем нежелании быть чиновником (письмо от 24 ноября 1845 г.), он, в частности, добавлял: “Не далее, как вчера вечером, мне хотелось быть капустником, сапожником, далеко, далеко, в Кременчуге, в Алешках, черт знает где, туда, на край света, в Американские девственные леса”[47].

В своих оценках США И.С. Аксаков поначалу следовал за старшим братом, на которого он прямо ссылался в издаваемой им газете “День” (17 марта 1862 г.): “Америка, по замечанию К.С. Аксакова, можно сказать, отравилась духом государственности”[48]. Итог своим первоначальным представлениям о заокеанской республике И.С. Аксаков подвел в статье “Об отсутствии духовного содержания в Американской народности” (“День”, 30 января 1865 г.), написанной в связи с приближавшимся окончанием Гражданской войны в США. Эту войну он охарактеризовал как “Северо-американскую междоусобную резню или, вернее, Северо-американское взаимное кровопускание”, удивляясь той “животной энергии, которую проявила Америка в этой борьбе. Мы со своей стороны не знаем ничего нравственно-безобразнее этой борьбы и ничего поучительнее этого безобразия”, – добавлял он[49]. “Война Северных Штатов с Южными, — продолжал И.С. Аксаков, — своими размерами как в боевых снарядах, так и в количестве жертв – превосходит все доселе известные войны; — вполне достойна Америки. Это какое-то остервенение, какая-то оргия братоубийства, к которой приспособлена вся роскошь цивилизации”. В связи с этим он вопрошал: “как способны уживаться дикость и свирепство с цивилизацией?” Едва ли не первым из русских мыслителей И.С. Аксаков обратил внимание на то, что проблемы освобождения негров “не составляют настоящего повода к войне”. Суть дела, полагал он, заключалась, “стало быть, в сохранении самой политической организации”[50]. В другой статье (“День”, 1 мая 1865 г.), указав на “разорение Американским Севером помещиков Американского Юга”, И.С. Аксаков определил междоусобный конфликт в США как войну “за принцип насильственной федерации”[51]. Американская война за независимость, писал он, “первая поколебала старый Европейский мир практическим приложением к жизни идей политической свободы, равенства и федеративного республиканского устройства”. С тех пор мир преобразился, а “Америка стала классической страной свободы”. Нам «явилось в другом полушарии государство — не государство, а какая-то “юная”, “могучая” держава, без всяких старообразных государственных форм, без политических преданий», “без религии, без народности”; “разнороднейший и разнообразнейший сброд, сложившийся, на основании взаимного договора, в гражданское общество, чуждое всех известных доселе законов гражданской и социальной формации, всех европейских сословных общественных наслоений и поставившее себе знаменем: неограниченную свободу личности!” Однако принцип личной свободы, указывал русский мыслитель, “лишенный нравственного содержания, оказался поставленным из чисто материальных побуждений, обратился лишь в средство к достижению личного материального благосостояния”. Американцы, заключал автор, являются “народностью без всякого религиозного и вообще духовно-нравственного содержания”. “Истина духовная, – полагал он, – есть там у каждого своя, у каждого про себя, и договор весь основан на взаимном соглашении противоречащих истин, – т.е. на взаимном отрицании истины!” Поэтому “взятые все вместе, как Америка, они не имеют религии: их вера, их душа вся в материальных интересах, для которых личная свобода есть только средство. Вся деятельность духа устремлена только в одну сторону — к материальному благосостоянию”. Это общество ничего “не принесло, кроме машин и товаров, кроме механических, кроме вещественных улучшений. Искусство, наука, философия – не удел Северной Америки, это не по ее части”. И поскольку там открыт полный “простор личному эгоизму, материальное благосостояние, материальные мотивы жизни — вот настоящее знамя Союза”[52]. А теперь, предупреждал русский мыслитель, “они почувствовали в себе инстинкт политической силы”. В Америке рождается “новое громадное государство”. “Но если оно явится, то будет чудовищнее, чем какое бы то ни было государство, ибо здесь государством будет весь народ”. Самое же опасное в том, что “этот новый исполин-государство бездушен – и, основанный на одних материальных основах, погибнет под ударами материализма”. Впрочем, философски замечал И.С. Аксаков, “кто знает, какие новые неожиданности готовит нам история и человеческая природа!”[53].

Европейская революция 1848—1849 гг. окончательно похоронила надежды русских мыслителей на Европу как наиболее передовую цивилизацию своего времени, все более ориентируя их внимание в сторону Америки. Поворот в русской общественной мысли относительно Соединенных Штатов ускорила Крымская война, представлявшая собой совершенно особый момент в духовной и интеллектуальной истории России[54]. США, сталкивавшиеся на мировой арене с теми же противниками, что и Россия, стали единственной державой, поддержавшей ее в те тяжелые годы. Это обстоятельство отмечал, в частности, И.С. Аксаков[55]. Трагический опыт Крымской войны стимулировал размышления об исторических судьбах России вообще и об ее отношениях с Соединенными Штатами, в частности. Изменение международной обстановки привело к небывалому прежде сближению двух стран, которое сопровождалось переосмыслением русских представлений об Америке. Формированию нового образа Америки способствовала прежде всего внешнеполитическая ситуация, в которой оказались в этот период обе страны. Вмешательство европейских держав в события, связанные с польским восстанием 1863 г., ставило Россию перед угрозой возрождения крымской коалиции. В не менее опасной ситуации находились тогда и США, которым угрожало вмешательство тех же держав в конфликт между Севером и Югом. Беспрецедентное русско-американское сближение достигло своей кульминации в конце 1860-х годов.

Эти обстоятельства самым непосредственным образом сказались на трансформации взаимных представлений русских и американцев друг о друге и, в частности, на позиции поздних славянофилов. Как полагал один из них, генерал-майор Р.А. Фадеев, имея в виду Европу и выражая широко распространившееся в 1860–1870-е годы мнение, “исторические русские интересы такого свойства, что для их осуществления никто не протянет нам руку”[56]. Поэтому “единственный возможный союзник в свете, не враждебный историческим задачам России, – Америка”[57].

Очень показательна в этом смысле эволюция взглядов И.С. Аксакова, который, в зависимости от состояния русско-американских отношений, сначала от критики перешел к пропаганде положительного образа Америки, а затем вновь вернулся на прежние позиции. Уже в год выхода статьи “об отсутствии” у американцев духовности на страницах аксаковского “Дня” стали появляться сочувственные упоминания о фактах идейного влияния Америки на Европу и о тех “неутомимых добытчиках истины, которых число растет с каждым годом и которые ищут восстановить порванную связь церковного предания с православным Востоком”[58]. Как отмечалось позднее в его новой газете “Москва” (16 апреля 1868 г.), за океаном православная церковь каждый год приобретает “новых чад и новых приверженцев” – именно “там, в свободных Американских Штатах, где основались и общества и периодические издания в видах изучения восточного христианского вероисповедания и сближения с греко-российскою церковью”[59]. После триумфальной миссии капитана Г.В. Фокса в Россию в редакционной программе “Москвы” (1 января 1867 г.) И.С. Аксаков задавал риторический вопрос: “Упоминать ли еще о сближении России с Америкой – сближении не дипломатическом и не правительственном, но чисто общественном? А между тем один призрак этого сближения, которым правительство обязано обществу, может сослужить нам службу важнее многих дипломатических комбинаций”[60]. А в номере от 17 января 1867 г. он утверждал уже прямо противоположное тому, что говорил за два года до того: “Северо-Американцы, без сомнения, не суть только англичане в другом государстве; они суть народ, и народ весьма богатый духовно, так же как и вещественно”[61].

Разбирая вопрос о чешской эмиграции (“Москва”, 16 сентября 1867 г.), И.С. Аксаков отмечал: “Америка с давних пор служила обетованною землей для всех несчастных, удрученных в старой Европе”. Он указывал на то “широкое поприще для свободного труда, какое представляет всякому пришельцу Америка”. Теперь Америка для него — “новый неведомый мир”, где развертывается “могучий процесс промышленного развития и свободного обогащения, не знающего ни канцелярий, раздающих право на труд, ни отеческих попечений ограниченной бюрократии”[62].

В номере “Москвы” от 2 июля 1868 г. И.С. Аксаков упомянул об Америке как “обетованной земле” для ирландцев, где они смогли обрести финансовую силу для успешной борьбы против Англии[63]. Русский публицист, как свидетельствует передовая статья от 15 августа 1868 г. в другом его издании, “Москвич”, приветствовал вовлечение США в решение столь важного для России Восточного вопроса. “Североамериканские Соединенные Штаты, — писал он, — внимательно следят за событиями, совершающимися в восточных окраинах Средиземного моря”; “они предлагают свободный путь через Дарданеллы; они ревниво смотрят на планы Западной Европы, связанные с Суецким перешейком. Мы, впрочем, готовы искренно приветствовать такой новый оборот заатлантической политики. Вмешательство Северо-Американского народа в дела Турецкой империи может принести за собой только благодетельные последствия для ее христианских подданных”[64].

Вернувшись после долгого перерыва к издательской деятельности, И.С. Аксаков по-прежнему не оставлял американскую тему без внимания. В частности, в номере своей новой газеты “Русь” от 14 февраля 1881 г. он приводил сообщение из “Истории Соединенных Штатов” Э. Лабулэ (1855-1866; русский перевод 1870 г.) о мерах по “ограждению общественной нравственности”, проводимых американцами без оглядки на мнение “просвещенной Европы”[65]. В номере от 29 августа 1881 г. приводился другой пример из американского опыта: “В Соединенных Штатах Америки, ввиду предстоявшей эмансипации негров, заранее, предупредительно озаботились устройством для них десятков тысяч школ”, чтобы “нравственно подготовить их к восприятию свободы, к пользованию своими новыми правами”[66].

И.С. Аксаков опирался на американский опыт также в полемике с доморощенными либералами, некритически использовавшими заимствованные из западной политической лексики понятия для обозначения явлений российской действительности. “В Америке, – указывал он в газете “Русь” от 21 марта 1881 г., – демократ значит консерватор, республиканец – либерал!.. Одним словом, понятия о либерализме и консерватизме, взятые от жизни абстрактно и возведенные на степень доктрины, ускользают от всякого точного определения и представляются у нас лишенными всякого смысла. С этими отвлеченными понятиями мы никак не поймем живого, практического значения этих слов в Англии, во Франции, в Германии, в Америке”[67].

Начавшееся в 1880-е годы охлаждение в русско-американских отношениях сопровождалось резким изменением тональности высказываний об Америке в публицистике И.С. Аксакова. В газете “Русь” от 20 февраля 1882 г., например, он писал, продолжая полемику с русскими либералами: «Заметим уж кстати, что в Северо-Американской республике, где “культура” достигла высшей степени своего развития, а “правовые порядки” представляются идеалом даже и для доктринеров либерализма в самой Западной Европе, “хищение” доросло до таких размеров, пред которыми почти бледнеют хищения российские, возведено на степень такого могущества, пред которым бессильна верховная власть»[68]. В номере газеты от 15 февраля 1883 г. И.С. Аксаков, со ссылкой на французский журнал, указывал, что американский “конгресс стал замкнутым поприщем грубых политиканов, и лучшие люди удаляются от публичной политической деятельности”. “Когда партия достигла власти, — читаем дальше во французском журнале, — нельзя же не вознаградить тех, кому она обязана победой!” Таково “совершенно логическое требование управления – на борьбе партий основанного, — заключал русский публицист, — требование, получившее в Америке полное себе применение, достигшее абсурда, открытого гражданского разбоя”[69]. В последние годы существования аксаковской “Руси” Америка представала на ее страницах исключительно в отрицательном свете. 15 сентября 1883 г. газета сообщала о развернувшейся в США антирусской агитации по поводу еврейской проблемы[70]. С тех пор этот вопрос на долгие годы стал камнем преткновения во взаимоотношениях двух стран. В конце 1883 и в начале 1884 г. И.С. Аксаков опубликовал также две статьи, направленные против “торговой монополии американцев на русских островах Восточного океана”[71]. Как он полагал (“Русь”, 15 июля 1884 г.), США “не прочь были бы хоть сейчас захватить все наше Тихоокеанское побережье и всю область Амура”[72].

Описав круг, мысль И.С. Аксакова вернулась на те критические позиции, из которых исходили при оценке Америки ранние славянофилы. Первым из мыслителей этого круга он посвятил североамериканскому государству специальное сочинение. Отдав должное заатлантической республике в момент максимального сближения между Россией и США, он добавил немало черной краски к тому ее многоцветному образу, который начал утверждаться в русском национальном сознании с конца XIX в. Североамериканское общество представало в его описании как сочетание “дикости” и “цивилизации”. В числе первых И.С. Аксаков предложил более объемный и трезвый взгляд на Гражданскую войну в США, подчеркнув ее “нравственно-безобразные” аспекты. Вопреки преобладавшей в России эйфории по поводу “борьбы за свободу негров” он предвидел истинные результаты победы предпринимательского Севера. Формировавшиеся за океаном “гражданское общество” и “правовое государство” представлялись им в качестве весьма сомнительных идеалов, как, впрочем, и другие либеральные ценности. И.С. Аксаков отмечал также тот угрожающий характер, который на его глазах приобретала внешняя политика США, особенно на Тихом океане. В конечном же итоге он предвещал материалистическому американскому обществу погибель под “ударами материализма”, т.е. под воздействием порожденных им же исторических сил. Проповедь последнего славянофила не осталась незамеченной за пределами России, в том числе в США. “Не только славянские, но английские и американские газеты посвящают Аксакову свои столбцы”, – сообщал автор одного из посвященных ему некрологов[73].

Говоря о вкладе славянофилов в формирование русского образа Америки, необходимо иметь в виду как общую эволюцию их взглядов, так и события эпохи, в которой им довелось жить. Именно исходя из собственных общефилософских позиций и в тесной привязке к проблемам своего времени, основоположники самобытной русской мысли давали оценки американскому феномену. Преобладающим был критический настрой, хотя это не мешало русским мыслителям отдавать должное тем или иным достижениям американцев как в материальной, так и в духовной сфере. Общими для всех были традиционные объекты критики — те аспекты американской действительности, которые подвергались практически всеобщему осуждению в интеллектуальных кругах Старого Света: жестокая политика относительно индейцев, рабовладение, материализм, бездуховность. Однако главным здесь было не то, что подвергалось критике, а как, с каких позиций, в какой форме, с какой целью. Критика Америки развивалась в постоянном сопоставлении с историческим опытом собственной страны. Такой прием позволял сформулировать на контрасте те духовные идеалы, которыми должно было руководствоваться русское общество в процессе дальнейшего развития. Это был вклад в самопознание России не менее, чем в русское познание Америки. Комплекс “американских” идей славянофилов становился важнейшим компонентом складывавшегося национального самосознания, представляя материал для сравнения и набор оценочных критериев, позволявших лучше понять самих себя. Но тот же комплекс славянофильских представлений об Америке имеет и самостоятельный интерес, способствуя более серьезному пониманию глубинных основ и многих характерных черт своеобразной американской цивилизации.